Перечень учебников

Учебники онлайн

ВОЙНА АНГЛИИ И ФРАНЦИИ В СОЮЗЕ ПРОТИВ СОЕДИНЕННЫХ ПРОВИНЦИЙ, ОКОНЧИВШАЯСЯ ВОЙНОЮ ФРАНЦИИ ПРОТИВ СОЕДИНЕННОЙ ЕВРОПЫ – МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ ПРИ СОЛЕБЭ, ТЕКСЕЛЕ И СТРОМБОЛИ

Незадолго перед заключением Бредского мира (в 1667 г.) Людовик XIV сделал первый шаг к завоеванию части Испанских Нидерландов и Франш-Конте. В то самое время, как его армии двигались вперед, он разослал правителям европейских держав ноту, излагавшую его притязания на упомянутые территории. Эта нота, свидетельствовавшая ясно о претенциозном характере молодого короля, возбудила беспокойство Европы и без сомнения увеличила силу партии мира в Англии. Под главным руководством Голландии, но при горячем содействии министра Англии, заключен был союз между этими двумя странами и Швецией, до тех пор бывшей другом Франции. Целью его было ограничение притязаний Людовика, пока его сила не сделалась еще слишком значительной. Нападения сначала на Нидерланды в 1667 году, а затем на Франш-Конт в 1668 году, показали [c.161] безнадежную слабость Испании в деле защиты своих владений: они пали под угрозой удара, почти не дождавшись нанесения его.

Политика Соединенных Провинций относительно притязаний Людовика в эту эпоху характеризовалась так: “Франция хороша, как друг, но не как сосед”. Голландия не хотела разорвать традиционный союз с Францией, но еще менее хотела иметь с ней общую границу. Политика английского народа, хотя и не короля его, опять приняла благоприятное для Голландии направление. В возраставшем величии Людовика Англия видела опасность для всей Европы, особенно для самой себя, в случае, если бы упрочение преобладания на континенте развязало ему руки для развития морской силы Франции. “Голландцы понимают, что раз Фландрия будет во власти Людовика XIV, – писал английский посланник Темпль (Temple), – то Голландия будет только морской провинцией Франции”; и, разделяя это мнение, он рекомендовал политику сопротивления Франции, считая, что господство ее в Нидерландах угрожало бы подчинением ей всей Европы. Он никогда не переставал представлять своему правительству, как опасно было бы для Англии завоевание морских провинций Францией, и настойчиво указывал на необходимость скорейшего соглашения с Голландией. “Это было бы лучшей местью Франции за то, что она вовлекла нас в последнюю войну с Соединенными Провинциями”, – писал он. Эти соображения привели обе страны, вместе со Швецией, к тому Тройственному союзу, о котором было уже упомянуто выше и который задержал на время успехи Людовика. Но между двумя морскими державами еще слишком недавно велись войны, унижение Англии на Темзе было слишком горько, и соперничество, все еще очень живое, слишком глубоко коренилось в природе вещей для того, чтобы союз был продолжителен. Нужна была опасная сила Людовика и его настойчивость в политике, угрожавшей им обеим, для того, чтобы состоялось соглашение между этими двумя естественными противниками. Оно не могло обойтись без другого кровавого столкновения.

Людовик был глубоко раздражен против Тройственного союза, и его гнев обратился главным образом на Голландию, в которой, в силу требований ее положения, он видел самого упорного своего противника. На время, однако же, он, казалось, уступил, и тем более охотно, что, по-видимому, приближалось [c.162] прекращение испанской королевской династии, а с ним и осуществление его притязаний, не ограничившихся только желанием приобрести территорию, лежавшую к востоку от Франции, когда трон сделается вакантным. Но, хотя и притворившись уступчивым, он с этого времени задумал уничтожение Республики. Эта политика была прямо противоположна политике, завещанной Ришелье и истинному благу Франции. Было в интересах Англии, по крайней мере тогда, чтобы Соединенные Провинции не были разгромлены Францией; но было еще более в интересах Франции, чтобы они не подчинились Англии. Последняя, свободная от каких-либо затруднений на континенте, могла вынести одна борьбу с Францией на морях; Франция же, напротив, будучи связана своей континентальной политикой, не могла надеяться вырвать без союзника обладание морями у Англии. Этого-то союзника Людовик предполагал уничтожить и просил Англию помочь ему. Конечный результат борьбы нам уже известен, но теперь должно проследить за ее ходом.

Прежде, чем король приступил к исполнению своих планов и пока еще было время обратить энергию Франции в другое русло, ему были представлены соображения об ином образе действий – в проекте Лейбница, о котором говорилось уже выше. Этот проект имеет специальный интерес для нашего предмета, так как, рекомендуя королю совершенно изменить политику – т.е. смотреть на территориальное расширение, как на вопрос, второстепенный для Франции, а обратить главное внимание на развитие ее владений за морем – прямо выставлял, как основу величия страны, обладание морем и морскую торговлю. Непосредственной целью для Франции той эпохи проект выставлял завоевание Египта, на котором, однако, нельзя было бы остановиться. Омываемый и Средиземным, и Красным морями, Египет давал господство над большим торговым путем, который в наши дни дополнен Суэцким каналом. Этот путь потерял много в своем значении вследствие открытия прохода кругом мыса Доброй Надежды и еще более вследствие неурегулированных условий плавания по изобиловавшим пиратами морям, через которые он пролегал; но с занятием ключа позиции надлежащею морскою силою значение его могло быть в сильной мере восстановлено. Такая морская сила, расположенная в Египте, при том упадке, в состоянии какого уже находилась Оттоманская Империя, имела бы в [c.163] своей власти торговлю не только Индии и далекого Востока, но также и Леванта; однако этим только дело не могло бы ограничиться. Необходимость господства в Средиземном море и открытие доступа в Красное море, закрытое для христианских судов магометанским религиозным фанатизмом, вынудило бы занятие пунктов с каждой стороны Египта, и Франция была бы приведена, шаг за шагом, подобно тому, как это случилось с Англией по завладении Индией, к занятию позиций, подобных Мальте, Кипру, Адену – короче говоря, к созданию большого морского могущества. Это ясно теперь; но интересно ознакомиться с аргументами, которыми Лейбниц старался убедить короля Франции два столетия назад.

Указав на слабость Турецкой империи и на легкость, с какою можно было бы достигнуть дальнейшего ее расстройства восстановлением против нее Австрии и особенно Польши – традиционной союзницы Франции; указав, что Франция не имеет вооруженного неприятеля в Средиземном море и что по другую сторону Египта она найдет португальские колонии, жаждущие покровительства для противодействия голландцам в Индии, мемуар Лейбница продолжает:

“Завоевание Египта – этой Голландии Востока, бесконечно легче, чем завоевание Соединенных Провинций. Франции нужен мир на западе, война в отдаленных краях. Война с Голландией, по всей вероятности, разорит новые индийские кампании, так же, как колонии и торговлю, недавно оживившуюся во Франции, и увеличит бремя налогов, в то же время уменьшив средства народа; голландцы соберутся в свои морские города и расположатся там в совершенной безопасности, основав с большими шансами на успех оборону на морских силах. Если Франция не одержит полной победы над ними, то она потеряет все свое влияние в Европе, а победой она подвергнет это влияние опасности. В Египте, напротив, поражение ее, почти невозможное, не будет иметь больших последствий, победа же даст обладание морями, торговлю с Востоком и Индией, преобладающее влияние в христианском мире и даже может привести к созданию импорта на Востоке, на развалинах Оттоманской державы. Обладание Египтом открывает путь к завоеваниям, достойным Александра, крайняя слабость обитателей восточных стран уже не составляет более тайны. Кто владеет Египтом, тот будет владеть также и всеми берегами и островами Индийского [c.164] океана. Именно в Египте Голландия будет завоевана, именно там она будет лишена того, что одно только дает ей благосостояние – сокровищ Востока. Она будет поражена, не будучи в состоянии отразить удар. Если она пожелает противодействовать планам Франции относительно Египта, она будет подавлена всесторонней ненавистью христиан, атакованная же дома, она, напротив, не только может отразить нападение, но и может еще отомстить за себя, поддерживаемая всеобщим общественным мнением, подозревающим Францию в притязательных замыслах”1.

Мемуар Лейбница не имел последствий. “Людовик XIV употребил теперь все усилия, какие могли внушить ему властолюбие и разум, чтобы подготовить разорение народа. Пущена была в ход дипломатическая стратегия в широком масштабе для изолирования Голландии от всякой помощи ей со стороны других держав. Людовик, который не мог заставить Европу допустить завоевание Бельгии Францией, надеялся теперь принудить ее смотреть без содрогания на падение Голландии”. Его усилия, большею частью, имели успех. Тройственный союз был разорван, король Англии, хотя и вопреки желаниям своего народа, заключил с Людовиком наступательный союз, и Голландия, когда началась война, оказалась без союзников в Европе, за исключением истощенной Испании и электорства Брандербургского, тогда никоим образом не первоклассного государства. Но для того, чтобы заручиться помощью Карла II, Людовик обязался не только выплатить ему большую сумму денег, но и уступить Англии из вырванной от Голландии и Бельгии добычи, Вальхерен (Walcheren), Слюис (SIuys) и Кадзанд (Cadzand), и даже острова Горе (Goree) и Воорне (Voorn), т.е. ключи к устьям больших торговых рек Шельды и Мааса. По отношению к соединенным флотам двух держав было условлено, что английский адмирал будет главным начальником их. С внешней стороны вопрос морского первенства был обойден тем, что Франция не назначила своего адмирала в кампанию, но практически это первенство было уступлено Англии. Очевидно, что в своем пылком стремлении к уничтожению Голландии и к континентальному самовозвеличению Людовик “играл прямо в руку” Англии по отношению к задачам ее морской силы. Французский [c.165] историк прав, говоря: “Об этих договорах судили неправильно. Часто повторяли, что Карл продал Англию Людовику XIV. Это справедливо только относительно внутренней политики: Карл на самом деле замышлял политическое и религиозное порабощение Англии с помощью иностранной державы, но что касается внешних интересов, то он не продал их, так как большая часть выгоды от разорения Голландии должна была прийтись, на долю Англии”2.

В течение последних лет, предшествовавших войне, голландцы делали всевозможные дипломатические усилия для предотвращения ее; но ненависть мешала Карлу и Людовику принять какую-либо уступку Голландии, как окончательную. Английской королевской яхте приказано было пройти мимо голландских военных кораблей в Канале и стрелять по ним, если они не спустят своих флагов. В январе 1672 года Англия послала Голландии ультиматум, призывавший признать права английской короны на господство в Британских морях и обязать голландские флоты спускать флаги перед самым незначительным английским военным судном; и такие требования поддерживались со стороны французского короля. Голландцы продолжали уступать, но, видя, наконец, что все уступки бесполезны, они, в феврале снарядили в кампанию семьдесят пять линейных кораблей, кроме судов меньших размеров. 23-го марта англичане, не объявляя войны, атаковали флот голландских коммерческих судов, а 29-го король объявил войну. За ним последовало 6-го апреля объявление войны Людовиком XIV, а 28-го числа того же месяца он выступил в поход для принятия армии под свою личную команду.

Война, которая началась теперь, представляя третье и последнее из больших состязаний между Англией и Голландией на океане, не была, подобно предшествовавшим ей, чисто морской войной, и здесь необходимо будет нарисовать также и главные черты военных событий на суше, не только для полноты изложения, но и для выяснения отчаянного положения, до какого была доведена Республика, и освобождения ее из него морскою силою в руках великого моряка, де Рейтера.

Морские операции этой войны во многих отношениях отличаются от операций предшествовавших ей войн, но самая отличительная черта их состоит в том, что голландцы, за [c.166] исключением одного случая в самом начале, не посылали своего флота навстречу неприятелю, а, можно сказать, стратегически пользовались своими опасными берегами и отмелями, избрав их операционной базой. На этот образ действий они были вынуждены огромным превосходством сил противника, но они не пользовались своими мелями исключительно только для защиты – война, которую они вели, была оборонительно-наступательною. Когда ветер позволял союзникам атаковать, Рейтер держался под прикрытием своих островов или по крайней мере на мелких местах, куда неприятель не отваживался следовать за ним; но когда ветер дул так, что Рейтер мог избрать желаемый метод атаки, он поворачивал и нападал на враждебной флот. В действиях его мы находим также ясные указания на тактические комбинации более высокого порядка, чем те, какие нам встречались до сих пор; хотя возможно, что то, что мы имеем здесь в виду – а именно частные атаки против французского отряда союзников, не переходившие за пределы демонстраций – внушены были политическими мотивами. Такое толкование несомненного факта, что голландцы нападали на французов преднамеренно легко, нигде не встречалось автором; но кажется возможно; что правители Соединенных Провинций не желали увеличивать раздражение своего самого опасного врага унижением его флота и таким образом надеялись облегчить для его гордости принятие их предложений. Есть, однако, одинаково удовлетворительное объяснение, опирающееся на военные мотивы, а именно на предположение, что так как французский флот был еще неопытным противником, то Рейтер считал необходимым только удерживать его, пока нападал с главными силами на английский флот. Последний сражался со своею прежнею доблестью, но уже не с прежнею дисциплиной, тогда как голландский флот вел атаки с выдержкой и единодушием, которые показывали, что он сделал большие успехи в военном деле. Поведение французов по временам казалось подозрительным; оно объяснялось, кажется, тем, что Людовик приказал своему адмиралу беречь флот; и есть достаточное основание предполагать, что до конца тех двух лет, в течение которых Англия оставалась союзницею Франции; он и поступал так.

Власти Соединенных Провинций, зная, что Брестский французский флот должен был соединиться с английским флотом, стоявшим на Темзе, делали большие усилия для изготовления [c.167] своего флота к такому времени, чтобы он мог атаковать английский прежде, чем упомянутое соединение состоится, но это не удалось им вследствие пагубного недостатка централизации в их морской администрации. Провинция Зеландия так отстала, что ее отряд, представлявший большую часть общих сил, не был готов вовремя, и ее обвиняли в том, что замедление это было следствием не только дурного управления, но и недоброжелательства к партии, стоявшей во главе правительства. Намерение атаковать английский флот в его собственных водах превосходною силою прежде, чем прибыл его союзник, было правильно с военной точки зрения; судя по истории этой войны, успех его оказал бы глубокое влияние на весь ход борьбы. Рейтер, наконец, вышел в море и встретился с союзными флотами, но, хотя и имевший твердое намерение сразиться, отступил назад к своим берегам. Союзники не последовали, однако, за ним туда, а удалились, очевидно в полной безопасности, в Соутвольдскую бухту (Southwold Вау) на восточном берегу Англии, около девяноста миль к северу от устья Темзы. Там они расположились на якоре в трех дивизиях: две английские, составившие арьергард и центр союзной линии, и одна – французская, составившая авангард, к югу от них. Рейтер последовал за ними, и рано утром 7-го июня 1672 года французский сторожевой фрегат сделал сигнал о появлении в виду голландских судов, по направлению к северо-востоку; последние спускались с северовосточным ветром прямо к союзному флоту, большое число шлюпок и команды которого были на берегу для наливки водою. Голландский флот был построен в две линии, – передняя из восемнадцати судов, с брандерами (план III, А). Весь голландский флот состоял из девяноста одного линейного корабля, союзный же – из ста одного.

Ветер дул к берегу, который здесь тянется почти с севера на юг, и союзники были в ужасном положении. Они должны были сперва сняться с якоря, но не могли отступить назад, чтобы выиграть место и время для построения в боевой порядок. Большая часть кораблей обрубила якорные канаты, и английский флот вступил под паруса на правом галсе, держа к норд-норд-весту – курс, который скоро заставил его повернуть на другой галс, тогда как французы легли сразу на левый галс (план III, В). Сражение началось, таким образом, разделением союзного флота. Рейтер послал одну дивизию атаковать французов или, скорее, задержать их, [c.168]* потому что эти противники обменялись только канонадой с дальней дистанции, хотя голландцы, будучи на ветре, могли бы завязать бой на более близкой дистанции, если бы пожелали этого. И так как их командир, Банкерт, не осуждался потом за это, то надо думать, что он поступал согласно данным ему приказаниям; и год спустя он командовал в сражении при Текселе, где действовал с большим благоразумием и храбростью. Между тем Рейтер ожесточенно атаковал две английские дивизии и, видимо, с превосходными силами, потому что английские историки утверждают, что отношение последних к силам атакованных было как три к двум3.

Этот факт, если он верен, дает замечательные доказательства высоких качеств Рейтера как флотоводца, которые ставят его выше всех адмиралов того века.

Результаты сражения, которое можно считать простой схваткой, были нерешительны; обе стороны понесли много тяжелых потерь, но честь и существенные преимущества остались за голландцами или, скорее, за Рейтером. Он превзошел союзников в деле военной тактики, обманув их ложным отступлением и затем застигнув их совсем врасплох. Ошибочный маневр, при котором англичане, составляя две трети союзного флота, взяли курс в северо-западную четверть, тогда как третья часть его, французы – в юго-восточную, разделил этот флот. Рейтер направил все свои силы в промежуток между флотами союзников, отделив затем против французов дивизию, которая, вероятно, была малочисленнее своего противника, но которая, по ее положению на ветре, имела выбор: вступить или нет в бой на близкой дистанции; с остальною частью своих сил, значительно превосходившей английский флот, он напал на последний (план III, В). Павел Гост4 говорит, что вице-адмирал д'Эстре (d'Estrees), командовавший французами, принимал меры для поворота на другой галс и для прорыва через противопоставленную ему голландскую дивизию, чтобы соединиться с герцогом Йоркским, главнокомандующим союзниками. Это могло быть так, потому что д'Эстре был весьма храбрый человек и недостаточно сведущий [c.170] моряк, чтобы оценить опасность такой попытки; но в действительности французы не начинали такого маневра, и как англичане, так и Рейтер думали, что они скорее избегали, чем добивались близкого боя. Если бы однако д'Эстре повернул и попытался бы прорваться через линию опытных голландцев, бывших на ветре у него, то – при все еще плохой подготовке французских моряков – результат для них получился бы столь же бедственный, как тот, какой сопровождал действие испанского адмирала в сражении при Сент-Винсенте сто двадцать пять лет спустя, когда он пытался вновь соединить части своей разорванной линии прорывом тесного строя Джервиса и Нельсона (см. план III, а). Истина, постепенно выясняющаяся через массу запутанных известий, заключается в том, что герцог Йоркский, прекрасный моряк и храбрый человек, не был способным начальником; что его флот не был в хорошем порядке и был таким образом захвачен врасплох; что его предварительные приказания не были настолько точны, чтобы можно было обвинять французского адмирала в неповиновении за то, что он не лег на один галс с главнокомандующим и этим разделил эскадры; и что Рейтер в высшей степени талантливо воспользовался внезапностью своего нападения, им самим подготовленного, и дальнейшими выгодными для него шансами, представившимися вследствие ошибок неприятеля. Насколько можно судить по выяснившимся обстоятельствам, избрание французским адмиралом левого галса, при северо-восточном ветре, было правильно, так как он вел в море и давал место для маневрирования; сделай герцог Йоркский то же самое, союзный флот мог бы выйти соединенно, хотя и при невыгодах подветренного положения и дурного строя. В таком случае, однако, Рейтер мог бы сделать и, вероятно, сделал бы то же самое, что сделал год спустя под Текселем, – т.е. задержал бы авангард французов малыми силами, а всею массою своего флота обрушился бы на центр и на арьергард. Сходство его действий в обоих случаях, при различных обстоятельствах, доказывает, что в Соутвольдской бухте он намеревался только задерживать французов от вмешательства в его нападение на англичан.

В этом сражении, называющемся Соутвольдским или Солебэйским (Southwold Вау or Solebay), Рейтер выказал такую степень искусства, в соединении с энергией, подобная которой не была никем проявлена на море после его смерти [c.171] до дней Сюффреня и Нельсона. Его сражения в войну 1672 года не были согласны с “политикой крайней осторожности”, хотя он и действовал осмотрительно. Его целью было совершенное поражение врага соединением целесообразных комбинаций с энергией атаки. При Солебэй его силы были слабее сил неприятеля, хотя и не намного; впоследствии неравенство не в его пользу значительно увеличилось.

Практические результаты боя при Солебэй были всецело благоприятны для голландцев. Союзные флоты должны были помогать операциям французской армии высадкой десанта на берег Зеландии. При атаке Рейтера корабли упомянутых флотов потерпели много аварий и израсходовали много боевых припасов, что заставило их отложить отплытие на месяц; это была диверсия не только важная, но чисто насущного характера, при том почти отчаянном положении, в которое Соединенные Провинции были приведены сухопутными операциями. Можно прибавить как поучительное замечание к теории крейсерской войны, что после нанесения потрясающего удара превосходным силам неприятеля Рейтер конвоировал беспрепятственно до порта назначения встреченный им флот голландских коммерческих судов.

Мы должны теперь описать кратко ход сухопутной кампании5. В начале мая месяца французская армия из нескольких корпусов двинулась в поход; пройдя через границы Испанских Нидерландов, она атаковала Голландию с юго-востока. Республиканская партия последней, стоявшая тогда во главе правления в Голландии, пренебрежительно относилась к армии и теперь сделала ошибку, рассеяв отряды между многими укрепленными городами, полагая, что каждый из них сколько-нибудь задержит движение французов. Но Людовик, по совету Тюренна (Turenne), ограничился тем, что обложил наиболее важные стратегические пункты, тогда как второстепенные города сдавались почти немедленно после того, как им предлагалось это; нидерландская армия, так же, как и территория, переходила таким образом быстро и по частям во власть неприятеля. До истечения месяца французы были уже в сердце страны, покоряя все перед собою, и на их пути не оставалось уже более никакой организованной силы, которая могла бы оказать им сопротивление. В течение двух [c.172] недель, последовавших за Солебэйским сражением, террор и дезорганизация распространились в Республике. 15-го июня президент Генеральных Штатов получил разрешение послать депутацию к Людовику XIV, прося его изложить условия, на которых он согласился бы на мир; всякая унизительная уступка иностранцу была для этого политика легче перспективы увидеть после своего падения утверждение оппозиционной партии – дома Оранского. Пока шли переговоры, голландские города продолжали сдаваться, и 20-го июня горсть французских солдат вошла в Мюйден (Muyden), ключ к Амстердаму; это были только мародеры, хотя и главный отряд, к которому они принадлежали, находился недалеко от города, и бюргеры, допустившие их под влиянием паники, царившей в стране, видя, что они были одни, скоро напоили их допьяна и выгнали вон. Более благородный дух, воодушевлявший амстердамцев, почувствовался теперь и в Мюйдене; из столицы поспешил отряд войск, и маленький городок этот был спасен. “Расположенный на Зейдер-Зее, в двух часах пути от Амстердама, при соединении большего числа рек и каналов, Мюйден не только владел ключом от плотин, открытием которых окрестности Амстердама могли наводниться для обороны, но также и ключом к гавани этого большого города, так как все корабли, которые шли к последнему из Северного моря через Зейдер-Зее, были обязаны проходить под его орудиями. Раз Мюйден был спасен и его плотины могли быть открыты, Амстердам имел время вздохнуть и мог, прервав свои сообщения сушей, сохранить их морем”6. Описанное событие остановило успех вторжения неприятеля; но как упали бы духом голландцы, подавленные своим поражением и внутренними несогласиями, если бы в течение роковых двух недель, предшествовавших этому событию, союзный флот атаковал их берега? От такой атаки они были спасены битвой при Солебэе.

Переговоры продолжались. Бургомистры – партия, представлявшая капитал и торговлю – побуждали к подчинению требованиям противника; они боялись за свое имущество и за торговлю. Были сделаны новые уступки, но пока посланные еще находились в лагере Людовика XIV, народ и Оранская партия восстали, а с ними поднялся и дух сопротивления. [c.173] 25-ro июня Амстердам открыл плотины, и его примеру последовали другие города Голландии; это повлекло за собою неизмеримые потери, но зато наводненные города и деревни, стоя теперь как на островах, были безопасны в этом потопе от сухопутных атак до замерзания вод. Революция продолжалась. Вильгельм Оранский, впоследствии Вильгельм III Английский, был провозглашен 8-го июля штатгальтером и главою армии и флота, и оба де Витта, главы республиканской партии, были умерщвлены чернью несколько недель спустя.

Сопротивление, порожденное народным энтузиазмом и патриотизмом, усилилось еще вследствие чрезмерных требований Людовика XIV. Сделалось ясным, что Соединенные Провинции должны или победить, или погибнуть. Между тем и в других государствах Европы пробудилось, наконец, сознание опасности успехов Франции. Император Германии, электор Бранденбургский и король Испании приняли сторону Голландии, в то же время Швеция, хотя будучи номинальной союзницей Франции, не хотела видеть уничтожение Провинций, так как оно послужило бы к увеличению морской силы Англии. Несмотря на то, начало следующего года, 1673-го, было еще полно обещаний для Франции, и английский король приготовился исполнить на море ту свою роль, на которую его обязывал договор с Людовиком, но голландцы, под твердым руководством Вильгельма Оранского и опираясь на сохраненную ими свободу действий на море, отказались теперь принять условия мира, которые были предложены ими самими год назад.

В 1673 году состоялись три морские сражения, все близ берегов Соединенных Провинций, первые два – июня 7-го и июня 14-го, близ Шоневельдта (Schoneveldt), от которого они и получили свое имя, и третье, известное под именем Тексельского сражения, – 21-ro августа. Во всех трех Рейтер атаковал, сам выбирая для этого время, и отступал, когда ему это было выгодно, пад защиту берегов. Союзникам, для того, чтобы достигнуть своих целей и сделать какую-нибудь диверсию на морской берег или, с другой стороны, чтобы поколебать морские ресурсы стесненных Провинций, было необходимо сначала успешно покончить с флотом де Рейтера. Великий адмирал и его правительство сознавали это и приняли решение, что “флот должен расположиться в Шоневельдтском проходе или немного южнее к Остенде, для наблюдения за неприятелем, и, в случае нападения последнего [c.174] или попыток его высадить десант на берега Соединенных Провинций, оказать жестокое сопротивление, противодействуя его планам и уничтожая корабли”7. На этой позиции, при хороших разведочных судах, всякое движение союзников могло быть своевременно известно.

Английский и французский флоты вышли в море около 1-го июня, под командою принца Руперта, двоюродного брата короля, так как герцог Йоркский был вынужден сложить с себя обязанность главнокомандующего, вследствие издания акта (Test Act), которым запрещалось лицам римско-католического исповедания занимать какие бы то ни было общественные должности. Французским.флотом командовал вице-адмирал д'Эстре – тот самый, который командовал им и в битве при Солебэе. В случае поражения де Рейтера, в Ярмуте готовы были сесть на суда шесть тысяч английских солдат. 7-го июня увидали голландский флот, державшийся близ Шоневельдских банок. Для вызова его к бою была послана отдельная эскадра; но Рейтер не нуждался в приглашении; ветер благоприятствовал ему, и он последовал за отделенной эскадрой с такой стремительностью, что атаковал ее прежде, чем линия союзников была построена надлежащим образом. В этом случае французы занимали центр. Дело окончилось нерешительно – если так можно выразиться о сражении, в котором слабейшая сила атакует сильнейшую, причиняет ей потери, равные понесенным ею самою, препятствует достижению главной ее цели. Неделю спустя Рейтер снова атаковал противника, и сражение это, хотя само по себе также нерешительное, заставило союзный флот возвратиться к английскому берегу для починок и пополнения припасов. Голландцы в этих сражениях имели пятьдесят пять линейных кораблей, союзники – восемьдесят один, из которых пятьдесят четыре были английскими.

Союзные флоты вышли в море только в конце июля, и на этот раз на судах их были отряды войск, предназначенные для высадки. 20-ro августа усмотрен был голландский флот на ходу между островом Вексель и Маасом. Руперт немедленно приготовился к бою, но так как северо-западный ветер давал союзникам наветренное положение, а с ним и выбор метода атаки, то Рейтер, воспользовавшись знанием местности, придержался так близко к берегу, что неприятель [c.175] не осмелился последовать за ним, – тем более, что время дня было уже позднее. В течение ночи ветер переменился, задув с берега от ост-зюйд-оста, и с рассветом, говоря словами официального французского отчета, “голландский флот поставил все паруса и смело ринулся в бой”.

Союзный флот был под ветром, на левом галсе, держа почти к югу – французы в авангарде, Руперт в центре и сэр Эдвард Спрагге (Spragge) командующим в арьергарде. Де Рейтер разделил свой флот на три эскадры, переднюю из которых, только из десяти или двенадцати кораблей, послал против французов, тогда как с остальными своими силами атаковал англичан в центре и арьергарде (План IV, А, А', А"). У последних, по английским источникам, было шестьдесят кораблей, у французов – тридцать, а у голландцев – семьдесят; и если принять эти данные, то план атаки Рейтера, согласно которому французская эскадра только отвлекалась от возможности прийти на помощь союзникам, как и при Солебэе, дал голландцам возможность сражаться с англичанами на равных условиях. Сражение прошло через нисколько определенных фаз, за которыми поучительно проследить. Де Мартель, командовавший авангардом французов и, следовательно, передним отрядом (субдивизией) союзников, получил приказание выйти вперед, повернуть на другой галс и затем пройти на ветер авангарда голландцев, чтобы поставить его таким образом между двух огней. Так он и сделал (В); но Банкерт – тот самый, который так разумно маневрировал при Солебэе год назад – увидев опасность, положил руль на ветер и прорезал линию остальных двадцати кораблей эскадры д'Эстре со своими двенадцатью (С) – маневр, столько же делающий честь ему, сколько не делающий чести французам – и затем, повернув через фордевинд, снова соединился с де Рейтером, который горячо сражался с Рупертом (С'). Д'Эстре не преследовал его, допустив таким образом беспрепятственно подкрепить главные атакующие силы голландцев. Этим, в сущности, и закончилось участие французов в сражении.

Руперт, в течение боя с де Рейтером, старался постоянно держаться мористее, с целью отвлечь голландцев дальше от их берегов, чтобы, в случае перемены ветра, они не были в состоянии снова отступить под защиту последних. Де Рейтер следовал за ним, и явившееся следствием этого отделение центра от авангарда (В, В') было одною из причин, которыми [c.176]* д'Эстре оправдывал свое замедление. Однако то же обстоятельство не помешало Банкерту соединиться со своим начальником.

В арьергарде странное поведение сэра Эдварда Спрагге увеличило смущение в союзном флоте. По некоторым причинам этот офицер считал Тромпа, который командовал голландским арьергардом, своим личным врагом, и для того, чтобы облегчить ему вступление в бой, он, в ожидании его, лег в дрейф со всем английским арьергардом. Этот неуместный маневр был связан для Спрагге с вопросом чести, так как, кажется, возник из обещания, которое он дал королю, привезти Тромпа живым или мертвым или же потерять свою жизнь. Остановка, напоминающая бестолковое и недисциплинированное поведение голландских младших флагманов в предшествовавшую войну, конечно, отделила арьергард (А", В", С"), который при этом начал быстро дрейфовать под ветер, пока Спрагге и Тромп завязали между собою горячую частную схватку по своим личным счетам. Эти два адмирала прямо искали друг друга и сражались между собою так ожесточенно, что Спрагге должен был дважды переносить свой флаг на другие корабли; при второй пересадке шлюпка, на которую он сел, была потоплена попавшим в нее ядром, и он сам утонул.

Руперт, покинутый таким образом своим авангардом и арьергардом, оказался один со своей эскадрой против Рейтера (В'). Последний, усиленный своим авангардом, имел еще затем ловкость отрезать задний отряд союзного центра и окружил остальные двадцать кораблей его тридцатью или сорока своими (С'). Не к чести артиллерии той эпохи следует отнести факт, что результаты сражения были незначительны; но не следует также забывать, что все, что могло сделать искусство Рейтера – это обеспечить, за исключением только весьма короткого промежутка времени, бой с противником на равных условиях и не могло вполне вознаградить меньшей численности его флота. В общем потери голландцев и англичан были велики и, вероятно, приблизительно равны.

Наконец Руперт освободился из своего критического положения и, видя, что английский арьергард (С") не отвечает надлежащим образом своему непосредственному противнику, спустился к нему; Рейтер последовал за ним. Оба враждебных центра шли теперь параллельными курсами и на расстоянии пушечного выстрела, но, по взаимному соглашению, [c.178] вызванному, может быть, почти полным израсходованием боевых припасов, воздерживаясь от огня. В четыре часа пополудни центр и арьергард соединились, и к пяти часам началось новое сражение, продолжавшееся до семи, когда Рейтер отступил, – вероятно, вследствие приближения французов, которые, по их собственным описаниям, присоединились к Руперту около этого времени. Так окончилось это сражение. Подобно всем предшествовавшим ему сражениям в этой войне, оно может назваться нерешительным, но следующее суждение о нем английского историка должно считаться несомненно правильным: “Выгоды, извлеченные голландцами из этого сражения через благоразумие их адмирала, были чрезвычайно велики и они открыли их порты, доступ в которые до тех пор был совсем прегражден, и положили конец всем тревогам, сделав вторжение неприятеля невозможным”8.

Характерные черты сражения достаточно выяснены в вышеприведенном описании: искусство де Рейтера, твердость и быстрота действий Банкерта, обнаружившиеся в задержке французской дивизии, а затем в прохождении через нее; видимая недобросовестность или, в лучшем случае, неумелость французов; недисциплинированность и бестолковость Спрагre как военачальника, и наконец, кажущееся отсутствие у Руперта всех требующихся от главнокомандующего качеств, кроме упорства в бою. Союзники предались горячим взаимным пререканиям. Руперт порицал и д'Эстре и Спрагге; д'Эстре находил, что Руперт виноват, увалившись под ветер; а помощник д'Эстре, Мартел, прямо назвал своего начальника трусом – в письме, за которое был заключен в Бастилию. Французский король приказал сделать исследование командиру порта в Бресте, на отчете которого и основано, главным образом, данное выше описание и который оставляет мало сомнения в бесчестии французского оружия в этом сраже. нии. “Д'Эстре дал понять, – говорит французский морской историк Труд, – что король желал беречь свой флот и выразил убеждение, что на англичан нельзя полагаться. Был ли он неправ, не доверяя искренности английского союза, когда получал со всех сторон предостережения, что народ и дворянство роптали против этого союза, единственным сторонником которого был, может быть Карл II?” Может быть, нет; [c.179] но он был, наверное, не прав, если желал, чтобы какой-либо офицер или военный отряд играл двусмысленную роль, какая приписывается французскому адмиралу в этот день; потеря флота была меньшим бедствием, чем такое поведение его начальника. Так явна была для очевидцев недобросовестность или трусость (а последнее предположение недопустимо) французов, что один из голландских моряков, в беседе с товарищем о том, почему французский флот не спускается, сказал: “Как вы наивны! Они наняли английский флот сражаться за себя и полагают, что все их дело заключается в наблюдении за тем, заслуживает ли тот условленной платы”. Более обдуманное и значительное суждение высказано Брестским командиром, так заканчивающим вышеупомянутый отчет свой: “Кажется, что во всех этих морских сражениях Рейтер никогда не заботился о том, чтобы атаковать французскую эскадру, и что в этом последнем бою он отделил десять кораблей Зеландской эскадры для того только, чтобы отвлечь французов”9. Не требуется более сильного свидетельства о мнении Рейтера относительно неумелости или недобросовестности этого контингента союзных сил.

Другая глава в истории морских коалиций была закончена 21-го августа 1673 года сражением при Текселе. В ней, как и в других, широко оправдались слова, которыми современный нам французский морской офицер охарактеризовал эти коалиции: “Соединенные преходящими политическими интересами, но в сущности разделенные почти до ненависти; никогда не действуя согласно ни в совете, ни в сражениях, они никогда не давали хороших результатов или, по крайней мере, результатов, пропорциональных усилиям держав, заключивших союз против общего врага. Флоты Франции, Испании и Голландии, кажется, соединялись в различные эпохи только для того, чтобы сделать более полным триумф британского оружия”10. Если к этой хорошо удостоверенной несостоятельности коалиций прибавить также всем известную ревность каждой страны к росту силы соседа и соответствующее нежелание допустить такой рост на счет ослабления или уничтожения другого члена семейства наций, то получится довольно точная мера морской силы, необходимой [c.180] для государства. Нет надобности, чтобы эта сила была достаточна для борьбы со всеми другими государствами вместе, как, кажется, думают некоторые англичане; необходимо только быть готовым ко встрече сильнейшего возможного врага на выгодных условиях, так как можно быть уверенным, что другие государства не присоединятся к нему для уничтожения фактора политического равновесия, даже если они держатся в стороне от этого фактора. Союзные эскадры Англии и Испании были в Тулоне в 1793 году, когда разнузданность революционной Франции, казалось, угрожала общественному строю Европы, и тогда испанский адмирал прямо сказал английскому, что не может допустить полного уничтожения французского флота, большая часть которого была в их руках… И часть французских кораблей была спасена его поведением, которое справедливо охарактеризовано не только как полное твердости, но также как подсказанное политическими соображениями высшего порядка11.

В сражении при Текселе, заключающем длинный ряд войн, в которых голландцы и англичане состязались на равных условиях за обладание морями, голландский флот проявил высшую степень своей силы, а его величайшее украшение, де Рейтер, достиг вершины своей славы. Давно уже старый годами – потому что ему было теперь шестьдесят шесть лет – он нимало не утратил своей мужественной энергии, его атака была так же горяча, как восемь лет назад, и его суждения, видимо, еще созрели под влиянием опыта последней войны, ибо на этот раз в его действиях видно еще гораздо больше планомерности и военной предусмотрительности, чем прежде. Ему, при управлении президента Генеральных Штатов де Витта, с которым его связывала взаимная симпатия, было в широкой степени обязано развитие дисциплины и бодрого воинского духа, видимо проявившегося тогда в голландском флоте. Он выступил на эту конечную борьбу двух великих морских народов для спасения своего отечества, в полноте своего гения, с вооруженной силой, превосходно организованной его трудами, и при славном численном неравенстве. Он выполнил свою миссию не с одним только мужеством, но и с глубокою предусмотрительностью и искусством. Атака при Текселе, в общих чертах, [c.181] была такою же, как при Трафальгаре: авангард неприятеля был пренебрежен для нападения на центр и арьергард, и этот авангард атакованных, как и при Трафальгаре, неисполнением своего долга более чем оправдал ожидания атаковавшего; но так как превосходство сил на стороне противников Рейтера было больше, чем на стороне противников Нельсона, то первый имел меньший успех. Роль Банкерта при Солебэе была, по существу, такая же, какую играл Нельсон при Сент-Винсенте, где он бросился на пересечку курса испанской дивизии со своим единственным кораблем (см. план III, с, c'); но Нельсон сделал этот маневр без приказаний со стороны Джервиса (Jervis), тогда как Банкерт действовал по указанию Рейтера. В изложении дальнейших собьпий этот скромный человек и герой еще раз появится перед нами все тем же, но при грустно изменившихся обстоятельствах; и здесь, для контрастного сопоставления его славы с его скромностью, уместно привести маленькое описание его поведения в Четырехдневном сражении. Это описание сделано графом де Гишем (conte de Guiche)12 и рельефно обрисовывает и простые и героические стороны характера де Рейтера.

“Я никогда не видел его (в течение тех последних трех дней) иначе, как в ровном и спокойном расположении духа; когда победа была обеспечена, он всегда говорил, что это милосердый Бог посылает ее нам. При беспорядках в эскадрах и при выяснении потерь он, казалось, скорбел о несчастиях своей страны, но всегда безропотно покорялся воле Бога. Наконец можно упомянуть, что он имел большую долю прямодушия и недостаток лоска наших патриархов, и для заключения того, что я должен сказать о нем, я упомяну, что через день после победы я застал его подметающим свою каюту и кормящим своих цыплят”.

Через девять дней после сражения при Текселе, 30-го августа 1673 года, был заключен формальный союз между Голландией, с одной стороны, и Испанией, Лотарингией и императором Германии с другой стороны, тогда как французский посланник в Вене был отозван. Людовик почти немедленно предложил Голландии мир на сравнительно умеренных условиях; но Соединенные Провинции упорно воспротивились ему, усиленные своими новыми союзниками и крепко [c.182] на море, которое уже сослужило им добрую службу и поддерживало их. В Англии голос народа и парламента начал раздаваться громче; возбуждение протестантов и старая вражда к Франции росли с каждым днем, так же, как и недоверие нации к королю. Карл, хотя лично не утратил и йоты своей ненависти к Республике, должен был уступить. Людовик, видя собиравшуюся бурю, помирился, по совету Тюренна, на том, что отступил со своей угрожающей позиции, отозвав войска из Голландии, и решил попытаться заключить мир с Провинциями отдельно, продолжая в то же время войну с Австрийским домом в Испании и Германии. Таким образом он возвратился к политике Ришелье, и Голландия была спасена. 9 февраля 1674 года был подписан мир между Англией и Провинциями, которые признали абсолютное старшинство английского флага от мыса Финистерре в Испании до Норвегии и заплатили военное вознаграждение.

Уклонение от участия в борьбе Англии; которая в течение остальных четырех лет войны сохранила нейтралитет, необходимо сделало последнюю менее морскою. Король Франции не считал свой флот ни по численности, ни по качествам способным состязаться без союзников с флотом Голландии; он поэтому отозвал его с океана и ограничил свои морские предприятия Средиземным морем, да одной или двумя полуприватирскими экспедициями в Вест-Индию. Что касается Соединенных Провинций, то они, избавившись от опасности со стороны моря и остановившись только ненадолго на серьезной мысли об операциях против французских берегов, затем отказались от последней и уменьшили свои флоты. Война делалась все более и более континентальною, вовлекая и остальные державы. Одно за другим германские государства разделяли свой жребий с Австрией, и 28-ro мая 1674 года германский союзный сейм объявил Франции войну. Большая работа французской политики, совершенная в течение -последних поколений, была разрушена; Австрия восстановила свое преобладание в Германии, и Голландия не была уничтожена. На Балтийском море Дания, видя, что Швеция тяготеет к союзу с Францией, поспешила на помощь Германской. империи, присоединив к ее армии пятнадцать тысяч своих солдат. В.Германии остались все еще верными французскому союзу только Бавария, Ганновер и Вюртемберг. Таким образом, почти все державы Европы были вовлечены [c.183] в сухопутную войну, и, по существу дела, главным театром действий сделалась местность за восточными границами Франции, по направлению к Рейну, и в Испанских Нидерландах. В разгаре этой сухопутной войны случился морской эпизод, вызванный тем фактом, что Дания и Швеция примкнули к противоположным сторонам; о нем, впрочем, достаточно сказать, что Голландия послала эскадру под начальством Тромпа на помощь датчанам и что соединенные флоты одержали большую победу над шведской эскадрой в 1676 году, взяв в плен десять кораблей ее. Очевидно, таким образом, что морское превосходство Голландии много уменьшило значение для Людовика XIV союза со Швецией.

Другая морская борьба возникла в Средиземном море вследствие возмущения сицилийцев против владычества Испании13. Франция оказала им, по их просьбе, поддержку, смотря на последнюю, как на диверсию против Испании. Но это сицилийское предприятие имеет только второстепенное значение, и с морской точки зрения интересует нас лишь потому, что в нем еще раз является на сцену де Рейтер и при том, как противник Дюкеня (Duquesne), равного Турвилю, а по мнению некоторых даже превосходившего последнего, имя которого всегда ставилось выше всех других во французском флоте той эпохи.

Мессина возмутилась в июле 1674 года, и французский король тотчас же принял ее под свое покровительство. Испанский флот, кажется, все время действовал слабо и во всяком случае безрезультатно, и в начале 1675 года французы прочно утвердились в городе. В течение года их морская сила в Средиземном море значительно возросла, и Испания, не будучи в состоянии сама защищать остров, обратилась к Соединенным Провинциям за флотом, издержки по содержанию которого взяла на свой счет.

Провинции, утомленные войною, войдя в долги, неся жестокие убытки по своей торговле, будучи разорены необходимостью платить императору и всем германским князьям, не могли уже более снарядить многочисленные флоты, какие некогда они противопоставляли Англии и Франции. Они, однако, отозвались на зов Испании и послали де Рейтера с эскадрою только из восемнадцати кораблей и четырех брандеров. [c.184] Адмирал, которому был известен рост французского флота, заявил, что сила, вверенная ему, слишком мала, и отплыл по назначению с угнетенным духом, но со спокойной покорностью своему долгу, так ему свойственною. Он достиг Кадикса в сентябре месяце.

К этому времени французы еще усилились, захватив Агосту (Agosta) – порт, командующий над юго-восточной частью Сицилии. Де Рейтер, задержанный испанским правительством, достиг северного берега острова только к концу декабря, когда противные ветры не позволили ему войти в Мессинский пролив. Он начал тогда крейсировать между Мессиной и Липарскими островами с тем, чтобы встретить ожидавшийся французский флот, конвоировавший под командою Дюкеня войска и боевые и продовольственные припасы.

Голландцы увидели этот флот 7-го января 1676 года, в составе двадцати линейных кораблей и шести брандеров; флот де Рейтера состоял только из девятнадцати кораблей, из которых один был испанский, и четырех брандеров; и должно помнить, что голландские корабли, хотя об участвовавших в этом сражении мы и не имеем подробных данных, обыкновенно уступали в силе и качествах английским, а тем более французским. Первый день прошел в маневрировании, голландцы были на ветре; но в течение ночи, бурной и загнавшей испанские галеры, сопровождавшие голландцев, под защиту Липарских островов, ветер переменился и, перейдя к WSW, дал французам наветренное положение и возможность инициативы боя.

Дюкень решился воспользоваться этим и, послав транспорты вперед, построил линию на правом галсе, на курсе к югу; голландцы сделали то же самое и ожидали атаки (План V, А, А, А).

Нельзя удержаться от чувства изумления перед фактом, что великий голландский адмирал воздержался от атаки 7-го числа. На рассвете этого дня он увидел неприятеля и направился на него. В 3 часа пополудни, говорит французское описание, он привел к ветру, на том же галсе, как и неприятель, будучи на ветре у него, но вне пушечного выстрела. Как объяснить это явное нежелание завязать бой со стороны человека, который три года назад прославился отчаянными атаками при Солебэе и Текселе. Его мотивы не дошли до нас; но может быть, что этот глубоко мысливший моряк имел в виду оборонительные преимущества подветренного положения, особенно при условии, что неприятель обладает превосходными [c.185] силами и стремительною храбростью, но неопытен в морском деле. Если такие соображения управляли его действиями, то они были оправданы результатом. В сражении при Стромболи мы видим черты, которые являются как бы предвестниками тактики, принятой французами и англичанами сто лет спустя, но в этом случае французы добиваются наветренного положения и атакуют с горячностью, тогда как голландцы довольствуются обороной. Результаты были в значительной степени таковы, как указал англичанам Клерк в своем знаменитом труде по морской тактике; здесь мы изложим ход боя всецело по французским источникам14.

Оба враждебных флота были в ордере баталии на правом галсе, на курсе к югу, как было уже сказано, причем де Рейтер выжидал атаки, от почина которой накануне он отказался; он понимал, что его положение между портом французов и их флотом должно вынудить последний к бою. В 9 часов утра корабли французской линии спустились все вдруг и устремились на голландцев в косвенном относительно их линии направлении – маневр, который трудно исполнить в порядке и в течение которого огонь неприятеля крайне невыгоден для нападающего (А', А", А'"). При этом два корабля во французском авангарде потерпели серьезные аварии. “Де ла Файет, на Prudente, начал сражение, но, опрометчиво врезавшись в середину неприятельского авангарда, он подвергнул свой корабль перекрестным выстрелам, которые перебили на нем рангоут и такелаж и принудили его выйти из строя (а)”. Трудность маневра внесла замешательство во французскую линию. “Вице-адмирал де Прелью (de Preuilli), командовавший авангардом, спускаясь, имел слишком мало места, так что суда его, при приведении снова к ветру, слишком скучились и взаимно мешали огню своей артиллерии (А'). Выход из линии де ла Файета поставил в опасность Parfait. Атакованный двумя кораблями, он потерял грот-мачту и также вышел из строя для приведения себя в порядок”. Далее, французы вступали в сражение последовательно, вместо того, чтобы все вместе – обыкновенный, почти неизбежный результат маневра, о котором идет речь. “Среди ужасной канонады, – т.е. после того, как часть кораблей уже завязала бой, – Дюкень, командовавший центром, занял позицию на [c.186]* траверзе дивизии де Рейтера”. Французский арьергард вступил в сражение еще позднее, после центра (А", А'''). “Ланжерон и Бетюн (Bethune), командовавшие головными кораблями французского центра, были разбиты превосходными силами”. Как могло это быть, когда мы знаем, что французских кораблей было более? Это было потому, как говорит нам цитируемое описание, что “французы еще не оправились от беспорядка первого движения”. Однако, наконец, все корабли вступили в бой, и Дюкень постепенно восстановил порядок. Голландцы, сражаясь теперь по всей своей линии, везде сопротивлялись неприятелю; у них не было ни одного корабля, который не участвовал бы в схватке с противником; похвальнее этого ничего нельзя сказать об адмирале и капитанах слабейшей из сражающихся сторон. Остальная часть боя описана неясно. Рейтер, читаем мы, постоянно отступал с двумя передовыми дивизиями, но не выяснено, было ли это следствием сознания им своей слабости или же тактическим маневром. Арьергард отделился от центра (С'), допущение чего было ошибкой или его непосредственного начальника, или самого Рейтера, но попытки французов окружить и отделить его еще больше не удались, вероятно, вследствие повреждений в рангоуте их судов, потому что один французский корабль обошел вокруг отделенной группы. Сражение окончилось в 4 ч. 30 м. пополудни, за исключением арьергарда, и вскоре после того пришли испанские галеры и отбуксировали поврежденные голландские суда. Факт, что они могли безнаказанно исполнить это, свидетельствует о серьезности аварий самих французов. Позиции С, С' показывают, как далеко отделен был голландский арьергард, а также и тот беспорядок, которым необходимо кончается сражение флота под парусами вследствие повреждений в рангоуте.

Знакомые с трудом Клерка по морской тактике, изданным около 1780 года, узнают в этом описании сражения при Стромболи все черты, на которые он обратил внимание английских моряков в своих тезисах о методах сражения, каким следовали они и их противники в его время и до него. Тезисы Клерка исходят из положения, что английские матросы и офицеры превосходят французских или в искусстве и в воинском духе, или и в том и в другом, и что корабли их, в общем, так же быстроходны, как французские; сознавая упомянутое превосходство, англичане смело решались на атаки. [c.188] Французы, наоборот, сознавая свою сравнительную слабость, или по каким-либо другим причинам, не были склонны к решительным сражениям; зная, что можно рассчитывать на смелую атаку англичан, они выработали хитрый план, который, обманывая противника только видимым желанием завязать бой, на самом деле имел целью уклониться от последнего, и этим обманом неприятелю наносился большой вред.

План этот состоял в том, чтобы занять подветренное положение, характеризующееся, как указано было выше, оборонительными свойствами, и выжидать атаку. По словам Клерка, ошибка англичан, на которую французы, как они знали это по опыту, всегда могли рассчитывать, заключалась в их обыкновении строить флот в линию, параллельную неприятельской, или почти такую, и затем, спустившись всей этой линией вместе, атаковать каждым своим кораблем соответствующий ему по положению корабль противника. Поступая таким образом, нападающий терял возможность пользоваться большей частью своей артиллерии, подвергаясь сам в то же время полному огню неприятеля и неизбежно расстраивая свой порядок, сохранить который было почти невозможно в дыму выстрелов, при разорванных парусах и перебитом рангоуте. Именно такая атака была исполнена Дюкенем при Стромболи, в точности с последствиями, указанными Клерком, т.е. с расстройством линии, вступлением в бой авангарда первым и сосредоточением на него огня противника, беспорядком, внесенным в арьергард потерпевшими кораблями авангарда и т.д. Клерк утверждает далее, и кажется, справедливо, что по мере разгара сражения французы, спускаясь под ветер, в свою очередь заставляли англичан повторять тот же способ атаки15. [c.189] В сражении при Стромболи подобное же отступление де Рейтера, но мы не знаем руководивших им мотивов. Клерк указывает также, что для флота, занявшего подветренное положение по тактическим побуждениям, главною целью должно бьггь повреждение рангоута нападающего, его движущей силы, так, чтобы атака его не могла идти далее, чем позволит это обороняющийся, и в рассматриваемом сражении печальное состояние рангоута французского флота очевидно, так как, когда Рейтер, увалившись под ветер, не мог оказать поддержки отделившемуся арьергарду, французы, в сущности, оставили последний в покое, между тем ни один их корабль не был потоплен. Если поэтому нельзя с уверенностью приписать Рейтеру намеренный выбор подветренного положения, выбор, для которого тогда еще не было прецедента, то во всяком случае очевидно, что он воспользовался всеми его выгодами и что свойства французских офицеров его времени – неопытных как моряков, но обладавших беззаветной храбростью – представляли как раз те условия, при которых оборонительное положение слабейшей стороны является наивыгоднейшим. Качества, или характерные свойства неприятеля, суть главнейшие из тех факторов, с которыми считается гениальный военачальник, и этой черте своей, в ряду многих [c.190] других, обязан Нельсон своим блестящим успехом. В противоположность искусной обороне Рейтера, французский адмирал вел атаку совершенно неумело, распределив свои корабли против кораблей противника поодиночке, без попьпки сосредоточить свою силу против слабой части неприятеля и даже не пробуя отвлечь его какой-либо диверсией в ожидании прихода на помощь французской эскадры из восьми кораблей, стоявшей на якоре в Мессине, т.е. совсем близко. Такая тактика не заслуживала бы собственно внимания рядом с искусными маневрами при Солебэе и Текселе, если бы не факт, что Дюкень был лучшим из французских адмиралов в том столетии, за возможным исключением только Турвиля, и только поэтому рассмотренное нами сражение имеет само по себе значение и не может быть пропущено при изучении истории тактики. Репутация главнокомандовавшего этим сражением служит нам гарантией, что в нем проявлена высшая степень искусства в деле морской тактики, достигнутого французскими моряками той эпохи. Прежде, чем покончить с этим вопросом, следует заметить, что способ, рекомендованный Клерком, состоит в атаке арьергардных кораблей неприятельского строя, и предпочтительно подветренных; остальная часть флота противника должна тогда будет или оставить их без поддержки, или же вступить в общее сражение, что, согласно его утверждению, составляло все, чего желали английские моряки.

После сражения де Рейтер отплыл в Палермо, причем один из его кораблей утонул по пути. К Дюкеню под Мессиной присоединилась стоявшая там французская дивизия. Остальные события Сицилийской войны не важны для общего предмета нашего труда. 22-го апреля де Рейтер и Дюкень встретились снова – под Агостой. У Дюкеня было двадцать девять линейных кораблей, у союзников – испанцев и голландцев – двадцать семь, из которых десять испанских. К несчастью, главнокомандующим соединенным флотом был испанский адмирал, и эскадра его заняла центр линии, вопреки совету Рейтера, который, зная, как ненадежны были его союзники, хотел, чтобы испанские суда были распределены по всей линии для возможности поддержки их. Рейтер принял командование авангардом, и союзники, будучи на ветре, атаковали противника, но испанский центр держался почти на пределе дальности пушечного выстрела, предоставив голландскому авангарду самый жаркий огонь неприятеля. Арьергард, [c.191] следуя движениям главного начальника, также принимал лишь малое участие в сражении. При этом печальном, хотя все-таки славном исполнении безнадежного долга, де Рейтер, который никогда до тех пор в течение своей долгой боевой карьеры не был поражен неприятельским выстрелом, получил смертельную рану. Он умер неделю спустя в Сиракузах, и с ним исчезла последняя надежда союзников на успешное сопротивление на море. Месяц спустя испанский и голландский флоты были атакованы на якоре в Палермо, и многие из их судов уничтожены; в то же время дивизия, посланная из Голландии для подкрепления Средиземноморского флота, была встречена французской эскадрой в Гибралтарском проливе и должна была искать убежища в Кадиксе.

Сицилийское предприятие продолжало быть только диверсией, и малая важность, приписывавшаяся ему Людовиком XIV, ясно указывает как всецело внимание последнего было поглощено континентальной войной. Насколько иначе было бы понято им значение Сицилии, если бы взоры его были обращены на Египет и на расширение могущества Франции на море! Между тем год от году английский народ приходил все в большее и большее возбуждение против Франции; торговое соперничество ее с Голландией, казалось, потухло на время, и сделалось вероятным, что Англия, вступившая в войну как союзница Людовика, еще до окончания ее поднимет оружие против него. К другим причинам присоединился еще факт, что французский флот увеличился до превосходства над английским. Карл некоторое время мог сопротивляться давлению парламента, но в январе 1678 года между двумя морскими державами был заключен оборонительно-наступательный союзный договор; король отозвал из Франции свои войска, служившие до тех пор частью армии Людовика, и с новым открытием парламента в феврале месяце испросил средства на снаряжение девяноста кораблей и тридцати тысяч солдат. Людовик, который ожидал этого результата, приказал немедленно же очистить от войск Сицилию. Он не боялся Англии на суше, но на море он не мог еще успешно сопротивляться соединенным усилиям двух морских держав. В то же самое время он еще с большей энергией повел свои атаки на Испанские Нидерланды. Пока была надежда удержать английские корабли от сражения, он избегал затрагивать щепетильность Англии операциями против бельгийского морского побережья, но раз [c.192] примирение сделалось невозможным, он рассчитал, что лучше испугать Голландию стремительностью нападения на ту часть ее владения, где она всего более боялась его.

Соединенные Провинции были, по истине, главною пружиной коалиции. Будучи самой малой по размерам территории из стран, поднявшихся на Людовика, Голландия в то же время могла считаться сильнейшим противником его; этому способствовали характер и задачи ее правителя, принца Оранского, и богатство, которое, поддерживая армию провинции, поддерживало также и надежность союза с принцем бедных и жаждавших помощи германских князей. Благодаря своей морской силе, развитию торговли и судоходства, Соединенные Провинции, хотя уже шатаясь и жалуясь, все же выносили почти одни бремя войны. Как в последующие столетия Англия, так в описываемое нами время Голландия, великая морская держава, поддерживала войну против притязаний Франции; но ее страдания были велики. Ее торговля, служа добычею французских приватиров, несла тяжелые потери; и к этому присоединилась еще огромная косвенная потеря, происшедшая от необходимости отказаться вследствие войны от транспортирования иностранных торговых грузов между другими странами, а эта торговая операция всегда была для Голландии источником больших доходов. Когда флаг Англии сделался нейтральным, упомянутая выгодная операция перешла к ее кораблям, пересекавшим моря еще с большей безопасностью вследствие горячего желания Людовика приобрести симпатии английского народа. То же желание заставило его также сделать весьма большие уступки требованиям Англии в деле коммерческих договоров, отказавшись в значительной мере от протекционной системы, которою Кольбер думал помочь развитию все еще слабой французской морской силы. Эти “подачки”, однако, усыпили лишь на момент страсти, которые воодушевляли Англию; не личный интерес, а более сильные мотивы побуждали ее к разрыву с Францией.

Еще менее интереса было для Голландии продолжать войну после того, как Людовик выказал желание мира. Континентальная война могла бы быть для нее, в самом лучшем случае, только необходимым злом и источником слабости. Деньги, которые она тратила на свою и союзные армии, были потеряны для ее флота, и источники ее благосостояния на море иссякали. Насколько оправдывалась стремлениями Людовика XIV [c.193] непоколебимая и постоянная оппозиция ему принца Оранского, это вопрос спорный, и здесь нет необходимости обсуждать его; но не может быть никакого сомнения, что борьба осуждала морскую силу Голландии на прямое истощение и этим расшатывала положение, занятое последнею среди других государств. “Расположенные между Францией и Англией, – говорит историк, – Соединенные Провинции, освободившись от ига Испании, были в постоянной войне то с той, то с другой из них – в войне, истощавшей их финансы, уничтожавшей их флот и вызывавшей быстрый упадок их торговли, мануфактур и промышленности; и в конце концов миролюбивая нация увидела себя раздавленною ничем ею не вызванными и продолжительными враждебными действиями соседей. Часто также дружба Англии была едва ли менее вредна для Голландии, чем ее вражда; по мере роста одной и принижения другой эта дружба обращалась в союз гиганта с карликом”16. До сих пор мы видели Голландию или в открытой вражде, или в горячем соперничестве с Англией, ниже она появится перед нами, как союзница последней, и опять в страдательном положении, вследствие меньшей величины своей территории, меньшей численности своего народонаселения и .менее благоприятного географического положения.

Истощение Соединенных Провинций и громкие жалобы .их купцов и мирной партии с одной стороны, страдания Франции, расстройство ее финансов и угрожающее присоединение флота Англии к ее и без того уже многочисленным врагам с другой стороны, склонили к миру две главные враждебные стороны в этой долгой войне. Людовик давно желал заключить мир с одною Голландией, но Штаты не соглашались на это – сначала из чувства долга по отношению к тем, которые оказали им помощь в их черные дни, а затем из твердого стремления к своей цели принца Оранского. Но мало-помалу затруднения были устранены взаимными уступками, и 11-го августа 1678 года между Соединенными Провинциями и Францией был подписан Нимвегенский мир (Раесе of Nimeguen), принятый вскоре и другими державами.

Естественно, что более всех при этом потерпела огромная, но слабая монархия, центром которой была Испания, уступившая Франции Франш-Конт и многие укрепленные [c.194] города в Испанских Нидерландах, что раздвинуло границы Франции на восток и северо-восток. Голландия, ради уничтожения которой Людовик начал войну, не потеряла ни пяди земли в Европе; за океаном же она потеряла только свои колонии на западном берегу Африки и в Гвиане. Своим спасением сначала и успешным исходом войны потом она обязана была своей морской силе. Эта сила спасла ее в час крайней опасности и сделала ее способной выдержать расходы в общей войне; и даже можно сказать, что эта сила была одним из главных факторов – и притом не уступавшим в значении ни одному из последних в отдельности – повлиявших на исход великой войны, которая формально закончилась Нимвегенским миром.

Тем не менее, чрезмерные напряжения Голландии подорвали ее силы и, продолжаясь в течение нескольких лет, разбили их совсем. Но каковы же были последствия разорительных войн этой эпохи для гораздо большего государства, крайняя притязательность короля которого и была главной причиной их? Между многими отраслями деятельности, ознаменовавшей блестящее начало царствования тогда еще молодого короля Франции, ни одна не имела такого значения и не полна так интеллектуальным направлением, как деятельность Кольбера, которая имела целью сначала восстановление финансов из их расстроенного состояния и затем обеспечение их в будущем на прочном основании национального богатства. Это богатство стояло в то время на значительно низшей степени, чем было возможно для Франции, и его надлежало развивать путем покровительства производительности, побуждением торговли к здоровой деятельности, расширением судоходства, созданием большего военного флота и развитием колоний. Одни из перечисленных элементов суть источники, а другие – составляющие части морской силы, которая в свою очередь должна считаться непременной принадлежностью державы, прилегающей к морю, если только не главным источником ее могущества. В течение почти двенадцати лет все шло хорошо; развитие величия Франции подвигалось во всех названных направлениях быстро, если и не одинаково, и доходы короля увеличивались поразительно. Затем пришел час, когда королю надлежало решить, на какой из двух открывавшихся перед ним путей направить силы его нации, вызванные к напряженной деятельности его честолюбием, естественно и, может быть, целесообразными [c.195] средствами. Один из этих путей, хотя и требуя громадного напряжения, совсем не помогал естественной деятельности его народа, а скорее затруднял ее и разрушал торговлю, оставляя обладание морем в необозначенном положении. Другой, хотя и обязывавший к большим расходам, обеспечивал мир на границах государства, вел к обладанию морем и, давая побуждения к развитию торговли и всего, от чего она зависит, приводил к доходам, почти, если не совершенно, равным тем расходам, которые государству пришлось бы произвести. Это не фантастическая картина: поведение Людовика XIV относительно Голландии и его последствия дали первый толчок Англии на пути, приведшем ее, еще при его жизни, к результатам, на которые Кольбер и Лейбниц надеялись для Франции. Именно своей политикой Людовик направил грузы различных наций, перевозившиеся прежде голландцами, на корабли Англии, допустил ее мирно колонизовать Пенсильванию и Каролину и занять Нью-Йорк и Джерси; наконец он, для обеспечения ее нейтралитета, пожертвовал уже процветавшею торговлею Франции. Не сразу, но весьма быстро Англия заняла передовое место как морская держава, и как ни бывало по временам тяжело ее положение или положение отдельных ее граждан при международных столкновениях, всегда можно было сказать, что даже во время войны ее благосостояние было велико. Без сомнения, Франция не могла ни забыть своего континентального положения, ни всецело уклониться от континентальных войн; но можно думать, что если бы она избрала путь морской державы, то могла бы и избежать многих осложнений и перенести с большею легкостью те, которые были неизбежны. Ущерб, ею понесенный, не был неисправимым во время заключения Нимвегенского мира, но “земледельческие классы, торговля, мануфактуры и колонии одинаково пострадали от войны; и условия мира, столь выгодного для территориальной и военной силы Франции, были гораздо менее выгодны для ее мануфактур, так как покровительственные тарифы были понижены в пользу Англии и Голландии”17, двух морских держав. Коммерческое судоходство было расстроено, и блестящий рост королевского флота, который возбуждал зависть Англии, был подобен росту дерева без корней, это дерево скоро завяло в палящем дыхании войны. [c.196]

Прежде чем окончить рассмотрение этой войны с Голландией, полезно сделать краткое замечание о графе д'Эстре, которому Людовик поручил французский контингент союзного флота и который командовал им при Солебэе и Текселе, так как это замечание бросит некоторый свет на качества французских морских офицеров той эпохи, когда опыт еще не сделал многих из них моряками. Д'Эстре вышел в море в первый раз в 1667 году, будучи тогда уже человеком зрелых лет; но в 1672 году мы видим его главнокомандующим сильной эскадрой, в которой Дюкень занимал подчиненный пост, хотя этот офицер был моряком уже в течение почти сорока лет. В 1677 году д'Эстре получил от короля отряд из восьми кораблей, который должен был содержать за свой счет, при условии получения половинной стоимости призов, какие ему удастся захватить. С этой эскадрой он атаковал тогда голландский остров Тобаго, с решимостью, которая показала, что не недостаток мужества вызвал его двусмысленное поведение при Текселе. В следующем году он снова вышел в море и ухитрился посадить на мель всю эскадру у Птичьих островов (Aves Islands). Описание этого события, сделанное капитаном флагманского корабля, столько же забавно, сколько и поучительно. В своем рапорте он говорит:

“В тот день, когда эскадра погибла, штурманы, определив место ее по высоте солнца, были созваны, как обыкновенно, в каюту вице-адмирала. Опускаясь туда узнать, что там происходит, я встретил третьего штурмана, Бурдалу (Bourdaleoue), который выходил оттуда с ворчанием. На мой вопрос, в чем дело, он ответил: "Зa то, что я нашел больший дрейф, чем другие штурмана, адмирал обижает меня угрозами, как обыкновенно, между тем я виноват лишь тем, что делаю только лучшее, что могу". Когда я вошел в каюту, адмирал, который был очень рассержен, сказал мне: "Этот бездельник Бурдалу всегда является ко мне с разными бессмыслицами, я прогоню его с корабля. Он заставляет нас изменить курс – куда, знает черт, а не я". – Так как я не знал кто был прав, – говорит довольно наивно капитан корабля, – то я и не осмелился ничего ответить адмиралу, чтобы не навлечь подобного же шторма на свою голову”18.

Несколько времени спустя после этой сцены, которая, как говорит цитированный сейчас французский офицер, “кажется [c.197] теперь смешною, но которая есть только точное изображение морских порядков того времени, вся эскадра разбилась на группе скал, известных под именем Птичьих островов. Таковы были офицеры”. Капитан флагманского корабля в другой части своего рапорта говорит: “Крушение было результатом общего характера поведения вице-адмирала д'Эстре. На эскадре всегда господствовали мнения его прислуги или всех других, кроме компетентных в этих мнениях офицеров корабля. Этот образ действий не удивителен со стороны графа д'Эстре, который, не имея необходимых сведений в профессии, избранной им так поздно, всегда был окружен темными советчиками; присваивая себе их мнения, он думал обмануть подчиненных и скрыть от них недостаток своих знаний”19. Д'Эстре был сделан вице-адмиралом через два года после того, как впервые ступил на палубу корабля.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com