Перечень учебников

Учебники онлайн

Геополитика глобального политического пробуждения

Глобальное политическое пробуждение исторически является антиимперским, политически антизападным и эмоционально все более антиамериканским. В своем развитии оно вызывает смещение центра глобального притяжения. А это, в свою очередь, в глобальном масштабе меняет расположение центров власти и оказывает серьезное влияние на роль Америки в мире.

Главным геополитическим эффектом глобального политического пробуждения становится кончина имперской эры. Империи существовали на протяжении всей истории, и с недавних пор американское преобладающее влияние часто изображалось как новая глобальная империя. На самом деле это скорее неверное использование понятия, подразумевающего преемственность качеств прежней имперской системы. Но некоторое сходство неоспоримо, и это делает Америку мишенью антиимпериалистических настроений.

Имперская стабильность исторически зависела от искусства власти, высокой военной организации и, что важнее всего, политической пассивности со стороны угнетаемых народов в отношении их менее многочисленных, но более активных поработителей. (Британцы в свое время контролировали Индию всего лишь с четырьмя тысячами государственных чиновников и полицейских.) Первоначально империи развивались путем территориальной экспансии, распространяемой на сопредельные территории, - метод, который в недавние времена использовала Российская (а затем советская) империя. Более поздние западноевропейские империи возникали главным образом путем использования превосходящих возможностей морского флота ради интересов торговли и удовлетворения потребностей в ценном сырье. Современный империализм, таким образом, в основном западного происхождения.

Это развитие достигло своего апогея к концу XIX века и в течение XX века находилось в состоянии спада. Хотя непосредственными причинами упадка империй были две мировые войны, решающее значение имело политическое пробуждение угнетенных народов: националистическая агитация, растущее стремление к политической самостоятельности, осознание социальной ущемленности, которое усиливалось иностранным господством, унижающим достоинство личности. Антиимперские и антиколониальные движения, таким образом, вызывались накалом политических страстей.

Приводимая ниже таблица дает представление о том, как драматично сокращалась продолжительность жизни последних империй. И кроме того, из нее следует, что в наше время международное влияние, вероятно, обойдется слишком дорого и в конечном счете может оказаться контрпродуктивным, если другие будут видеть в нем возвращение к имперскому господству. В этом заключается важный урок для страны, доминирующей в мире в настоящее время: единственным реальным путем осуществления лидерства становится не прямое, а косвенное, гибкое и согласованное управление. Американская модель не является ни Римской, ни Британской империей; возможно, в будущем китайцы смогут извлечь более полезный урок из своего имперского прошлого, изучив, как может работать система дифференцированного обложения данью.

Во всяком случае, совокупное воздействие глобального политического пробуждения и современной технологии способствует ускорению политической динамики. То, что раньше требовало столетий, сегодня требует лишь десятилетия, а то, что требовало десятилетия, теперь происходит в течение одного года. Отныне верховенство любой державы будет подвергаться все возрастающему давлению - необходимости адаптации, изменения и в конце концов упразднения. Динамизм популистско-политического пробуждения, охватывающего прежде на любом континенте пассивное большинство человечества, свидетельствует не только о том, что время традиционных империй уже позади, но и о том, что деспотическое глобальное господство какого-то одного государства исторически непродолжительно.

Помимо этого, глобальная системная нестабильность во многих частях мира может возникнуть вследствие споров о существующих государственных границах. Государственные границы, особенно в Азии и Африке, часто представляют собой имперское наследие и не совпадают с этническими или лингвистическими границами. Эти границы становятся ненадежными перед напором растущего политического сознания, которое ведет к более настойчивым территориальным притязаниям. В длительной перспективе даже китайско-российская граница непригодна для обороны, учитывая резкие демографические несоответствия на Дальнем Востоке.

В основном антизападный характер популистского активизма мало связан с идеологическими или религиозными пристрастиями, а скорее с историческим опытом. Западное (или европейское) доминирование является частью живой памяти сотен миллионов азиатов и африканцев, а частично и латиноамериканцев (хотя в данном случае острие недовольства направлено на Соединенные Штаты). Такая память может быть неточной, даже фактически неверной, но это часть исторического опыта, определяющего политическое содержание нового самосознания. В большинстве государств национальная идентичность и национальная эмансипация ассоциируются с концом иностранного имперского господства, и конец его часто изображается как героический эпос самоотверженного жертвоприношения. Так обстоит дело не только в таких крупных и самоутверждающихся странах, как Индия или Китай, но и в таких, как Конго или, скажем, Гаити.

Таким образом, антизападничество - это больше, чем просто популистское отношение. Это неотъемлемая часть сдвигов глобального демографического, экономического и политического баланса. Незападное население уже намного превышает численность населения евро-атлантического мира (к 2020 году население Европы и Северной Америки, по-видимому, составит только 15 процентов населения мира). Но политически активизировавшаяся часть незападного населения существенным образом влияет на происходящее в мире перераспределение власти. Возмущение, эмоции и стремление к утверждению статуса миллиардов людей стали качественно новыми факторами власти.





Самым убедительным свидетельством такого изменения является возросшая экономическая мощь азиатских государств. Каковы бы ни были подлинные перспективы Китая, Японии, Индии и Южной Кореи, так же как и Индонезии, Пакистана и Ирана, большинство этих стран скоро встанут в один ряд с европейскими государствами в качестве наиболее динамичных и расширяющихся экономик. К ним следует также отнести Бразилию и Мексику и, возможно, некоторые другие неазиатскне государства, и не приходится удивляться тому, что контролируемые Западом глобальные финансовые институты, такие как Всемирный банк, МВФ и ВТО, начинают испытывать возрастающее давление в сторону пересмотра существующих правил принятия решений этими организациями.

По-видимому, Восточная Азия будет следующим регионом, который станет определять свои экономические и политические интересы на транснациональной основе либо с Китаем у руля восточно-азиатского сообщества при некоторой маргинализации Японии или (что менее вероятно) с Китаем и Японией, если они сумеют создать какую-то форму партнерства. (Японцы, стремясь ослабить огромное превосходство Китая, настаивают на возможности членства в возникающем азиатском сообществе Соединенных Штатов и Австралии.) Но даже суженный вариант такой конфигурации представлял бы серьезное изменение в мировых делах и значительно понизил бы традиционное евро-атлантическое доминирующее положение. По существу, происходит формирование тройной конфигурации, состоящей из Соединенных Штатов, Европейского Союза и Восточной Азии с Индией, Россией, Бразилией и, может быть, Японией, предпочитающими действовать как государства, меняющие свои позиции согласно своим национальным интересам. Сохраняющееся у России чувство ущемленности в связи с особым статусом Америки вызывает у Москвы искушение ассоциироваться с усиливающимися соперниками Америки.

Не исключено, что в какой-то момент мы столкнемся с коалицией, более четко направленной против США, возглавляемой Китаем в Восточной Азии и Индией и Россией в Евразии. Затем в нее может быть вовлечен и Иран. Хотя сейчас все это может показаться очень отдаленным, нелишне вспомнить, что после впервые проводившейся летом 2006 года в С.-Петербурге встречи Китая, Индии и России на высшем уровне некоторые китайские специалисты по внешней политике ностальгически вспоминали, что в свое время Ленин выступал за антизападный альянс именно этих трех стран. Они указывали, что такой альянс охватил бы 40 процентов населения Земли, 44 процента ее территории и 22 процента ВВП.

В сегодняшнем значительно усложненном глобальном контексте многое зависит от того, удастся ли Америке восстановить некоторую степень взаимного доверия в ее отношениях с исламским миром. Затянувшаяся неспособность сделать это создаст для Китая возможности повысить свою роль не только в отношении Индонезии и Пакистана, но и в отношении Ирана и государств Персидского залива.

Если позиции Америки в регионе будут ухудшаться и дальше, китайское политическое присутствие здесь будут горячо приветствовать. Это значительно повысило бы глобальное влияние Китая и могло бы подвергнуть некоторые европейские страны искушению считать, что укрепление особых отношений с энергично развивающимся сообществом стран Восточной Азии отвечает долговременным интересам Европейского Союза.

При нынешней растущей глобальной задолженности Америки (она сейчас заимствовала примерно 80 процентов мировых накоплений) и огромном внешнеторговом дефиците финансовый кризис большого масштаба, особенно в эмоционально накаленной атмосфере, повсеместно пронизанной антиамериканскими настроениями, мог бы иметь тягчайшие последствия для благосостояния и безопасности Америки. Евро становится серьезным соперником доллару, и возникают разговоры об азиатском сопернике как для евро, так и для доллара. Враждебная Азия и поглощенная собой Европа в какой-то момент могут стать менее склонными продолжать финансировать задолженность США.

Для Соединенных Штатов из этого следует несколько выводов. Во-первых, для Америки важно сохранять и укреплять ее особые трансатлантические связи. Соединенные Штаты нуждаются в политически целеустремленной Европе в качестве глобального партнера. Но если Америка нуждается в помощи Европы для того, чтобы формировать глобально ответственную политику, то Европа нуждается в Америке в еще большей степени. Иначе она может впасть в эгоцентричный и вызывающий разногласия национализм, уходя от решения крупных глобальных задач. Если Турция и Украина будут убеждены, что дорога в Европу для них закрыта, то Турция может оказаться в неспокойном и охваченном религиозными страстями Ближнем Востоке, а Украина в силу своей уязвимости будет возбуждать все еще не изжитые имперские амбиции России.

Но учитывая, что новые глобальные политические реальности указывают на упадок традиционного западного доминирования, Атлантическое сообщество должно стать открытым для участия в нем успешных незападных государств настолько, насколько это возможно. Перво-наперво это диктует необходимость серьезных усилий, направленных на привлечение Японии (а расширяя их, и Южной Кореи) к участию в важнейших трансатлантических консультациях. Это также должно предусматривать особую роль Японии в планировании безопасности расширенным НАТО, так же как и ее добровольное участие в некоторых миссиях НАТО. Короче говоря, избирательно привлекая наиболее развитые и демократические неевропейские государства к более тесному сотрудничеству по глобальным вопросам, доминирующий центр сдерживания, богатства и демократии может и впредь оказывать свое конструктивное международное влияние.

Почти с уверенностью можно сказать, что Япония в скором времени выйдет из своего пацифистского состояния, что было вполне понятной реакцией на ужасы Хиросимы и Нагасаки, в последующем освященной в ее Конституции, которую составляла Америка, и перейдет к системе безопасности, в большей мере полагающейся на собственные возможности. Сделав такой шаг, Япония неизбежно станет значительной военной силой. Ее участие и мероприятиях, проводимых НАТО, и в некоторых миротворческих миссиях представляло бы собой менее враждебный вызов Китаю, чем Япония, рассматриваемая в Пекине как продолжение американского военного присутствия на Дальнем Востоке или как страна, наращивающая собственную военную мощь.

Америка также заинтересована в китайско-японском примирении, так как это поможет вовлечь Китай в более широкую глобальную систему безопасности, снижая перспективы потенциально опасного китайско-японского соперничества. Хотя Япония, тесно связанная с Западом, и отвечает американским интересам, из этого не следует, что враждебность между Японией и Китаем выгодна Америке или Восточной Азии. Напротив, маловероятно, что китайско-японское примирение имело бы своим результатом превращение Японии в страну, выступающую за восточно-азиатское сообщество, в котором в основном в его материковой части доминирует Китай и из которого будет все более вытесняться Америка. Контакт с Китаем, союз с Японией и стабильное китайско-японское урегулирование поэтому взаимосвязаны.

Китайцы терпеливы и расчетливы. Это дает Америке и Японии, так же как и расширяющемуся Атлантическому сообществу, время, чтобы привлечь Китай к совместной ответственности за глобальное лидерство. В предстоящие годы Китай станет либо ключевым игроком в более справедливой глобальной системе, либо главной угрозой стабильности этой системы из-за внутреннего кризиса или какого-либо внешнего вызова. Исходя из этого. Соединенные Штаты должны поощрять возрастающее участие Китая в различных международных институтах и предприятиях.

Пришло время признать, что встреча мировых лидеров «Большой восьмерки» стала анахронизмом. Вопреки утверждениям, членство в ней не означает, что страны, входящие в нее, являются передовыми в экономическом отношении и подлинными демократиями. Россия не отвечает ни одному из этих критериев, а отсутствие Китая, так же как и Индии, Бразилии, Индонезии и Южной Африки, показывает, что «Восьмерка» стала пережитком прошлого и должна уступить место новым структурам. Новая ежегодная консультативная встреча в верхах должна объединять ключевые политические и экономические державы для очень нужного диалога о глобальных условиях и тенденциях. Учитывая отсутствие Китая в «Большой восьмерке», Соединенным Штатам следует особенно консультироваться с Китаем относительно членства и повестки по наиболее важным проблемам.

Более представительный орган - даже если и не формальный, и не входящий в систему ООН мог бы, действуя методами, которые больше отвечают духу времени, заняться такими проблемами, как справедливость в вопросе нераспространения ядерного оружия, разделение бремени, связанного с облегчением глобальной бедности или общей необходимостью и для богатых, и для бедных стран рассмотреть проблемы глобального потепления. Сегодня обсуждение этих вопросов в «Большой восьмерке» ведется в условиях, уже исторически изжитых.

Однако даже с этой новой организацией именно Америке все еще предстоит направлять движение к общей цели в этом неспокойном мире. Америка есть и на некоторое время еще останется единственной державой, обладающей достаточным потенциалом, необходимым для того, чтобы глобальное сообщество развивалось в нужном направлении. Но ее способность делать это может потребовать своего рода национального прозрения, которое, наверное, лучше всего можно было бы выразить (возможно, с риском некоторого преувеличения) двумя понятиями, пользующимися дурной славой: «культурная революция» и «смена режима». То, что и Америка, и американская политика нуждаются в обновлении, вытекает из понимания американским народом революционного воздействия политически более активного человечества.

Основные требования, предъявляемые к глобальному руководству, сегодня сильно отличаются от тех, которые были во времена Британской империи. Военной силы, даже подкрепленной экономической мощью и изощренной стратегией высшей элиты, уже недостаточно, чтобы обеспечить имперское доминирование. В прошлом сила контроля превышала силу разрушения. Требовалось меньше усилий и затрат, чтобы управлять миллионом людей, чем для того, чтобы убить миллион человек.

Сегодня наоборот: сила разрушения превышает силу управления. И средства разрушения становятся более доступными для большего числа действующих лиц - как для государств, так и политических движений. В результате при абсолютной безопасности для немногих (особенно для Америки) безопасность для всех становится лишь относительной, коллективная уязвимость ставит во главу угла интеллектуальные качества умного совместного руководства, подкрепленного силой, которая считается законной. Теперь глобальное лидерство должно сопровождаться социальной сознательностью, готовностью к компромиссам, касающимся собственной суверенности, культурной привлекательностью, не сводящейся к гедонистскому содержанию, и подлинным уважением к разнообразным человеческим традициям и ценностям.

С наступлением глобальной эры доминирующая держава не имеет другого выбора, кроме как проводить внешнюю политику, подлинно глобалистскую по своему духу, содержанию и масштабу. Ничего не может быть хуже для Америки и в конечном счете для всего мира, чем восприятие американской политики в постимперскую эру как самонадеянно имперской, увязшей в колониальном прошлом вопреки наступившему постколониальному времени, эгоистически безразличной в условиях беспрецедентной глобальной взаимозависимости и уверенной в собственной культурной ценности в религиозно разделенном мире. Кризис американской сверхдержавы стал бы тогда смертельным.

Необходимо, чтобы после 2008 года второй шанс Америки был реализован более успешно, чем первый, потому что третьего шанса не будет. Америке нужно безотлагательно сформировать внешнюю политику, действительно соответствующую обстановке, сложившейся в мире после окончания холодной войны. Она еще может это сделать при условии, что следующий американский президент, сознавая, что «сила великой державы уменьшается, если она перестает служить идее», ощутимо свяжет силу Америки с устремлениями политически пробудившегося человечества.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com