Перечень учебников

Учебники онлайн

СЕМИЛЕТНЯЯ ВОЙНА – ПОДАВЛЯЮЩАЯ СИЛА АНГЛИИ И ЗАВОЕВАНИЯ ЕЕ НА МОРЯХ, В СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ, ЕВРОПЕ И В ИНДИЯХ – МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ: БИНГА ПРИ МЕНОРКЕ, ХОУКА И КОНФЛАНСА, ПОКОКА И Д'АНИЕ В ОСТ-ИНДИИ

О настойчивости, с какою добивались заключения мира главные участники войны за Австрийское наследство, можно судить по тому, что многие из вопросов, возникших перед ними, и особенно касавшиеся самих споров, из-за которых началась война между Англией и Испанией, не были поставлены определенно. Кажется, как будто бы державы боялись обсуждать как следует дела, которые заключали зародыши будущих ссор, чтобы это обсуждение не продлило войны. Англия заключила мир потому, что иначе падение Голландии было бы неизбежно, а не потому, что она настояла на своих притязаниях по отношению к Испании, заявленных ею в 1739 году, или отказалась от них. Вопрос о праве беспрепятственной навигации в ост-индских морях, свободной от всяких обысков, остался неразрешенным, так же, как и другие связанные с этим вопросы. И не только это, но и границы между английскими [c.313] и французскими колониями в долине Огайо (Ohio) близ Канады и на материковой стороне полуострова Новая Шотландия остались столь же неопределенными, как были и раньше. Было ясно, что этот фиктивный мир не мог быть долговечным; и если Англия и спасла им Голландию, то поступилась приобретенным ею господством на море. Истинный характер борьбы, скрытый на время континентальной войной, был раскрыт так называемым миром; хотя формально и погашенное, состязание в сущности продолжалось во всех частях света.

В Индии Дюпле, не будучи больше в состоянии атаковать англичан открыто, старался подорвать их влияние вышеописанной уже своей политикой. Ловко вмешивая в распри соседних владетельных раджей и расширяя при этом свое собственное влияние, он к 1751 году достиг быстрыми шагами политического господства в южной части Индии – стране, почти столь же обширной, как и сама Франция. Получив титул набоба, он занял теперь место между туземными владетельными раджами. “Политика, носившая только коммерческий характер, была в его глазах заблуждением; для него не было среднего пути между завоеванием и оставлением страны”. В течение того же года дальнейшие уступки туземцев в пользу Франции распространили владычество ее на обширные области к северу и востоку, обнимавшие весь берег Ориссы, и сделали Дюпле правителем трети Индии. Для прославления своих триумфов, а также, может быть, в согласии со своей политикой производить впечатление на умы туземцев, он основал теперь город и воздвиг там колонну для увековечения своих успехов. Но такая деятельность его внушила директорам компаний только беспокойство, и вместо посылки подкреплений, которых он просил у них, они побуждали его к мирному образу действий… Около этого же времени Роберт Клайв, тогда еще только двадцатишестилетний молодой человек, начал проявлять свой гений. Успехи Дюпле и его союзников начали чередоваться с неудачами: англичане, под главным руководством Клайва, стали поддерживать туземных противников Франции. Индийская компания в Париже слишком мало интересовалась политическими планами Дюпле и встревожилась при уменьшении дивидендов; начались переговоры с Лондоном, окончившиеся отозванием Дюпле в Европу; английское правительство, говорили тогда, [c.314] поставило это отозвание непременным условием сохранения мира. Через два дня после отъезда Дюпле, в 1754 году, его преемник подписал договор с английским губернатором, всецело поправший его политику и поставивший условием, чтобы ни та, ни другая компании не вмешивались во внутреннюю политику Индии и чтобы все владения, приобретенные в течение войны в Карнатике, были возвращены Великому Моголу. То; что Франция уступила по этому договору, составляло, по размерам территории и по населению, целую империю, и французские историки с огорчением заклеймили эту уступку эпитетом позорной… Но как могли удержать французы в своей власти страну, когда английский флот отрезал доступ к ней так горячо желавшихся ими подкреплений?

В Северной Америке за объявлением мира последовало возобновление агитации, которая показывала глубину чувства и тонкость понимания положения дел со стороны колонистов и местных властей обеих сторон. Американцы стремились к своим целям с упорством их расы. “Нет покоя для наших тринадцати колоний, – писал Франклин, – пока французы владеют Канадой”. Сопернические притязания на центральную незаселенную страну, которую с достаточной точностью можно назвать долиной Огайо, влекли за собою, в случае успеха англичан, военное отделение Канады от Луизианы, тогда как с другой стороны, занятие Францией области, лежавшей между двумя окраинами их признанных владений, заперло бы английских колонистов между Аллеганскими горами и морем. Такие последствия были очевидны для передовых американцев того времени, хотя все-таки могли зайти еще гораздо дальше, чем мудрейшие из граждан могли предвидеть. Здесь сами собою напрашиваются интересные соображения о том, какое влияние имело бы не только на Америку, но и на весь свет проявление французским правительством достаточного желания, а французским народом – достаточного гения для прочного утверждения их в тех северных и западных странах, на которые они тогда заявляли притязания. Но в то время, как французы на месте видели довольно ясно приближение борьбы и огромное превосходство неприятеля в численности и силах флота, с которым Канаде пришлось бы считаться, их отечественное правительство не понимало ни значения этой колонии, ни факта, что за нее надо [c.315] сражаться; свойства же и привычки французских колонистов, неискусных в политической деятельности и непривычных к инициативе и к проведению мер для защиты своих собственных интересов, не вознаграждали пренебрежения к ним метрополии. Отеческая, централизующая система французского управления слишком приучила колонистов полагаться на метрополию, и они не умели заботиться сами о себе. Правители Канады в ту эпоху действовали как заботливые и способные военные администраторы, делая, что могли, для борьбы с неудовлетворительным состоянием и слабостью колонии; возможно даже, что их деятельность была более состоятельна и целесообразна, чем деятельность английских правителей; но при беспечности обоих отечественных правительств ничто, в конце концов, не могло возместить способности английских колонистов заботиться о себе самостоятельно. Странно и забавно читать противоречивые сообщения английских и французских историков о целях и намерениях государственных деятелей противоположных лагерей в те дни, когда послышались первые завывания бури; простая истина, кажется, заключается в том, что одно из тех столкновений, которые мы признаем теперь неустранимыми, было близко, и что оба правительства были бы рады избежать его. Границы могли быть неопределенными, но английские колонисты не были такими.

Французские правители учредили посты там, где могли, на спорной территории, и именно в течение спора об одном из них, в 1754 году, впервые появляется в истории имя Вашингтона. Другие затруднения возникли в Новой Шотландии, и обе метрополии начали тогда пробуждаться. В 1755 году состоялась бедственная экспедиция Брэддока (Braddock) против форта Дюкень (Duqusene) – ныне Питтсбург – где Вашингтон сдался год назад. Позднее в том же году случилось другое столкновение между английскими и французскими колонистами, близ озера Джорджия. Хотя экспедиция Брэддока должна была отправиться первая, французское правительство также не бездействовало. В мае того же года большая эскадра военных кораблей, вооруженных большею частью en tlatе1, отплыла из [c.316] Бреста в Канаду с трехтысячным отрядом войск и с новым губернатором де Водрейлем (de Vaudreuil). Адмирал Боскауен уже предупредил эту эскадру и ожидал ее близ устьев реки Св. Лаврентия. Открытой войны тогда еще не было, и французы были конечно вправе послать гарнизон в свои собственные колонии; но Боскауену было приказано остановить их. Туман, разделивший французскую эскадру, прикрыл также и ее прохождение; однако два ее корабля были замечены и захвачены английским флотом 8-гo июня 1755 года. Как только весть об этом достигла Европы, так французский посланник в Лондоне был отозван; но все-таки этим еще не последовало объявления войны. В июле сэр Эдуард Хоук был послан в море с приказанием крейсировать между Уэссаном2 (Ushant) и мысом Финистерре и стараться захватывать всякий французский линейный корабль, какой только он увидит на море; к этому были прибавлены в августе месяце еще дальнейшие инструкции: захватывать при каждом возможном случае французские корабли всякого рода – военные, приватиры и коммерческие – и отсылать их в английские порты. До конца года было захвачено триста коммерческих судов, на сумму шесть миллионов долларов, и шесть тысяч французских матросов были в плену в Англии – число, почти достаточное для комплектации десяти военных кораблей. Все это произошло, пока еще сохранялся номинальный мир. Война была объявлена не ранее, как через шесть месяцев после того.

Франция все еще, казалось, подчинялась противнику, но на самом деле она не теряла даром времени и тщательно готовилась к нанесению ему жестокого удара, для чего имела теперь сильные побуждения. Она продолжала посылать в Вест-Индию и Канаду небольшие эскадры или отряды кораблей, тогда как в Брестском адмиралтействе делались шумные приготовления, и на берегах Канала стягивались войска. Англия увидела, что ей угрожает вторжение – угроза, к которой население ее было особенно чувствительно. Тогдашнее правительство, по меньшей мере слабое, было особенно неспособно к ведению войны и легко дало ввести себя в заблуждение в вопросе о грозившей опасности. Кроме того, Англия была озабочена, как всегда в начале войны, не только многочисленностью пунктов, которые должна была защищать [c.317] вдобавок к своей торговле, но также и отсутствием большого числа матросов, рассеянных на торговых судах по всему свету. Средиземноморские интересы поэтому были пренебрежены ею, и Франция, сделав шумные демонстрации на Канале, тихо снарядила в Тулоне двенадцать линейных кораблей, которые отплыли 10-го апреля 1756 года под командой адмирала ла Галиссоньера (la Galissoniere), конвоируя сто пятьдесят транспортов с пятнадцатитысячным отрядом войск, под начальством герцога Ришелье. Неделю спустя армия была благополучно высажена на Менорке, и Порт-Маон был обложен французскими войсками; флот же расположился перед портом для блокады его.

В сущности все это было совершенным сюрпризом для Англии, ибо, хотя у ее правительства и возникли наконец подозрения о приготовлениях французов в Тулоне, но было уже слишком поздно помешать им. Гарнизон не получил подкреплений и насчитывал едва три тысячи человек, из которых тридцать пять офицеров отсутствовали, находясь в отпуске, и между ними губернатор и командиры всех полков. Адмирал Бинг (Byng) отплыл из Портсмута с десятью линейными кораблями только за три дня до выхода французов из Тулона. Шесть недель спустя, когда он был уже близ Порт-Маона, его флот был увеличен до тринадцати линейных кораблей, и с ним было четыре тысячи солдат. Но, как сказано, было уже поздно: серьезная брешь была пробита в стенах крепости за неделю до того. Когда английский флот появился в виду ее, ла Галиссоньер вышел навстречу ему и загородил вход в гавань.

Последовавшее за тем сражение обязано своей исторической славой всецело единственному в своем роде трагическому событию, явившемуся его следствием. В противоположность сражению Мэттьюса при Тулоне, оно дает и некоторые тактические указания, хотя главным образом приложимые лишь к устарелым условиям войны под парусами; но оно особенно связано с Тулонским сражением тем влиянием, которое оказал на несчастного Бинга приговор суда над Мэттьюсом. В течение сражения он неоднократно намекал на осуждение адмирала за выход из линии и, кажется, считал, что упомянутый приговор оправдывает, если не определяет, его поведение. Излагая дело кратко, достаточно сказать, что враждебные флоты, завидев друг друга утром 20-го мая, оказались, после ряда маневров, оба на левом галсе, [c.318] при восточном ветре, лежа к югу – французский флот под ветром, между английским и портом. Бинг начал держать полнее, оставаясь в строю кильватера, а французы предполагали лежать в бейдевинд; так что когда первый сделал сигнал начать бой, то линии флотов были не параллельны, а сходились между собою под углом от 30 до 40 градусов (план VIIа, А, А). Атака, которую Бинг, по его собственному объяснению, рассчитывал исполнить – корабль против противоположного корабля в неприятельской линии – трудно выполнимая и при всяких обстоятельствах, была теперь еще особенно затруднена тем, что расстояние между враждебными арьергардами было значительно больше, чем между авангардами, так что вся его линия не могла вступить в сражение в один и тот же момент. Когда сигнал был сделан, то во исполнение его авангардные корабли англичан спустились и близко подошли к французским, обратившись к их бортам почти носом (В, В) и, следовательно, жертвуя в значительной степени огнем своей артиллерии. Они получили три продольные залпа, серьезно повредившие их рангоут. Шестой английский корабль в авангарде потерял под огнем противника свою фор-стеньгу, вышел на ветер и сдался назад, задержав арьергард линии и свалившись с передним кораблем его. Теперь, без сомнения, было время для Бинга, начавшего бой, подать пример и спуститься на неприятеля точно так, как сделал это Фаррагут при Мобиле, когда его линия была расстроена остановкой переднего его мателота, но, согласно свидетельству флаг-капитана, приговор над Мэттьюсом устрашал его. “Вы видите, капитан Хардинер, что сигнал держаться в линии спущен и что я впереди кораблей Louisa и Trident (которые в строю должны были быть впереди его). Вы не должны требовать от меня, чтобы я, адмирал флота, спустился, как бы вступая в одиночный бой с одним только своим кораблем. Я должен стараться избежать несчастья г. Мэттьюса, пострадавшего от того, что он не удержал своих сил вместе”. Сражение, таким образом, сделалось совершенно нерешительным; английский авангард был отделен от арьергарда и вынес всю тяжесть атаки (С). Один французский авторитет порицает Галиссоньера за то, что он не повернул оверштаг, чтобы выйти на ветер неприятельского авангарда и уничтожить его. Другой говорит, что Галиссоньер отдал приказание об этом маневре, но что последний не мог быть исполнен [c.319] вследствие повреждений такелажа; это однако кажется невероятным, так как единственное повреждение в рангоуте, понесенное французской эскадрой, состояло в потере одного марса-рея, тогда как англичане пострадали весьма сильно. Истинная причина, вероятно, та, которая приведена одним из французских авторитетов в вопросах морской войны, полагающим, что Галиссоньер считал поддержку сухопутной атаки Магона более важным делом, нежели уничтожение английского флота, если в попытке этого уничтожения приходилось рисковать своим собственным. “Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения территориального завоевания или сохранения его, может быть и более блестящей, но менее существенной славе взятия нескольких неприятельских кораблей, и через это более приближался к истинной цели, поставленной войною”3. Правильность этого заключения зависит от взгляда на истинную цель морской войны. Если эта цель состоит единственно в обеспечении одной или нескольких позиций на берегу, то флот делается лишь частью сил армии, имеющею частное назначение и, согласно этому, подчиняет свои действия последней, но если истинная цель морской войны заключается в достижении преобладания над флотом неприятеля, а через это и обладания морем, то тогда враждебные корабли и флоты являются истинными предметами нападения во всех случаях. Проблеск этого взгляда, кажется, освещал рассуждения Морога, когда он писал, что в море нет поля сражения, подлежащего удержанию, и нет пунктов, об обеспечении которых за собою следовало бы заботиться. Если морская война есть война за посты, то действия флота должны быть подчинены атаке и обороне постов; если же ее цель состоит в том, чтобы сломить силу неприятеля на море, отрезывая ему пути сообщения с остальными его владениями, истощая источники его богатства поражением его торговли и добиваясь возможности запереть его порты, тогда предметом атаки должны быть его организованные силы на воде, коротко говоря, его военный флот. Именно следованию этому последнему направлению в своей деятельности, по какой бы причине оно ни было принято, обязана Англия приобретением на море господства, заставившего неприятеля возвратить ей Менорку в конце рассматриваемой [c.320] войны. Франция же, с другой стороны, вследствие усвоения первого взгляда на морскую войну страдала недостатком престижа своего военного флота. Возьмем, для примера, хоть сражение при Менорке: если бы Галиссоньер был разбит, то Ришелье и пятнадцать тысяч его солдат были бы потеряны для Франции, запертые в Менорке, подобно тому, как испанцы в 1718 году были прикованы к Сицилии. Французский флот поэтому обеспечил взятие острова, но министерство и общество так мало сознавали это, что французский морской офицер говорит нам: “Невероятным может показаться, что морской министр, после славного дела при Маоне, вместо того, чтобы уступить настоятельным требованиям просвещенного патриотизма и воспользоваться импульсом, который эта победа дала Франции для восстановления флота, нашел уместным продать корабли и такелаж, которые еще оставались в наших портах. Мы должны будем скоро увидеть печальные последствия этого постыдного поведения со стороны наших государственных людей”4. Ни слава, ни победа не очень явны, но совершенно понятно, что если бы французский адмирал меньше думал о Магоне и воспользовался бы большим преимуществом, данным ему счастливым случаем, для взятия или потопления четырех или пяти неприятельских кораблей, то тогда французский народ раньше бы проникся таким энтузиазмом к флоту, какой проявил слишком поздно в 1760 году. В течение остальной части этой войны французские флоты, за исключением действовавших в Ост-Индии, появляются только как предмет погони неприятеля.

Образ действий французских флотов был, однако, согласен с общей политикой французского правительства, и Джон Клерк был вероятно прав, говоря, что в этом сражении при Менорке проявилась тактика, слишком определенная для того, чтобы можно было считать ее случайной – тактика, оборонительная по самой сущности своей и по своим целям5. Заняв подветренное положение, французский адмирал не только прикрыл Магон, но избрал хорошую оборонительную позицию, необходимо вызывая своего противника к атаке со всеми рис– кованными последствиями ее. Клерк дает, кажется, довольно ясное доказательство, что французские головные корабли, [c.321] после причинения сильных аварий нападавшим на них, коварно сдались под ветер (с), чтобы этим заставить последних снова атаковать с подобными же результатами. Та же самая тактика постоянно повторялась в течение американской войны двадцать лет спустя, и всегда с совершенно одинаковым успехом; и это в такой мере так, что, хотя и не имея формального признания тактики французского флота, мы все-таки можем заключить, что осторожность, экономия, оборонительная война оставались постоянною целью французских властей, основывавшихся, без сомнения, на доводах, высказанных адмиралом этого флота – Гривелем (Grivel):

“В войне между двумя морскими державами, та, которая имеет меньшее число кораблей, должна всегда избегать сомнительных сражений, ее флот должен подвергать себя только таким рискам, какие прямо необходимы для исполнения его непосредственного назначения; он должен или избегать сражения маневрированием или – в худшем случае, если будет вынужден сражаться – обеспечить себя благоприятными условиями. Положение, которое надлежит занять, зависит всецело от силы противника. Да не устанем повторять, что смотря по тому, будет ли Франция слабее или сильнее враждебной державы, она должна следовать соответственно одной из двух стратегий, радикально противоположных между собою и по средствам, и по целям: стратегия большой войны (Grand War) или стратегия крейсерской войны”.

К такому точному определению, данному офицером высокого чина, должно отнестись со вниманием, тем более, что оно выражает твердую политику, преследовавшуюся великою и воинственною нацией; тем не менее позволительно спросить, может ли быть таким образом обеспечена морская сила, достойная этого имени? Логически из принятого положения вытекает, что оно не рекомендует флоту сражения между равными силами, потому что данная потеря для флота слабейшей морской державы была бы чувствительнее, чем такая же потеря для ее противника. “Действительно, – говорит Раматюель, защищая французскую политику, – что значит для Англии потеря нескольких кораблей”? Но следующим неизбежным шагом в этой аргументации является вывод, что лучше не встречать неприятеля. Как говорит другой французский моряк6, уже [c.322] цитированный выше, французы считали несчастьем встречу своих кораблей с неприятельской силой; когда же эта встреча случалась, то они считали своим долгом избегать боя, если возможно было сделать это с честью. Они имели конечные цели большей важности, чем бой с флотом неприятеля. По такому пути нельзя следовать неуклонно годами, без того, чтобы это не отразилось на духе морских офицеров; и этот путь прямо привел к тому, что адмирал, граф де Грасс (Compte de Grasse), не уступавший в храбрости никому из флотоводцев, упустил представлявшийся ему в 1782 году случай разбить английскую эскадру под командой Роднея (Rodney). 9-го апреля этого года, когда де Грасс уходил от преследовавшего его английского флота между Наветренными островами, случилось так, что шестнадцать кораблей противника оказались у него под ветром, тогда как главный флот заштилел у Доминики. Хотя и будучи значительно сильнее этой отделившейся группы кораблей в течение тех трех часов, когда продолжалось такое положение дел, де Грасс не атаковал их и ограничивался только обстреливанием их издали из орудий судов своего авангарда, и его действия были оправданы разбиравшим их морским судом – в котором было много офицеров высоких чинов и без сомнения выдающихся – “как акт благоразумия со стороны адмирала, вызванный конечными задачами его крейсерства”. Три дня спустя он потерпел сильнейшее поражение от того самого флота, которого не атаковал, когда условия тому благоприятствовали, и вместе с этим потерпели неудачу и все конечные цели его крейсерства.

Но возвратимся теперь к Менорке. После сражения 20-го мая Бинг созвал военный совет, который решил, что ничего нельзя было сделать более и что английский флот должен идти к Гибралтару, для защиты его от атаки. У Гибралтара Бинг был сменен адмиралом Хоуком и отозван в Англию для судебного над ним следствия. Морской суд, хотя и совершенно очистил его от обвинения в трусости или в бездействии власти, признал его однако же виновным в том, что он не сделал всего, что было в его силах, для поражения французского флота или для выручки гарнизона в Магоне; и так как военный устав предписывал за такое преступление смертную казнь, без замены ее каким-либо другим наказанием, то суд и счел себя обязанным приговорить его к ней. Король отказал в прощении, и Бинг был расстрелян. [c.323]

Экспедиционный отряд против Менорки вышел из Тулона, пока номинально еще существовал мир. 17-го мая, за три дня до сражения Бинга, Англия объявила войну, и Франция ответила на это 20-гo июня. 28-го сдался Порт-Маон, и Менорка перешла в руки Франции.

Сущность раздоров между двумя державами и сцены, на которых они возникли, довольно ясно указывали на надлежащий театр борьбы. Естественно было, чтобы тогда возгорелась морская война, иллюстрированная большими морскими сражениями и сопровождавшаяся большими изменениями в колониальных и заграничных владениях обеих держав. Но из них только одна Англия поняла истинное положение дел; Франция же опять отвернулась от моря, по причинам, которые будут кратко изложены. Ее флоты едва появлялись в море, и, теряя обладание им, она сдавала противнику одну за другой свои колонии, а с ними и все свои надежды в Индии. В позднейшем периоде этой борьбы она привлекла к союзу с собою Испанию, но только для того, чтобы помочь разрушению внешних владений этой страны. Англия, с другой стороны, оборонявшаяся и питавшаяся через посредство моря, держалась на нем везде с триумфом. Обеспечив безопасность и благосостояние у себя дома, она поддерживала своими деньгами врагов Франции. В конце седьмого года войны королевство Великобритания сделалось Британской империей.

Далеко нельзя быть уверенным в том, чтобы Франция могла без союзника успешно состязаться на море с Англией. В 1756 году французский флот имел шестьдесят три линейных корабля, из которых сорок пять были сами по себе в хорошем состоянии, но в артиллерии их и в других элементах вооружения ощущался недостаток. У Испании было сорок шесть военных кораблей, но на основании предшествовавших и последовавших деяний испанского флота позволительно сомневаться, чтобы боевые достоинства его отвечали этому числу. Англия в это время имела сто тридцать линейных кораблей, и четыре года спустя сто двадцать из них действительно были в кампании. Конечно, когда держава допускает, чтобы слабость ее сравнительно с неприятелем, на суше или же на море, сделалась так велика, как это имело место в рассматриваемом случае относительно Франции, то она не может надеяться на успех.

Несмотря на то, сначала дела Франции шли хорошо. За завоеванием Менорки последовало, в ноябре того же года, [c.324] завоевание Корсики. Генуэзская республика сдала Франции все укрепленные гавани острова. Владея Тулоном, Корсикою и Порт-Маоном, французы занимали теперь сильную позицию в Средиземном море. В Канаде, в 1756 году, операции французов под начальством Монкальма (Montcalm) были успешны, несмотря на меньшую численность его войск сравнительно с неприятельскими. В то же самое время удачная атака туземного владетеля в Индии отняла от Англии Калькутту, что, конечно, было благоприятно для французов.

Еще и другой инцидент дал лишний шанс дипломатам Франции для усиления ее положения на океане. Голландия обещала ей не возобновлять своего союза с Англией, но оставаться нейтральной. Англия, в отместку за это, объявила “блокаду всех портов Франции и все суда, направлявшиеся в эти порты, подлежащими захвату как законный приз”. Такое насилие над правами нейтральных сторон может быть предпринято только державой, которая чувствует, что ей нечего бояться их противодействия своему поступку. Вызывающим образом действий Англии, возникшим из сознания силы и свойственным этой державе, Франция могла воспользоваться для вовлечения Испании и, может быть, некоторых других государств в союз с собою.

Но вместо того, чтобы сосредоточиться против Англии, Франция начала другую континентальную войну, на этот раз с новым и необычным для нее союзником. Императрица Австрии, играя на религиозных предубеждениях короля и на раздражении его фаворитки, которая была обижена насмешками над нею Фридриха Великого, втянула Францию в союз с Австрией против Пруссии. К этому союзу впоследствии присоединились Россия, Швеция и Польша. Императрица настаивала на том, что обе римско-католические державы должны соединиться для отнятия Силезии от короля-протестанта и выразила свою готовность уступить Франции часть своих владений в Нидерландах, согласно ее всегдашнему желанию.

Фридрих Великий, узнав об этой комбинации, вместо того, чтобы ждать ее развития, двинул свои армии и вторгнулся в Саксонию, правитель которой был также и королем Польши. Этим маршем-маневром в октябре 1756 года началась Семилетняя война, отвлекшая – подобно войне за Австрийское наследство, но не в такой степени – некоторых из участников ее от начальной причины разногласий. Но в то время, как [c.325] Франция, уже обремененная большими распрями с своей соседкой по ту сторону Канала, впутывалась, таким образом, без всякой необходимости в другую борьбу, с заведомою целью возвышения того австрийского влияния, которое более мудрая политика долго стремилась унизить – в то время, говорим мы, Англия ясно видела, где лежат ее истинные интересы. Считая континентальную войну только вспомогательной, она обратила свои усилия на море и на колонии, поддерживая в то же время Фридриха и деньгами, и сердечной симпатией в войне за оборону его королевства, которая так серьезно отвлекала и разделяла силы Франции. Англия таким образом, в сущности, имела на руках только одну войну. В том же самом году ведение борьбы было передано из рук слабого министерства в руки смелого и энергичного Вильяма Питта, который удерживался на своем посту до 1761 года, когда достижение Англией целей войны было практически уже обеспечено.

В плане нападения на Канаду был выбор между двумя главными операционными линиями – через озеро Шамплэйн или через залив Св. Лаврентия. Первая была исключительно внутренней и, как таковая, не касается нашего предмета далее упоминания, что она была открыта для англичан не ранее, как после падения Квебека в 1759 году. В 1757 году попытка против Луисбурга потерпела неудачу, так как английский адмирал не захотел вступить в бой с шестнадцатью линейными кораблями, которые он нашел там, имея под своей командой только пятнадцать, бывших при том, судя по его словам, слабейшего качества. Был он прав в своем решении или нет, но негодование, возбужденное им в Англии, ясно указывает на различие политик, лежавших в основании действий французского и английского правительств. В следующем году был послан туда более смелый адмирал, Боскауэн, с двенадцатитысячным отрядом войск на его судах, и справедливость требует сказать, что он нашел в порту только пять неприятельских кораблей. Войска были высажены на берег, а флот прикрывал осаду со стороны моря, с которой только она и могла бояться затруднений, и отрезал единственно возможный путь для подвоза припасов осажденным. Остров сдался в 1758 году, чем и открылся доступ через реку Св. Лаврентия к сердцу Канады, дав англичанам новую базу для флота и для армии.

В следующем году была снаряжена экспедиция против Квебека, под начальством Вольфа (Wolfe). Все его операции [c.326] базировались на флоте, который не только доставил его армию к месту, но и служил для передвижений ее вверх и вниз по реке, вызывавшихся желанием ввести неприятеля в заблуждение. Высадка, приведшая к решительному сражению, была сделана прямо с кораблей. Монкальм, искусство и решительность которого предотвращали нападения через озеро Шамплэйн в течение двух предшествовавших лет, настойчиво требовал подкреплений, но в посылке их было отказано военным министром, который, кроме других причин отказа, приводил также и вероятность того, что англичане перехватят подкрепления на пути, и что чем больше войск пошлет в Канаду Франция, тем больше для Англии будет побуждений увеличить свои силы там. Одним словом, обладание Канадой зависело от морской силы.

Поэтому Монкальм, в виду большой вероятности нападения на Квебек с реки, был вынужден ослабить свое сопротивление на Шамплэйнской линии; несмотря на то, англичане не пошли на этот раз далее, как до берега озера, – и их операции, хотя и делавшие им честь, не имели в этом году влияние на результат их действий против Квебека.

В 1760 году Англия, владея рекою Св. Лаврентия, с Луисбургом на одном конце и Квебеком на другом, казалось, утвердилась там прочно. Но французский губернатор де Водрейль все еще держался в Монреале (Montreal), и колонисты еще надеялись на помощь Франции. Английский гарнизон в Квебеке, хотя и уступая численно силам канадцев, имел неблагоразумие выйти из города и сразиться с противником в открьггом поле. Последний разбил его здесь, преследовал его при отступлении, причем едва не вошел в Квебек на плечах английских солдат, и затем заложил линию осадных траншей. Однако несколько дней спустя показалась в виду английская эскадра, и город был освобожден от осады. “Таким образом,– говорит один старинный английский хроникер флота, – неприятель увидел, что значит быть слабее в море, так как, имей французы эскадру для воспрепятствования английскому флоту подняться вверх по реке, Квебек должен был бы пасть”. Маленький отряд французов, остававшийся в Монреале, совершенно теперь отрезанный, был окружен тремя английскими армиями, подходившими, одна через озеро Шамплэйн, а другие – через Осуиго и от Квебека. Сдача Монреаля 8-го сентября 1760 года положила навсегда конец французскому владычеству в Канаде. [c.327]

После того, как Питт взял в свои руки бразды правления, счастье во всех частях света одинаково сопутствовало английским военным действиям, потерпевшим только с самого начала мелкие неудачи. Не так было на континенте, где героизм и искусство Фридриха Великого с трудом выдерживали блестящую борьбу против Франции, Австрии и России. Изучение трудных условий его положения с их военными и политическими комбинациями не принадлежит к нашему предмету.

Морская сила не проявляется здесь прямо в ее воздействиях на борьбу, но косвенно она сказывалась двояко: во-первых, субсидиями, которые Англия, благодаря своему значительному богатству и широкому кредиту, имела возможность давать Фридриху и которые в экономных и искусных руках последнего значили так много; и во-вторых, теми затруднениями, которые Англия причиняла Франции, нападая на ее колонии и ее морское побережье, разоряя ее морскую торговлю и вынуждая ее на денежные затраты – производившиеся, правда, скупо и нехотя – для поддержки ее военного флота. Страдая постоянно от болезненных ударов, наносившихся морскою державою, Франция, несмотря на слепоту и нерадение своих правителей, была все-таки вынуждена, наконец, предпринять что-либо против нее. При флоте, значительно слабейшем сравнительно с флотом неприятельским, не способном на борьбу с последним во всех частях света, Франция правильно решила сосредоточиться на одном каком-нибудь объекте, и таким объектом была избрана сама Великобритания: Франция задумала вторжение в нее. Это решение, вскоре же вызвавшее опасения среди англичан, было причиною того, что морские операции сосредоточивались в течение нескольких лет около берегов Франции и в Канале. Прежде описания их полезно будет изложить общий план, коим руководствовалась Англия в пользовании своей подавляющей морской силой.

Кроме уже описанных операций на Северо-Американском континенте, этот план был четырехсторонний.

1) Французские порты Атлантического побережья, особенно Брест, находились под постоянным наблюдением, чтобы не позволять ни большим флотам, ни малым эскадрам выходить из них без боя.

2) Берега Атлантического океана и Канала подвергались нападениям летучих эскадр, сопровождавшимся по временам высадками малых отрядов войск. Эти нападения, предметы [c.328] которых неприятель не мог предвидеть, имели главною целью принудить его держать наготове силы во многих пунктах и тем ослабить армию, действовавшую против короля Пруссии. Но, хотя цель была несомненно такова, можно сомневаться, чтобы диверсия в пользу Фридриха имела большие последствия. Ниже мы не будем упоминать об этих операциях, которые, видимо, имели только слабое влияние на общий ход войны.

3) В Средиземном море и близ Гибралтара постоянно держался флот для воспрепятствования Булонскому флоту французов пройти в Атлантику. Не видно, чтобы была сделана серьезная попытка остановить сообщения между Францией и Меноркой. Действия Средиземноморского флота, хотя и под независимым начальством, были вспомогательными для действий флота Атлантического.

4) Дальние экспедиции снаряжались против французских колоний на Вест-Индских островах и на берегу Африки, а в Ост-Индии держалась эскадра для обеспечения обладания местными морями, поддерживая таким образом англичан, утвердившихся на Индостане, и отрезав пути сообщения французов. Эти операции в отдаленных водах, никогда не прерывавшиеся, приняли большие размеры и велись с большей деятельностью после того, как уничтожение французского флота освободило Англию от опасения, что неприятелю удастся вторжение в нее, и когда злополучное участие Испании в войне, с 1762 года, дало Англии еще более богатые призы, а с ними и средства для предприятий.

Строгая блокада неприятельского флота в Бресте, блокада, впервые выполненная систематически во время этой войны, может рассматриваться скорее как оборонительная, чем как наступательная операция, так как, хотя со стороны англичан и было, конечно, намерение сражаться, когда к тому представится случай, но главною целью этой блокады была нейтрализация наступательного оружия в руках неприятеля, уничтожение же этого оружия в этом случае было вопросом второстепенным. Верность этого замечания доказывается взрывом спасения и гнева, охватившим Англию, когда вызванное необходимостью удаление с места блокады ее флота в 1759 году позволило французскому флоту выйти из Бреста. Постоянные блокады в этой войне и в следовавших за нею войнах лишали французов надлежащей практики в управлении кораблями, отчего их флот всегда уступал английскому, как бы [c.329] ни приближался он к последнему по численности и как ни блестящ был его внешний вид. Расположение Брестского порта было таково, что блокированный флот не мог выйти в море при сильных западных штормах, которые были опасны для блокировавших; англичане поэтому обыкновенно уходили тогда в Торбэй или Плимут, в уверенности, что при надлежащей бдительности успеют с восточным ветром возвратиться к месту блокады прежде, чем большой и дурно управлявшийся французский флот выйдет в море.

В конце 1758 года Франция, удрученная сознанием неудач на континенте, тревожимая и разоряемая английскими десантами на ее берега, особенно частями в этом году, увидев при том, что денежные средства не позволяют ей вести одновременно и континентальную, и морскую войны, решилась нанести прямой удар самой Англии. Ее торговля была уничтожена, тогда как неприятельская процветала. Лондонские купцы хвастались, что при управлении Питта торговые операции слились с военными и обогащались войною7, и эта процветавшая торговля давала душу и континентальной борьбе через посредство денег, которыми она щедро наделяла врага Франции.

В это время Людовиком ХV был призван к власти новый министр, Шуазель (Choiseul), человек деятельный и энергичный. С начала 1759 года шли приготовления в портах Океана и Канала. В Гавре, Дюнкерке, Бресте и Рошфоре были построены плоскодонные боты для перевозки войск. Намеревались посадить на них до пятидесяти тысяч человек для вторжения в Англию, предназначая еще, кроме того, двенадцать тысяч для высадки в Шотландию. Снаряжены были две эскадры, каждая почтенной силы, одна в Тулоне, другая в Бресте. Соединение обеих эскадр в Бресте должно было быть первым шагом великого предприятия. Но последнее рушилось именно в этой операции, вследствие морского превосходства англичан, а также и вследствие того, что они владели Гибралтаром. Кажется невероятным, что даже непреклонный и самоуверенный Вильям Питт уже в 1757 году предлагал отдать Испании, в вознаграждение за помощь ее в отвоевании у французов Менорки, “сторожевую башню”, с которой Англия наблюдает за водным путем между Средиземным морем и Атлантикой. К счастью для Англии, Испания отказалась. В [c.330] 1759 году адмирал Боскауэн командовал английским Средиземноморским флотом. При атаке французских фрегатов на Тулонском рейде, некоторые из его кораблей были так повреждены, что он отплыл со всею эскадрою в Гибралтар для необходимых исправлений; однако из предосторожности он расставил сторожевые фрегаты через известные дистанции и условился, чтобы они пушечными сигналами известили его заблаговременно о приближении врага. Воспользовавшись его отсутствием и во исполнение полученных приказаний, французский коммодор Де ла Клю (De la Clue) вышел из Тулона с двенадцатью линейными кораблями 5-го августа, и 17-го августа он был уже в Гибралтарском проливе, при свежем восточном ветре, с которым корабли его быстро вышли в Атлантику. Все, казалось, благоприятствовало французам, так как густой туман и наступившая ночь скрывали их корабли от береговых наблюдателей, не препятствуя им в то же время видеть друг друга; как вдруг в близком от них расстоянии вырисовался неожиданно английский фрегат. Как только последний завидел флот, так, зная, что это должен быть неприятель, он направился к берегу и начал сигнальную стрельбу из орудий. Преследование его было бы бесполезным, оставалось одно только бегство. Надеясь избежать погони, которая, как он знал, должна была последовать, французский коммодор взял курс на вест-норд-вест в открытое море, погасив все огни, но по беспечности ли, или по злонамеренности – а на последнее намекает один французский морской офицер – пять из двенадцати кораблей взяли курс на север и вошли в Кадикс на другое утро, когда потеряли коммодора из виду. Де ла Клю был сильно смущен, когда увидел на рассвете, что силы его уменьшились таким образом. В восемь часов вдали показались паруса, и в течение нескольких минут он надеялся, что это были его потерявшиеся корабли. Но это были разведочныe фрегаты флота Боскауэна, который, в числе четырнадцати линейных кораблей, спешил в погоню за неприятелем. Французы, построившись в линию и держась в крутой бейдвинд, обратились в бегство; но, конечно, их эскадренная скорость была меньше, чем скорость быстрейших английских кораблей. В ту эпоху в английском флоте хорошо было усвоено общее правило для всех тех случаев погони, в которых преследующий решительно сильнее преследуемого; согласно этому правилу, строй должен был соблюдаться лишь настолько, чтобы [c.331] отсталые корабли могли подойти своевременно на помощь; свалка в таких случаях конечно вполне целесообразна. Боскауэн и руководствовался этим правилом. Арьергардный корабль французов, с другой стороны, благородно последовал примеру д'Этендюера, когда тот спас конвоировавшийся им караван коммерческих судов. Настигнутый в два часа головным английским кораблем и окруженный после того четырьмя другими, он оказывал им в течение пяти часов отчаянное сопротивление, которым мог надеяться не спасти себя, но задержать неприятеля достаточно долго для того, чтобы лучшие ходоки французского флота успели уйти. Он настолько успел в этом, что упомянутые французские корабли, благодаря повреждениям, нанесенным им неприятелю, и большей скорости своей, избежали в этот день сражения на близкой дистанции, которое могло бы окончиться только пленением их. Когда арьергардный французский корабль спустил свой флаг, у него уже были сбиты все три стеньги, бизань-мачта упала немедленно после того, и корпус его был до такой степени полон водою, что он с трудом держался на поверхности. Де Сабран (De Sabran) – таково достойное памяти имя командира этого корабля – получил одиннадцать ран в этом доблестном сопротивлении, которым он так знаменательно иллюстрировал долг и службу арьергарда в деле задержки преследующего противника. В ту ночь два из французских кораблей успели отойти далеко к западу и таким образом ушли от неприятеля, и другие четыре по-прежнему продолжали бегство; но на следующее утро коммодор, отчаявшись в спасении, направился на португальский берег и приткнулся к мели со всеми кораблями, между Лагосом и мысом Сент-Винсент. Английский адмирал последовал за ними и атаковал их, взяв два и сжегши остальные, несмотря на нейтралитет Португалии. За это оскорбление Англия не поплатилась ничем, кроме формального извинения: Португалия была в слишком большой зависимости от Англии, чтобы последняя стала считаться с нею. Питт, сносясь по этому поводу с английским посланником в Лиссабоне, писал, что, успокаивая затронутое самолюбие португальского правительства, не следует позволять ему думать, что взятые корабли будут возвращены французам или что отличившийся адмирал подвергнется взысканию.

Уничтожение или рассеяние Тулонского флота остановило вторжение в Англию, хотя пять кораблей, прошедших в [c.332] Кадикс оставались предметом беспокойства для сэра Эдуарда Хоука, который крейсировал перед Брестом. Шуазель, лишенный возможности достигнуть своей главной цели, все еще держался мысли о вторжении в Шотландию. Французский флот в Бресте под командою маршала де Конфланса – морского офицера, несмотря на такой его титул – состоял из двадцати линейных кораблей, кроме фрегатов. Численность войск, предполагавшихся к посадке на суда, определяется различно, от 15 до 20 тысяч. Первоначально намеревались конвоировать транспорты только пятью линейными кораблями и мелкими судами. Конфланс настаивал на том, что весь флот должен выйти в море. Морской же министр полагал, что адмирал недостаточно искусный тактик для того, чтобы суметь задержать движение неприятеля и тем обеспечить благополучное прибытие транспортов к месту их назначения, близ Клайда, без риска решительного столкновения. Ожидая, поэтому, что должно состояться генеральное сражение, он считал, что лучше, чтобы оно имело место до отплытия войск, в расчете, что в случае бедственного для французов исхода, эти войска по крайней мере не погибнут его жертвой, а в случае же исхода победоносного путь для них будет очищен. Транспорты были собраны не в Бресте, но в портах, лежащих к югу от него, до устьев Луары. Таким образом французский флот вышел в море с ожиданием, и даже с целью сразиться с неприятелем; но не легко согласить его последующее поведение ни с этою целью, ни с тщательно обработанными боевыми инструкциями8, данными адмиралом до отплытия.

Около 5-гo или 6-го ноября задул сильнейший западный шторм. Продержавшись против него в течение трех дней, Хоук спустился и вошел в Торбэй, где пережидал перемены ветра, держа свой флот наготове к отплытию при первой возможности. Тот же самый шторм задерживал в Бресте французский флот, уже бывший там, и дал в то же время случай небольшой эскадре, под начальством Бомпара (Bompart), которая ожидалась тогда из Вест-Индии, проскользнуть благополучно туда же, во время отсутствия Хоука. Конфланс приготовлялся деятельно; команду Бомпара он распределил между своими кораблями, на которых не было полного комплекта людей, и вышел в море с восточным ветром 14-го числа. Он [c.333] сейчас же лег на курс к югу, льстя себя надеждою, что ушел от Хоука. Последний, однако же, отплыл из Торбэя 12-го; и хотя опять был отогнан ветром назад, вышел в море во второй раз 14-го, в тот самый день, как Конфланс оставил Брест. Он вскоре достиг своей станции и узнал, что неприятель был усмотрен к югу, идущим на восток, откуда легко заключил, что Конфланс направляется в Киберонскую бухту, и сообразно этому взял курс туда же, форсируя парусами. Около 11 часов вечера, 19-ro, французский адмирал определил свое счислимое место, в семидесяти милях к SWW от Белль-Иля (См. план VIII); и так как снова задул свежий ветер от запада, то он направился на этот остров, убавив паруса; ветер между тем продолжал крепчать и заходить к вест-норд-весту. На рассвете впереди показалось несколько кораблей, в которых признали английскую эскадру коммодора Дэффа (Duff), блокировавшего Киберон. Сделан был сигнал к погоне, и англичане обратились в бегство, разделившись на две дивизии: одна спустилась по ветру, а другая придержалась к югу. Большая часть французского флота осталась на своем прежнем курсе, идя за первою дивизией, т.е. к берегу, но один корабль поднялся вслед за второю. Непосредственно после этого арьергардные французские корабли сделали сигнал о том, что на ветре показались паруса, которые были усмотрены также и с салинга флагманского корабля. Это, должно быть, было около того же самого момента, когда разведочный фрегат впереди английского флота известил своего адмирала о появлении парусов под ветром. Бдительность Хоука привела его к встрече с Конфлансом, который в своих официальных рапортах говорит, что считал невозможным, чтобы в соседстве его мог находиться неприятель с силами, превосходящими его или даже лишь равными. Конфланс теперь приказал своей арьергардной дивизии придержаться к ветру для поддержки отделившегося корабля. Еще несколько моментов спустя открыли, что флот на ветре состоял из двадцати трех линейных кораблей (против двадцати одного французского), из которых некоторые были трехдечные. Конфланс тогда отозвал назад шедшие в погоню корабли и изготовился к бою. Ему надлежало определить свой образ действий при обстоятельствах, которых он не предвидел. Дул сильный ветер от вест-норд-веста, со всеми признаками, что будет еще свежеть; французский флот был между недалеким от него подветренным берегом и [c.334]* неприятелем, значительно превосходившим его численно, так как кроме двадцати трех линейных кораблей Хоука приходилось еще считаться с четырьмя пятидесятипушечными кораблями Дэффа. Конфланс поэтому решился вести свою эскадру в Киберонскую бухту, думая и надеясь, что Хоук не осмелится последовать за ним, при наличных тогда условиях погоды, в бухту, описываемую французскими авторитетами как содержащую банки и мели и опоясанную рифами, которые мореплаватель редко видит без страха и никогда не проходит без волнения… И вот, посреди таких страшных опасностей, сорок четыре больших корабля были уже близки к тому, чтобы сразиться в свалке (pell mell), так как было слишком мало места для маневрирования флотов. Конфланс утешал себя надеждой, что войдет в бухту первым и будет в состоянии подняться близко под западный берег ее, заставив неприятеля, если тот последует за ним, занять позицию между ним и восточным берегом, в шести милях под ветром. Ни одно из этих ожиданий не сбылось. При отступлении он занял место впереди своего флота – шаг не неправильный – так как только при таком положении своем мог он точно показать, что хотел делать, но весьма невыгодный для его репутации в глазах общества, как поставивший адмирала впереди бегущего флота. Хоук нимало и ни на один момент не был смущен предстоявшими ему опасностями, серьезность которых он, как искусный моряк, вполне понимал; но он обладал темпераментом, столько же спокойным и твердым, сколько отважным, и взвешивал риск без увлечения в ту или другую сторону, не умаляя и не преувеличивая его. Он не оставил нам своих соображений, но он без сомнения рассчитывал, что французы, идя впереди, отчасти послужат для него лоцманами и, если приткнутся к мели, то раньше него; он верил, что по духу и по опытности его офицеры, испытанные в суровой школе блокады, выше офицеров французских; и он знал, что правительство и страна его требовали, чтобы флот неприятеля не достиг благополучно другого дружественного порта. В тот самый день, когда он таким образом преследовал французов посреди опасностей и при условиях, которые сделали это сражение одним из самых драматических морских сражений, его изображение сжигалось в Англии за то, что будто бы он позволил неприятелю уйти. Когда Конфланс во главе своего флота огибал Кардиналы (Cardinaux) – так называются самые южные скалы [c.336] входа в Киберонскую бухту – головные английские корабли заставили французский арьергард вступить в бой. Это был другой случай общей погони, кончающийся обыкновенно свалкой, но при условиях исключительного интереса и грандиозности, вследствие стечения следующих обстоятельств: штормового ветра, сильного волнения, близости подветренного берега, стремительной скорости под малыми парусами и большого числа сражающихся кораблей. Один французский семидесятичетырехпушечный корабль, близко теснимый несколькими противниками, решился открыть порты нижнего дека – и вкатившимися туда волнами был потоплен со всеми на нем людьми, кроме двадцати человек. Другой корабль был потоплен выстрелами с флагманского корабля Хоука. Еще два корабля, один из них под вымпелом коммодора, спустили флаги. Остальные были рассеяны. Семь кораблей бежали по направлению к северо-востоку и встали на якорь в устье маленькой реки Вилэны (Vilaine), в которую успели войти в высокую воду двух приливов – подвиг, никогда до тех пор не совершавшийся. Семь других кораблей укрылись в Рошфоре, к юго-востоку. Один из них, будучи сильно поврежден, встал на мель и погиб близ устьев Луары. Флагманский корабль, носивший то же самое имя, Royal Sun, как и корабль Гурвиля, сгоревший при Ла-Хоге, встал на якорь при наступлении ночи, у Круазика (Croisic), немного к северу от Луары, где и простоял благополучно до утра. С рассветом адмирал увидел себя одиноким и – что может показаться слишком поспешным – выбросился на мель для того, чтобы не отдаться в руки англичан. Этот поступок порицался французами, но напрасно, так как Хоук никогда бы не позволил ему уйти. Большой французский флот был уничтожен, так как четырнадцать кораблей, не взятых неприятелем или не разбившихся, разделились, как мы видели, на две группы, и те, которые вошли в Вилэну, должны были оставаться там от пятнадцати месяцев до двух лет, выходя оттуда не более, как по два одновременно. Англичане потеряли два корабля, которые сели на мель (а) и были совершенно разбиты, потери же их собственно в сражении были очень незначительны. С наступлением ночи Хоук расположился со своим флотом и боевыми призами в положение, показанное на плане буквой (b).

С истреблением Брестского флота для Франции исчезла всякая возможность вторжения в Англию. Описанная битва [c.337] 20-го ноября 1759 года была Трафальгаром этой войны, и хотя блокада остатков французского флота, стоявших в Вилэне и Рошфоре, еще и поддерживалась, английские флоты были теперь свободны для действий против колоний Франции, а позднее и против колоний Испании, более энергично, чем когда-либо прежде. Тот же самый год, который видел эту большую морскую битву и падение Квебека, был также свидетелем взятия англичанами Гваделупы в Вест-Индии и Горе (Goree) на западном берегу Африки, а также исчезновение с ост-индских морей французского флага после трех нерешительных сражений между коммодором Д'Аше (D'Ache) и адмиралом Пококом (Pocock) – исчезновение, которое необходимо привело к падению французского влияния в Индии, с тем, чтобы оно никогда затем уже не поднималось. В этом же году умер король Испании и ему наследовал брат его, под именем Карла III. Этот Карл был неаполитанским королем в то самое время, когда английский коммодор дал правительству его только один час на размышление в вопросе об отозвании неаполитанских войск из испанской армии. Он никогда не забывал этого унижения и принес с собою и на трон Испании недружелюбное отношение к Англии. При таких чувствах с его стороны Франция и Испания действовали заодно более охотно. Первым шагом Карла было предложение посредничества, но Питт был против этого. Смотря на Францию как на главного врага Англии, а на море и на колонии как на главный источник силы и богатства, он желал теперь, что раз взял уже над нею верх, ослабить ее совершенно на будущее время, так же, как и в настоящем, и на развалинах ее прочнее утвердить величие Англии. Позднее он предложил ей некоторые условия, но влияние фаворитки Людовика, привязанной к императрице Австрии, заставило последнего настаивать на исключении участия Пруссии в переговорах, а Англия не хотела допустить это исключение. Да Питт, в действительности, и не был еще готов к миру. Год спустя, 25-го октября 1760 года, Георг II умер, и влияние Питта начало тогда падать, так как новый король был менее склонен к войне. В течение 1759 и 1760 годов Фридрих Великий все еще продолжал смертоносную и разорительную войну своего маленького королевства против великих государств, ополчившихся на него соединенными силами. Был момент, когда дело его казалось так безнадежно, что он готов [c.338] был на самоубийство; но продолжение им войны отвлекало внимание Франции от Англии и от моря.

Быстро приближался час тех больших колониальных экспедиций, которые ознаменовали последний год войны торжеством морской силы Англии над Францией и над Испанией вместе. Но сперва необходимо ознакомиться с совершенно однородной историей влияния этой морской силы на события в Индостане.

Выше уже говорилось об отозвании Дюпле и о совершенном отречении Франции от его политики, результатом которой было то, что обе Ост-Индские компании стали в равные условия. Однако условия договора 1754 года не исполнялись в точности. Маркиз де Бюсси (De Bussy), храбрый и способный солдат, бывший помощником Дюпле и всецело согласный с его политикой и его притязаниями, оставался в Декане – большой стране на юге центральной части полуострова, над которой Дюпле был некогда правителем. В 1756 году возникли недоразумения между англичанами и туземным раджой в Бенгалии. Набоб этой провинции умер, и его преемник, молодой человек девятнадцати лет, атаковал Калькутту. Город сдался после недели сопротивления, в июне месяце, и за покорением его последовала знаменитая трагедия, известная под именем трагедии Калькуттской темницы (Black Но1е of Calcutta). Вести об этом достигли Мадраса в августе месяце, к Клайв, имя которого уже упоминалось выше, отплыл туда с флотом адмирала Ватсона, после долгой и пагубной проволочки. Флот вошел в реку в декабре месяце и появился перед Калькуттою в январе, когда она опять попала в руки англичан так же легко, как легко была сдана ими противнику.

Набоб сильно разгневался и двинулся против англичан, послав в то же время приглашение к французам, бывшим в Чандер-Нагоре, присоединиться к нему. Хотя было известно о войне между Англией и Францией, но французская компания, вопреки опыту 1744 года, еще слабо надеялась, что между ней и английской компанией может быть сохранен мир; поэтому она ответила на приглашение набоба отказом и предложила английской компании соблюдать нейтралитет. Клайв высадил войска на берег, встретил силы туземцев и разбил их; набоб сразу просил мира и даже союза с Англией, отказавшись от всех своих притязаний, в силу которых сначала сделал нападение на Калькутту. После некоторых колебаний его предложения [c.339] были приняты. Клайв и Ватсон обратились тогда против Чандер-Нагopa и принудили французское поселение к сдаче.

Набоб, который не думал позволить это, почувствовал себя оскорбленным и вошел в сношения с Бюсси в Декане. Клайв имел точные сведения о различных его интригах, которые велись с колебаниями, присущими характеру столько же слабому, сколько и вероломному, и, видя, что при правлении этого человека не может быть надежды на устойчивый мир или спокойную торговлю, составил обширный заговор, в детали которого здесь нет нужды входить, с целью свержения набоба с трона. Результатом было то, что война снова разразилась и что Клайв с тремя тысячами человек, треть которых были англичанами, встретил набоба во главе пятнадцати тысяч всадников и тридцати пяти тысяч пехотинцев. Перевес неприятеля в артиллерии был почти так же велик. И вот, при таких-то неравных шансах было дано и выиграно Клайвом сражение при Плесси (Plassey) 23-го июня 1757 года – день, с которого общепринято считать начало британского владычества в Индии. За свержением набоба с трона последовало возведение на последний одного из заговорщиков против него, который был креатурой Англии и опирался на нее, как на поддержку. Бенгалия таким образом перешла под контроль Великобритании, сделавшись первым плодом ее деятельности в Индии. “Клайв,– говорит один французский историк,– понял и приложил к делу систему Дюпле”.

Это правда, но можно также сказать и то, что основание, таким образом заложенное, никогда не было бы ни сохранено, ни увенчано зданием развития английского господства, если бы Англия не владела морем. Условия Индии были таковы, что горсть европейцев, руководимая людьми энергичными и проницательными, разделяя то, что задумывала завоевать, и помогая своим успехам разумными союзами, была способна удержать за собою свое, и даже более, несмотря на подавляющее численное превосходство туземцев; но было необходимо, чтобы этим европейцам не могли противодействовать люди одинакового с ними свойства, горсть которых могла бы перетянуть чашу весов на другую сторону. В то самое время, как Клайв действовал в Бенгалии, Бюсси вторгся в Ориссу, захватил английские фактории и подчинил себе значительную часть побережья страны между Мадрасом и Калькуттой, в то же время французская эскадра из девяти кораблей, большая [c.340] часть которых впрочем, принадлежала Ост-Индской компании и не представляла первоклассных военных кораблей, была на Пондишери с двенадцатью сотнями регулярных войск – огромная европейская армия для операций в Индии в те дни. Английская морская сила, стоявшая у берегов Индии, хотя численно и меньшая приближавшейся французской эскадры, могла, однако, считаться почти равной ей по боевым данным. Едва ли слишком много сказать, что будущее Индии было еще неизвестно, и первые операции показали это.

Французская дивизия появилась близ Коромандельского берега, к югу от Пондишери 26-гo апреля 1758 года и встала на якорь 28-го перед английской станцией, называвшейся фортом св. Давида. Два корабля направились к Пондишери с новым губернатором, графом де Лалли (Lally), который желал сейчас же основаться в своей резиденции. Между тем английский адмирал Покок, получив сведения о приходе неприятеля и боясь особенно за этот пункт, был на пути к нему и показался 29-гo апреля – прежде, чем два упомянутые корабля скрылись из виду. Французы сейчас же снялись с якоря и направились в море на правом галсе (план Vа), по курсу на северо-восток при юго-восточном ветре, сделав сигналы, отзывавшие назад корабль и фрегат (а), которые сопровождали Лалли. Но, по приказанию последнего, на сигнал не было обращено внимания – поступок, который должен был увеличить, если не породил, дурные отношения между губернатором и коммодором Д'Ание, бывшие причиной неудачи французской кампании в Индии. Английский флот, построившись в линию на ветре, на том же галсе, как и французский, атаковал его обычным в то время способом и с обычными же результатами. По сигналу семь английских кораблей должны были спуститься одновременно для атаки восьми французских; и четыре головные корабля, в том числе адмиральский, вступили в бой в полном согласии, последние же три – по собственной ли ошибке или нет – запоздали выполнить маневр; но надо помнить, что в таких атаках подобное запаздывание почти всегда имеет место. Французский коммодор, видя образовавшийся таким образом промежуток между авангардом и арьергардом противника, составил план разделения их и сделал своим кораблям сигнал повернуть через фордевинд всем вместе, но в нетерпеливой горячности не дождался ответа. Положив [c.341] руль на ветер, он повернул через фордевинд, и этому движению его вторили последовательно арьергардные корабли, тогда как авангард остался на том же курсе. Английский адмирал, который имел данные знать обстоятельства, отзывается о Д'Ание благоприятнее, чем французские писатели, так как описывает этот маневр следующим образом:

“В 4:30 часа пополудни арьергард французской линии стянулся весьма близко к флагманскому кораблю. Нашим трем арьергардным кораблям был дан сигнал сражаться, приблизившись к неприятелю. Вскоре после того Д'Ание разорвал линию и спустился на фордевинд, следующий за ним корабль, который держался большую часть сражения на раковине Yarmouth (английский флагманский корабль), тогда прошел по борту его, обстреливая его при этом, и затем спустился на фордевинд, а через несколько минут спустился также на фордевинд и неприятельский авангард”.

По этому описанию, которое никоим образом не противоречит описаниям французов, последние исполнили маневр сосредоточения огня на флагманский английский корабль, дефилируя мимо него. Французы направились теперь к своим двум отделившимся кораблям, тогда как английские суда, участвовавшие в бою, потерпели слишком серьезные аварии, чтобы следовать за ними. Этот бой помешал английскому флоту освободить форт св. Давида, который сдался 2-го июня.

После этого обе эскадры противников, сделав необходимые исправления в соответствующих портах, встретились снова в августе месяце, причем произошло второе сражение, почти при таких же обстоятельствах, как первое, и во многих отношениях сходное с ним. Французский флагманский корабль встретился с рядом непредвиденных случайностей, которые заставили коммодора прекратить бой, но объяснение оснований его дальнейшего поведения в высшей степени поучительно, как указывающее на неизбежность поражения французов в Индии. “Благоразумие, – говорит один его соотечественник, – предписывало ему не продолжать более сражения, из которого его корабли могли выйти не иначе, как с повреждениями, весьма трудно исправимыми в стране, где было невозможно пополнить недостаток почти во всех запасных материалах”. Этот недостаток материалов, абсолютно необходимых для надежности флота, выставляет в ярком свете ту роковую наклонность к экономии, которая [c.342] всегда характеризовала французские операции в море и была столько же знаменательна, сколько и пагубна для них.

Возвратившись в Пондишери, Д'Ание нашел, что хотя повреждения в рангоуте и такелаже и можно было на этот раз исправить, но что оказался недостаток в провианте и что корабли необходимо проконопатить. Несмотря на то, что ему даны были приказания оставаться у этих берегов до 15-го октября, он заручился мнением военного совета, который решил, что корабли не могут оставаться там дольше, потому что, в случае третьего сражения, в Пондишери не останется больше ни такелажа, ни других корабельных припасов, и, вопреки протестам губернатора Лалли, отплыл 2-го сентября в Иль-де-Франс. Известно, что скрытым побуждением к такому поступку Д'Ание была вражда его с губернатором, с которым он ссорился постоянно. Лалли, лишенный помощи эскадры, обратил свое оружие внутрь страны, вместо того, чтобы действовать против Мадраса.

Прибыв на острова, Д'Ание нашел там положение дел, которое также рельефно характеризует немощность и близорукость общей морской политики Франции в ту эпоху. Его прибытие туда было так же нежелательно, как нежелателен был для Лалли его уход из Индии. Острова были тогда в состоянии крайней нужды. Морская дивизия, увеличенная еще прибытием трех линейных кораблей из Франции, так истощила их, что коммодора настоятельно просили о немедленном отплытии. С исправлениями поспешили, как только возможно, и в ноябре несколько кораблей отплыли за провизией к мысу Доброй Надежды, тогда голландской колонии; но и эта провизия, скоро по получении ее, иссякла, и настояния об отплытии эскадры возобновились. Положение кораблей было не менее критическим, чем положение колонии, и согласно этому коммодор возражал против требования ее, ссылаясь на полный недостаток провианта и других припасов для плавания. Обстоятельства в самом деле были таковы, что несколько времени спустя пришлось изготовлять бегучий такелаж из распущенных якорных канатов и совсем разоружить некоторые корабли для того, чтобы снятый с них материал пошел на другие корабли. Прежде возвращения в Индию Д'Ание написал морскому министру, что “готовится к отплытию только для того, чтобы спасти экипаж от голодной смерти и что ничего нельзя ожидать от эскадры, если [c.343] не будут присланы необходимые припасы, так как люди и материальная часть кораблей находятся в плачевном состоянии”.

При таких обстоятельствах Д'Ание отплыл с островов в июле месяце 1759 года и прибыл к Коромандельскому берегу в сентябре. В течение года его отсутствия Лалли два месяца держал Мадрас в осаде, во время северо-восточного муссона. Обеих эскадр тогда не было здесь, так как время года не благоприятствовало морским операциям у этого берега, но английская эскадра с наступлением нового сезона возвратилась первая и, по словам французских писателей, заставила снять осаду, а по словам английских, только ускорила это снятие. Д'Ание возвратился в Индию с флотом, превосходящим английский и по числу и по величине кораблей; но когда противники встретились, то Покок не задумался атаковать одиннадцать французских кораблей со своими девятью; это сражение, состоявшееся 10-го сентября 1759 года, было таким же нерешительным, как и два первых, но Д'Ание все-таки отступил после кровавой схватки. По поводу этого Кэмпбелл, в своем труде “Lives of the Admirals”, делает комическое, но серьезное по тону, замечание: “Покок привел французские корабли в весьма печальное состояние и погубил много команды на них; но что указывает на особенные таланты обоих адмиралов, так это то, что они сходились три раза в жарких боях в течение восемнадцати месяцев, не потеряв ни одного корабля ни с той, ни с другой стороны”. Плоды победы, однако, достались слабейшему флоту; так как Д'Ание возвратился в Пондишери и оттуда отплыл 1-го числа следующего месяца на острова, предоставив Индию ее судьбе. С этого времени результат определился. Англичане продолжали получать подкрепления из Европы, тогда как французы не получали таковых; люди, с которыми приходилось бороться Лалли, превосходили его по способностям; один пост за другим сдавался английскому оружию, и в январе 1761 года сдался и самый Пондишери, окруженный с суши и отрезанный с моря. Это событие довершило падение французского влияния в Индии, так как хотя Пондишери и другие владения и были возвращены затем Франции по мирному договору, но первенство Англии там уже никогда после того не было потрясено, даже атаками искусного и смелого Сюффреня (Suffren), который двадцать лет спустя встретил такие же затруднения, как и Д'Ание, но с энергией [c.344] и находчивостью, не выказанными последним и при более благоприятных обстоятельствах.

Так как Франция, таким образом, потеряла Канаду и Индию вследствие очевидной неспособности к операциям на дальних морях, то казалось едва возможным, что Испания, при ее слабом флоте и широко разбросанных владениях, изберет именно этот момент для принятия участия в войне. Тем не менее, это было так. Морское истощение Франции было ясно всем и обильно засвидетельствовано ее морскими историками. “Средства Франции были истощены,– говорит один из них.– В 1761 году только несколько единичных кораблей вышли из портов, и все были взяты в плен. Союз с Испанией состоялся слишком поздно. Случайные корабли, которые выходили в море в 1762 году, попадали в руки врага, и колонии, какие еще оставались у Франции, не могли быть спасены”9. Даже еще в 1758 году другой французский писатель говорил: “Недостаток денег, угнетение торговли английскими крейсерами, недостаток хороших кораблей, недостаток припасов и т. д. принудили французское министерство, бывшее не в состоянии снарядить большие силы, прибегать к разным уловкам и из– брать вместо единственной рациональной системы войны, Большой Войны (Grand War), мельчайшую из мелких войн– род игры, в которой серьезная цель не может быть достигнута. Даже тогда на прибытие в Луисбург четырех линейных кораблей, избежавших встречи с неприятелем, смотрели как на очень счастливое событие… В 1759 году благополучное прибытие вест-индского каравана коммерческих судов было столько же радостно, сколько и неожиданно для купцов. Мы видим отсюда, как редки были такие удачи для французов на морях, где господствовали эскадры Англии”10. Это было до бедствий де Ла Клю и Конфланса. Уничтожение французской торговли, начавшееся захватом судов ее, было завершено отнятием у нее многих колоний. Едва ли, поэтому, можно допустить, что семейный договор, состоявшийся теперь между двумя дворами и не только обязавший их ко взаимной поддержке во всякой будущей войне, но и тайно вынуждавший Испанию объявить войну Англии до истечения года, если мир не будет заключен, “делал часть мудрости обоих правительств”. Трудно извинить не [c.345] только испанское правительство, но даже и Францию, за вовлечение родственного народа в такую плохую для него сделку. Надеялись, однако, оживить французский флот и побудить к участию в союзе некоторые нейтральные державы, из которых многие и кроме Испании имели причины жаловаться на Англию. “В течение войны с Францией, – признается английский историк, – испанский флаг не всегда встречал уважение со стороны великобританских крейсеров”11. “В течение 1758 года, – говорит другой, – не менее ста семидесяти шести нейтральных судов, нагруженных богатыми произведениями французских колоний или военными и морскими припасами, попали в руки Англии”12. Очевидно тогда уже действовали те причины, которые двадцать лет спустя привели к “вооруженному нейтралитету” прибалтийских держав, направленному против притязаний Англии на море. Обладание неограниченной силой, какой морская сила Англии тогда и была в действительности, редко уживается с глубоким уважением к правам других. Англии, при отсутствии соперника в океане, было выгодно, чтобы груз неприятеля на нейтральных судах подлежал захвату, отчего торговля нейтральных держав не только сильно усложнялась, но и несла значительные потери; совершенно по такой же причине было для нее выгодно раньше установить на бумаге блокаду французских портов. Нейтральные державы, конечно, возмутились против таких требований, но 1761 год был неудачно избран для вооруженного протеста, и из всех держав Испания наиболее рисковала в войне. Англия имела тогда сто двадцать линейных кораблей в кампании, кроме состоявших в резерве, при экипаже в семьдесят тысяч матросов, обученных и закаленных пятью годами постоянной войны на море и возбужденных победами. Флот Франции, который насчитывал семьдесят семь линейных кораблей в 1758 году, потерял, вследствие захватов Англии в 1759 году, двадцать семь из них, кроме восьми уничтоженных неприятелем и многих погибших фрегатов; в самом деле, как мы уже видели, сами французские писатели признавали, что флот их был разрушен вконец. Испанский флот насчитывал около пятидесяти кораблей, но личный состав его, если [c.346] только он не отличался весьма сильно от того, каким он был до и после рассматриваемой эпохи, должен был очень уступать английскому. Слабость испанского государства, при отсутствии сильного флота, была уже указана выше. Нейтралитет, хотя по временам и нарушаемый, был для нее весьма выгоден, позволяя ей восстанавливать ее финансы и торговлю и поправлять внутренние ресурсы, но ей нужно было еще продлить его. Несмотря на то, король, под влиянием семейных чувств и затаенной обиды против Англии, дозволил хитрому Шуазелю увлечь себя, и семейный договор между двумя коронами был подписан 15-го августа 1761 года. Этот договор, в котором должен был также участвовать неаполитанский король, гарантировал их взаимные владения всей силой обоих королевств. Это было само по себе серьезное предприятие; но затем тайная статья договора обязывала Испанию объявить войну Англии 1-го мая 1762 года, если к тому времени последнею не будет заключен мир с Францией. Переговоры такого характера не могли держаться совершенно в тайне, и Питт узнал достаточно для того, чтобы убедиться во враждебности намерений Испании по отношению к Англии. Со своей обычной надменной решимостью он задумал предупредить ее объявлением войны, но влияние против него в советах нового короля было слишком сильно. Не успев склонить на свою сторону министерство, он отказался от своего поста 5-го октября 1761 года. Его предвидения скоро оправдались: Испания горячо показывала свою доброжелательность до тех пор, пока не пришли из Америки корабли со звонкой монетой, столь необходимою для ведения войны. 21-го сентября флот галионов встал на якорь в Кадиксе; и 2-го ноября британский посланник известил свое правительство, что “два корабля благополучно прибыли с весьма ценными грузами из Вест-Индии, так что все сокровища, которые ожидались из Испанской Америки, находятся теперь в безопасности в старой Испании”, и в той же самой депеше упомянул об удивительной перемене в отношениях к нему испанского министра, сделавшегося теперь весьма надменным13. Жалобы и притязания Испании высказывались решительно, и поводы к ссоре росли так быстро, что даже новое английское министерство, хотя и горячо желавшее мира, отозвало своего посланника до конца года и [c.347] объявило войну 4-гo января 1762 года; политика Питта была таким образом принята, но слишком поздно для того, чтобы собрать ту выгодную жатву, на которую он рассчитывал.

Однако никакая медлительность со стороны Англии не могла изменить существенное неравенство в силе и подготовке к войне между двумя державами. Планы, составленные Питтом, были в главных чертах приняты его преемником и приводились в исполнение с быстротою, какую позволяла готовность английского флота. 5-гo марта Покок, возвратившийся из Ост-Индии, отплыл из Портсмута, конвоируя отряд транспортов для действий против Гаваны, в Вест-Индии он взял еще подкрепления из стоявших там сил, так что под его командой было теперь девятнадцать линейных кораблей, кроме меньших судов, и десять тысяч солдат.

В январе предшествовавшего года вест-индский флот, под командою хорошо известного Роднея, участвовал с сухопутными силами в покорении Мартиники, жемчужины и оплота среди французских островов, а также гавани обширной приватирской системы. Мы читаем, что тысяча четыреста английских коммерческих судов были захвачены в течение войны в вест-индских морях крейсерами, главным портом которых был Форт-Рояль (Fort Royal) на Мартинике. С падением этого порта необходимо должна была пасть и приватирская система, опиравшаяся на него, как на базу. Мартиника была покорена 12-го февраля, и за потерею Францией этого главного коммерческого и военного центра немедленно последовала и потеря меньших островов, Гренады, Санта-Лючии и Сент-Винсента. Этими завоеваниями английские колонии на Антигуа, Сент-Китсе (St. Kittse) и Невисе (Nevis), так же, как и корабли, имевшие торговые сношения с этими островами, были обеспечены от посягательств неприятеля, английская торговля получила большие приобретения, и все Малые Антильские, или Наветренные, острова сделались британскими владениями.

Вест-Индское подкрепление присоединилось к адмиралу Пококу у мыса Сент-Николас 27-го мая, и так как время было уже позднее, то он повел свой большой флот через старый Багамский канал, вместо того, чтобы идти обыкновенным путем, кругом южного берега Кубы. Это плавание правильно считалось большим подвигом в те дни скудных гидрографических исследований и было совершено без случайностей. Разведочные и промерные суда были посланы [c.348] вперед, за ними следовали фрегаты, и на отмелях поставлены на якорях шлюпки при тщательной организации дневных и ночных сигналов. При благоприятной погоде флот прошел через канал благополучно в одну неделю и появился перед Гаваной. Последовавшие операции не будут здесь описаны в деталях. После сорокадневной осады форт Моро (Мого Castle) был взят 30-гo июля, и город сдался 10-го августа. Испанцы потеряли не только город и порт, но и двенадцать линейных кораблей, кроме 3.000.000 фунтов стерлингов деньгами и ценными предметами, принадлежавшими испанскому королю. Значение Гаваны не должно было измеряться только ее величиною или ее центральным положением посреди большой и хорошо возделанной области; это был также порт, командовавший единственным путем, через который в те дни могли совершать плавание от Мексиканского залива до Европы испанские суда, нагруженные золотом и другими товарами. При переходе Гаваны в руки неприятеля, эти суда необходимо должны были собираться в Картахене и оттуда лавировать против пассатных ветров – операция всегда трудная и удерживавшая суда долго в тех водах, где они подвергались риску захвата английскими крейсерами. Даже нападение на берега перешейка не было бы таким серьезным ударом для Испании. Такой важный результат мог быть достигнут только державой, уверенной в обеспечении ее сообщений через посредство морской силы, счастливый исход дела которой должен быть всецело приписан и значение которой знаменательно иллюстрируется еще и своевременной перевозкой четырех тысяч американских солдат для подкрепления английских рядов, весьма сильно опустошенных сражением и лихорадкой. Говорят, что к тому времени, когда город пал, у осаждавших оставалось на ногах только две тысячи пятьсот человек, годных к службе.

В то время, как энергия и широкая сфера деятельности морской силы Англии сказалась таким образом в Вест-Индии, эта сила заявила о себе еще в Португалии и на Дальнем Востоке. Союзные державы в начале войны приглашали Португалию присоединиться к их союзу против тех, кого они называли “тиранами морей”, выставляя ей на вид, что захват англичанами монополии торговли высасывает золото из страны, а также и напомнив о насилии, совершенном над ее нейтралитетом флотом Боскауэна. Португальский министр [c.349] хорошо знал все это и горячо сочувствовал, но, хотя это приглашение сопровождалось откровенным заявлением, что Португалии не позволят продолжать нейтралитет, сохранить который насильно она не сможет, он верно рассудил, что страна должна больше бояться Англии и ее флота, чем испанской армии. Союзники объявили Португалии войну и вторглись в нее. В течение некоторого времени они имели успех, но “тираны морей” ответили на призыв Португалии, послали туда флот и высадили в Лиссабоне восемь тысяч солдат, которые прогнали испанцев за границу и даже перенесли войну в самую Испанию.

Одновременно с этими знаменательными событиями англичане атаковали Манилу, не потребовав для этого войск или кораблей из Англии, посылка которых была найдена невозможной при сложности обстоятельств, в какие эта держава была тогда поставлена. Успехи в Индии и безусловная обеспеченность поселений там, при обладании морем, позволили местным властям самим предпринять упомянутую колониальную экспедицию. Экспедиционный отряд отплыл в августе 1762 года и, достигнув Малакки 19-го, был снабжен в этом нейтральном порту всем, что было необходимо для предполагавшейся осады; голландцы, хотя и ревниво относившиеся к успехам англичан, не осмелились, однако же, отказать их требованиям. Экспедиция, которая опиралась всецело на флот, имела результатом покорение всей группы Филиппинских островов, сдавшихся в октябре и заплативших затем выкуп в четыре миллиона долларов. Около того же времени английский флот захватил акапулькский галион, на котором было три миллиона долларов, а английская эскадра в Атлантике взяла корабль, шедший из Лимы (Lima), с четырьмя миллионами долларов в серебряных слитках для испанского правительства.

“Никогда колониальные владения Испании не получали таких ударов. Испания, своевременное вмешательство которой могло бы изменить исход войны, приняла в ней участие слишком поздно для того, чтобы помочь Франции, но вовремя для того, чтобы разделить с нею ее несчастья. Была причина бояться еще большего. Панама и Сан-Доминго находились в опасности, а англо-американцы приготовлялись для вторжения во Флориду и в Луизиану… Завоевание Гаваны помешало в значительной мере сообщениям между богатыми американскими колониями Испании и Европой. [c.350] Покорение Филиппинских островов изгнало теперь Испанию из Азии. Оба эти обстоятельства вместе разделили торговые пути Испании и отрезали сообщение между частями ее обширных, но несвязанных владений”14.

Выбор пунктов атаки, намеченный министерством Питта, был стратегически целесообразен, так как он перерезывал артерии неприятельской силы, и если бы планы Питта были осуществлены вполне и Панама была бы также взята, то спех был бы еще более решительным. Англия потеряла также преимущество внезапности своих действий для противника, которое имела бы, предупредив Испанию в объявлении ей войны, но ее оружие торжествовало в течение этой короткой борьбы вследствие быстроты, с какою приводились в исполнение ее проекты, благодаря той высоте, на какую были подняты ее морские силы и администрация.

С завоеванием Манилы военные операции окончились. Девять месяцев, протекшие от формального объявления войны Англией в январе, были достаточны для того, чтобы разбить последнюю надежду Франции и принудить Испанию к миру, заставив ее при этом уступить по каждому пункту, на котором она основывала свое враждебное поведение и свои требования. Едва ли необходимо, даже после краткого изложения вышеописанных событий, указывать, что быстрота и законченность, с которыми Англия совершила свое дело, были всецело следствием ее морской силы, позволявшей ей действовать в далеких краях, в отдаленных один от другого пунктах, как, например на Кубе, в Португалии, Индии и на Филиппинских островах одновременно, без опасения серьезного перерыва ее путей сообщения.

Прежде, чем изложить условия мира – которые должны бы суммировать результаты войны, но в действительности делают это несовершенно, вследствие отсутствия энергии со стороны английского министерства при заключении этого мира – необходимо проследить в кратком очерке влияние войны на торговлю, на основания морской силы и национального благосостояния. Одна выдающаяся черта этой войны может показаться наиболее поразительной, по парадоксальности ее, это – факт, что благосостояние Англии выказалось величиною ее потерь.

“С 1756 по 1760 год, – говорит французский историк,– французские приватиры захватили у англичан более двух [c.351] тысяч пятисот коммерческих судов. В 1761 году, хотя Франция не имела, можно сказать, ни одного линейного корабля в море, и хотя англичане захватили двести сорок наших приватиров, сотоварищи последних все-таки взяли восемьсот двенадцать английских судов. Объяснение такого большего числа призов кроется в чудовищном росте английского мореходства. Утверждают, что в 1760 году Англия имела в море восемь тысяч кораблей. Из них французы захватили почти одну десятую часть, несмотря на охранявшие их конвои и крейсера. В четыре года, с 1756 по 1760, французы потеряли только девятьсот пятьдесят судов”15.

Такое кажущееся противоречие английский писатель правильно приписывает “упадку французской торговли и боязни попасть в руки неприятеля, удерживавшей многие из французских торговых судов от выхода в море”. И далее он указывает, что захват неприятельских судов не был для Англии главным благом, являвшимся следствием силы ее флотов. “Взятие таких пунктов, как Дюкен, Луисбург, остров принца Эдуарда, а также покорение Сенегала и, позднее, Гваделупы и Мартиники, были событиями, не менее пагубными для торговли и колоний Франции, чем выгодными для торговли и колоний Англии”16. Увеличение числа французских приватиров было на самом деле грустным знамением в глазах людей, понимающих дело, так как оно свидетельствовало, что торговый флот страны вынужден к праздности и что экипаж и владельцы судов его должны были прибегнуть к авантюристскому грабежу для добывания пропитания. Не был, правда, этот риск совершенно бесплодным. Тот же самый английский автор признает, что в 1759 году убытки английских коммерческих судов превысили прибыль от призов, взятых военными кораблями. Одновременно с тем, как французы старались восстановить равновесие сил на море и возместить свои потери – но тщетно и бесцельно, так как “строя и вооружая суда, они работали только для английского флота – французские приватиры, несмотря на энергию и бдительность английских крейсеров, были так многочисленны, что в этом году ими было захвачено двести сорок британских судов, главным образом мелких и прибрежного плавания”. По исчислениям [c.352] того же автора, в 1760 году англичане потеряли триста торговых судов, а в 1761 году – свыше восьмисот, – т.е. трижды столько, сколько потеряли французы, но он прибавляет: “Не было бы удивительным, если бы французы захватили еще большее число более богатых кораблей. В то время, как их торговля была уничтожена, и они посылали в море мало коммерческих судов, торговые флоты Англии покрывали моря. Каждый год ее торговля увеличивалась; деньги, которые война уносила у нее, возвращались продуктами ее промышленности. Восемь тысяч судов были заняты товарами купцов Великобритании”. Значительность ее потерь приписывается трем причинам, из которых только первая была предотвратима: 1) невниманию коммерческих судов к распоряжениям конвоиров; 2) крайней многочисленности английских судов во всех морях; и 3) сосредоточению в приватирстве всего остатка силы противника. В течение того же 1761 года военный флот потерял один линейный корабль, который был отбит обратно, и один тендер. В то же самое время, несмотря на различные обмены, англичане все еще держали у себя в плену двадцать пять тысяч французов, тогда как пленных англичан во Франции было только тысяча двести человек. Таковы были результаты морской войны.

Наконец, резюмируя коммерческое состояние королевства в конце войны, после упоминания об огромных суммах денег, отнятых у Испании в монете, тот же писатель говорит:

“Все это усиливало торговлю и питало промышленность. Перевод денег за иностранные субсидии были большею частью оплачиваемы чеками на купцов, поселившихся за границей, имевшими значение векселей в британских мануфактурах. Торговля Англии постепенно возрастала с каждым годом, и такая картина национального благосостояния страны во время ведения ею долгой, дорогой и кровавой войны, никогда до тех пор не раскрывалась ни одною державою в мире”.

При таких результатах по отношению к торговле Англии и при таком неизменном успехе оружия, а также и принимая во внимание практическое уничтожение французского военного флота, не кажется удивительным, что союз Франции и Испании, который сначала угрожал будущему Англии и возбудил некогда опасения всей Европы, был теперь вынесен на плечах одной только Великобритании, и притом без малейшего страха или тревоги. Испания, по своей организации и [c.353] по раздробленности своих владений, была особенно подвержена нападению со стороны великого морского народа, и каковы бы ни были воззрения правительства того времени, Питт и нация видели, что пришел час, которого тщетно ждали в 1739 году, потому что тогда годы мира и упорство великого министра ослабили мускулы ее флота. Теперь она только протянула свою руку и схватила то, что желала, но и здесь не могло бы быть предела ее добычи, если бы отношение министерства к интересам страны не ступило опять на ложную дорогу.

О положении Португалии по отношению к Великобритании, между прочим, уже говорилось, но оно заслуживает и специального внимания, как дающее пример такого случая, когда один из элементов морской силы приобретен не колониями, а союзом, необходимым ли, или только благоразумным. Вышеуказанная коммерческая связь между упомянутыми державами “была усилена крепчайшими политическими узами. Относительное географическое положение их было таково, что они имели мало причин бояться друг друга и много данных к доставлению взаимных выгод. Гавани Португалии давали убежище английским флотам и снабжали их припасами, тогда как эти флоты в свою очередь защищали богатую торговлю Португалии с Бразилией. Антипатия между Португалией и Испанией сделала необходимым для первой иметь союзника сильного, хотя бы и отдаленного, ни одна держава не представляла более выгод для этой цели, чем Англия, которая, в свою очередь, могла извлекать, и всегда извлекала великие выгоды из дружбы с Португалией в войне с какой бы то ни было южной державой Европы”.

Такова английская точка зрения на этот союз, который некоторым кажется похожим на союз льва с ягненком. Назвать страну с таким флотом, как английский, “отдаленной” от маленькой морской державы, подобной Португалии, было бы абсурдом. Англия находится, и еще более находилась в те дни, везде, где только способен появиться ее флот. Противоположная точка зрения, показывающая, равным образом, значение союза, была хорошо выяснена в ноте, которою – под вежливым термином “приглашение” – Франция и Испания предписывали Португалии высказаться против Англии.

Основания этой ноты, а именно несоразмерность благ, получаемых Португалией от союза с Англией, и пренебрежение, оказываемое последнею к нейтралитету ее, уже приводились [c.354] выше. Король Португалии отказался разорвать этот союз под тем предлогом, что он имел за собою большую давность и был всецело оборонительным. На это державы возражали:

“Оборонительный союз этот – в действительности наступательный, по положению португальских владений и по сущности английской силы. Английские эскадры не могут во всякое время года держаться в море или крейсировать у главных берегов Франции и Испании для расстройства судоходства этих стран, не опираясь на порты и помощь Португалии. И эти островитяне не могли бы оскорблять всю морскую Европу, если бы все богатство Португалии не проходило через их руки, это дает им средства вести войну и делает союз поистине наступательным”.

Между двумя аргументами логика положения и сила взяли верх. Португалия нашла, что Англия ближе к ней и более опасна, чем Испания, и оставалась в течение поколений, при всех испытаниях, верною союзу с ней. Эта связь приносила такую же пользу Англии, как любое из ее колониальных владений, всегда опирающуюся, конечно, на театр главных операций в данный момент.

Предварительные условия мира были подписаны в Фонтенебло 3-го ноября 1762 года, а окончательный договор– 10-го следующего февраля в Париже, почему этот мир и называется Парижским.

По его условиям Франция отказалась от всяких притязаний на Канаду, Новую Шотландию и все острова залива Св. Лаврентия; вместе с Канадой она уступила долину Огайо и всю свою территорию на восточном берегу Миссиссипи, за исключением города Нового Орлеана. В то же самое время Испания, в обмен на Гавану, которую Англия возвратила ей, уступила Флориду, каковым именем назывались все ее континентальные владения к востоку от Миссиссипи. Таким образом, Англия приобрела колониальное государство, заключавшее Канаду от Гудзонова залива и все теперешние Соединенные Штаты к востоку от Миссиссипи. Возможные выгоды обладания этою обширною областью предвиделись тогда только частью, и тогда еще ничто не предсказывало возмущения тринадцати колоний.

В Вест-Индии Англия отдала назад Франции важные острова, Мартинику и Гваделупу. Четыре острова из группы Малых Антильских, называвшиеся нейтральными, были разделены между двумя державами: Санта-Лючия перешла к [c.355] Франции, а Сент-Винсент, Тобаго и Доминика – к Англии, которая также удержала и Гренаду.

Менорка была возвращена Англии, и так как возвращение этого острова Испании было одним из условий союза ее с Францией, то последняя, не будучи в состоянии выполнить теперь это условие, уступила Испании Луизиану, к западу от Миссиссипи.

В Индии Франция восстановила владения, которые имела прежде, чем Дюпле начал строить свои планы возвеличения ее здесь; но она потеряла право воздвигать укрепления или держать войска в Бенгалии и таким образом оставила станцию в Чандер-Нагоре беззащитной. Одним словом, Франция снова получила возможность торговли в Индии, но практически отказалась от своих претензий на политическое влияние там. При этом подразумевалось, что английская компания сохранила все свои завоевания.

Право рыболовства у берегов Ньюфаундленда и в заливе Св. Лаврентия, которым пользовалась прежде Франция, было оставлено за нею по трактату; но оно не было дано Испании требовавшее его для своих рыболовов. Эта уступка была в числе тех, на которые в Англии более всего нападала оппозиция.

Большая часть населения и Питт, фаворит народа, сильно возражали против условий трактата. “Франция, – говорил Питт, – главным образом грозна для нас как морская и торговая держава. То, что мы выигрываем в этом отношении, ценно для нас более всего потому, что это вредно для нее. А вы оставляете Франции возможность возродить ее флот”. В действительности, с точки зрения морской державы и национального соревнования, которое санкционировал дух того века, это мнение, хотя и не удовлетворяющее требованиям просвещения, было строго верно. Возвращение Франции ее колоний в Вест-Индии и ее станций в Ост-Индии, вместе с ценным правом рыболовства в ее прежних американских владениях, давало ей возможность и побуждало ее к восстановлению судоходства, торговли и военного флота и таким образом способствовало отвлечению ее с пути континентальных притязаний, который был так пагубен для ее интересов и в той же мере благоприятен для беспримерного роста силы Англии на океане. Оппозиция, да даже и некоторые члены министерства считали также, что такая командующая и важная позиция, как Гавана, была слишком скупо оплачена [c.356] уступкой Флориды – страны, тогда еще пустынной и непроизводительной. Настаивали на уступке Пуэрто-Рико, а приняли Флориду. Были еще и другие пункты разногласия, меньшей важности, но входить в их рассмотрение здесь нет необходимости. Едва ли можно отрицать, что Англия – при своем бесспорном военном господстве на море, захватив теперь так много важных позиций, обладая военным флотом подавляющей численности сравнительно с противником и, наконец, при процветании своей торговли и при внутреннем благосостоянии – могла бы легко настоять на более суровых для неприятеля условиях мира, и это было бы благоразумно. Министерство защищало свою поспешность и дух уступчивости, ссылаясь на огромный рост долга, который тогда дошел до 122.000.000 фунтов стерлингов – суммы, со всякой точки зрения значительно большей тогда, чем она значила бы теперь; но так как этот вексель на будущее время вполне оправдывался успехом войны, то он также настоятельно требовал, чтобы из военного положения тогда были извлечены решительно все выгоды, какие возможно. Это-то именно и было упущено министерством. Что касается долга, то, как хорошо замечено одним французским писателем: “В этой войне и в последующие годы Англия имела в виду отнюдь не менее, как завоевание Америки и прогрессивное развитие своей компании в Ост-Индии. В этих двух странах предметы ее торговли и мануфактур приобретали более, чем достаточный сбыт, что вознаграждало ее за многочисленные жертвы, какие она сделала. Видя морской упадок Европы – падение ее торговли, малый успех ее мануфактур – как могла английская нация чувствовать страх перед будущим, которое открывало ей такие широкие перспективы?” К несчастью, нации не доставало представителя в правительстве, а ее избранный оратор, быть может, единственный человек, способный подняться до уровня серьезности тогдашнего положения, был не в милости при дворе.

Несмотря на вышеизложенное, приобретения Англии были весьма велики не только в расширении ее территории, даже не только в морском господстве, но и в престиже и в положении, занятом ею в глазах других держав, теперь вполне постигших ее огромные ресурсы и могучую силу. Рядом с этими результатами, добытыми через посредство моря, исход континентальной войны представлял характерный и поучительный [c.357] контраст. Франция уже отстранилась, вместе с Англией, от всякого участия в этой борьбе, и мир между другими воюющими сторонами был подписан пять дней спустя после парижского мира. Условия его были просто status quo ante bellum. По оценке короля Пруссии, сто восемьдесят тысяч его солдат, из пятимиллионного населения королевства, пали жертвою боев или болезней в этой войне, потери же России, Австрии и Франции вместе составляли четыреста шестьдесят тысяч человек. Результат же был, как уже сказано, таков, что дела остались в их прежнем положении17. Приписывать это только различию между тем, чего может достигнуть береговая и чего – морская война, было бы, конечно, абсурдом. Гений Фридриха, поддерживавшийся деньгами Англии, оказался достойным соперником коалиции, хотя и имевшей огромное численное превосходство, но дурно направлявшей свои усилия, не всегда при том согласные. Представляется верным заключение, что государства, имеющие хорошее морское побережье или даже свободный доступ к океану через один или два пути, найдут для себя более выгодным искать благосостояния и расширения через посредство моря и морской торговли, чем в попытках расстраивать и изменять существующую политическую организацию в странах, где более или менее продолжительное господство власти установило признанные права и создало национальные традиции или политические связи. Со времени Парижского трактата 1763 года, обширные области земного шара быстро заселились; свидетелем тому наш собственный континент, Австралия и даже Южная Америка. Номинальное и более или менее ясно определенное политическое владычество теперь, вообще говоря, существует и в наиболее одиноких странах, хотя имеются некоторые замечательные исключения из этого общего положения, но во многих местностях это политическое владычество немного более, чем только номинальное, и в иных такого слабого характера, что не может полагаться только само на себя. Всем известное положение Турецкой империи – державшейся только силами, давящими на нее с противоположных сторон, взаимною ревностью держав, не имеющих к ней никаких симпатий – представляет образец такой слабой политической власти; и [c.358] хотя в вопрос о ней всецело европейский, но, как это все знают достаточно, интересы и влияние морских держав суть одни из главных, если не главнейшие, элементы среди тех, которые определяют теперь положение; и эти державы, если только будут действовать разумно, определят направление будущих неизбежных перемен. На западных континентах политическое положение центрально-американских и тропических южных государств так неустойчиво, что заставляет постоянно беспокоиться о сохранении там внутреннего по– рядка и серьезно мешает торговле и мирному развитию их ресурсов. До тех пор, пока, говоря избитым выражением, они бьют только самих себя, это может идти так; но уже давно граждане стран с более устойчивыми правительствами искали возможности эксплуатировать их ресурсы и несли потери, явившиеся следствием неспокойного состояния упомянутых неуравновешенных стран. Северная Америка и Австралия все еще раскрывают широкие ворота для переселения и предприимчивости, но они заселяются быстро; и по мере того, как благоприятные условия там уменьшаются, должны возникать требования на более устойчивое правительство в этих неорганизованных государствах, на обеспечение жизни и прочности учреждений, которые дали бы возможность коммерсантам и другим предпринимателям рассчитывать на будущее. В настоящее время, конечно, нет надежды, чтобы такие требования могли быть выполнены наличными туземными средствами; если это будет так и тогда, когда эти требования в самом деле возникнут, то никакие теоретические положения, подобные доктрине Монро, не удержат заинтересованных держав от попыток исправить зло какими-либо мерами, которые, как их ни называть, будут политическим вмешательством. Такие вмешательства должны повести к столкновениям, для разрешения которых иногда достаточно будет третейского суда, но иногда придется прибегать и к войне. Даже при мирном решении та держава будет иметь больший вес, которая будет обладать большей организованной силой. Едва ли нужно говорить, что успешное прорытие Центрально-Американского перешейка, в каком угодно пункте, может ускорить наступление момента, который, наверное, придет раньше или позже. Коренное изменение коммерческих путей, ожидающееся от этого предприятия, и политическая важность для Соединенных Штатов такого [c.359] пути сообщения между их Атлантическими и Тихоокеанскими берегами не составляют, однако же, всей или даже главной части вопроса. Насколько можно провидеть будущее, надо думать, что придет время, когда существующие теперь сильные и устойчивые государства Америки или Европы должны будут обеспечить устойчивые правительства и для тропических государств Америки. Географическое положение последних и климатические их условия делают сразу ясными, что морская сила здесь, еще даже более, чем по отношению к Турции, решит, какое иностранное государство будет здесь господствовать, если не прямым приобретением владений, то своим влиянием на туземные правительства. Географическое положение Соединенных Штатов и их внутренняя сила дают им неоспоримое преимущество; но это преимущество не будет иметь цены, если они будут много уступать своим соперникам в организованной материальной силе (brute-force), которая все еще остается последним аргументом и республик и королей. В этом выводе заключается великий и все еще живой интерес для нас Семилетней войны. В ней мы следили за тем, как Англия, с армией маленькой по сравнению с другими государствами, что имеет место еще и теперь, сперва успешно защищала свои берега, затем раскинула сеть своих военных действий по всем направлениям, распространяя свою власть и влияние на отдаленные страны и не только обязывая их повиновением себе, но и делая их данницами своего богатства, своей силы и репутации. В том, как она вырывала власть из рук Франции и Испании и нейтрализовала их влияние в заморских странах, следует, может быть, видеть пророчество, что в дни, еще грядущие, выступит на сцену какая-либо другая великая держава, которая перетянет на свою сторону чашу весов силы в одной из будущих морских войн и за которой впоследствии, если не современниками, признается главенство в устройстве политического будущего и экономического развития стран, до тех пор потерянных для цивилизации, но такою державою не будут Соединенные Штаты, если момент, о котором идет речь, застигнет их индифферентными, как теперь, к вопросу о господстве на морях.

Направление, данное тогда усилиям Англии инстинктом нации и пылким гением Питта, продолжалось и после войны и глубоко повлияло на последующую политику этой державы. [c.360] Господствуя теперь в Северной Америке, разыгрывая в Индии через посредство компании, территориальные завоевания которой были утверждены туземными раджами, роль господина над двадцатью миллионами жителей, т. е. над населением, превышавшим население самой Великобритании и дававшим доход, почтенный даже рядом с доходом последней, Англия, еще и при других богатых владениях своих, рассеянных широко и далеко по лицу земного шара, имела всегда перед своими глазами, как спасительный урок, суровое наказание, которому она сама могла подвергнуть Испанию, вследствие слабости этой огромной расчлененной монархии. Слова английского морского историка этой войны, относящиеся к Испании, приложимы, с малыми изменениями, и к современной нам Англии:

“Испания именно такая держава, с которою Англия может всегда состязаться с самыми основательными надеждами на выгоды и на почести. Эта обширная монархия истощена совершенно, источники ее доходов значительно удалены от нее, и всякая держава, господствующая на морях, может завладеть богатством и торговлей Испании. Отдаленность владений, из которых она черпает свои ресурсы, как от столицы, так и друг от друга, делает более необходимым для нее, чем для всякого другого государства, выжидать, пока она не вдохнет деятельность во все части своего гигантского, но нестройного организма”18.

Было бы неверным сказать, что “Англия совершенно истощена”, но ее зависимость от внешнего, по отношению к ней, мира такова, что вышеприведенные слова должны звучать для нее внушительно.

Эта аналогия положений не оставлена Англией без внимания. С того времени до наших дней владения, приобретенные ею через посредство морской силы, влияли заодно с этою силою в вопросе направления ее политики; путь в Индию – в дни Клайва дальний и опасный, за неимением собственной промежуточной станции – был облегчен, когда случай представился, приобретением ею острова Св. Елены, мыса Доброй Надежды и острова Маврикия. Когда пар сделал удобопроходимыми Красное море и Средиземноморский путь, Англия приобрела Аден, а еще позднее утвердилась на Сокотре. Мальта уже попала в ее руки в течение войн Французской Революции, и [c.361] господствующее положение ее, служившее краеугольным камнем, на который опирались коалиции против Наполеона, позволило Англии потребовать в числе условий мира в 1815 году окончательной уступки этого острова. Вследствие близости последнего к Гибралтару, от которого он отстоит на какую-нибудь тысячу миль, сферы военного влияния этих двух пунктов взаимно пересекаются. На наших глазах господство Англии распространилось от Мальты к Суэцкому перешейку, сначала без станции, обеспеченной затем уступкою ей Кипра. Египет, вопреки ревности Франции, попал под контроль Англии. Важность этой позиции по отношению к Индии, понимавшаяся Наполеоном и Нельсоном, заставила некогда последнего послать офицера сухим путем в Бомбей с вестями об Абукирском сражении и о падении надежд Бонапарта. Даже теперь ревность, с которою Англия смотрит на успехи России в центральной Азии, является результатом тех дней, когда ее морская сила и средства восторжествовали над слабостью Д'Ание и гением Сюффреня и вырвали Индостан у французов, заявлявших тогда притязания на него.

“В первый раз со времени Средних веков,– говорит Мартин о Семилетней войне, – Англия победила Францию одна, почти без союзников, тогда как Франция имела сильных помощников. Она победила единственно превосходством своего правительства”.

Да! Но превосходством правительства, пользовавшегося ужасным оружием – морскою силою. Это оружие сделало Англию богатой и, в свою очередь, защищало торговлю, с помощью которой ее богатство составилось. Своими деньгами она поддерживала своих немногих помощников, главным образом Пруссию и Ганновер, в их отчаянной борьбе. Ее влияние было везде, куда ее корабли могли проникнуть; и не было никого, кто мог бы оспаривать у нее море. Куда она хотела идти, туда и шла, и с нею шли ее войска и пушки. Этой подвижностью ее силы умножались, а силы врагов – рассеивались. Обладая морями, она везде заграждала врагу главные пути. Флоты ее противников не могли соединяться, один большой флот не мог выйти в море, если она не хотела, а если и выходил, то только затем, чтобы сейчас же встретить – со своими непривычными офицерами и командами – тех, которые были ветеранами в войне и в борьбе со штормами. За исключением Менорки, Англия тщательно оберегала свои [c.362] собственные морские базы и энергично захватывала морские базы неприятеля. Каким сторожевым львом был Гибралтар для французских эскадр на пути их между Тулоном и Брестом! Какова могла быть для Франции надежда оказать, в случае надобности, помощь Канаде, когда английский флот имел Луисбург у себя под ветром?

Единственная держава, выигравшая в рассмотренной выше войне, была та, которая пользовалась морем в мирное время для стяжания своих богатств и господствовала на нем во время войны громадностью своего флота, многочисленностью своих подданных, живших на море или морем, и многочисленностью своих операционных баз, рассеянных по земному шару. Однако должно заметить, что эти базы сами по себе потеряли бы свою цену, если бы сообщения между ними были нарушены. Вследствие такого нарушения Франция потеряла Луисбург, Мартинику, Пондишери; по такой же причине и Англия потеряла Менорку. Базы и подвижная сила, порты и флоты оказывают друг другу взаимную поддержку19. В этом отношении флот представляет собою летучий корпус; он поддерживает свободу сообщений между своими портами и он же мешает сообщениям неприятеля, но он также пробегает моря для потребностей живущих на суше; он господствует над водной пустыней, чтобы человек мог жить и благоденствовать в удобообитаемых странах земного шара

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com