Перечень учебников

Учебники онлайн

БРИТАНЦЫ О БУДУЩЕМ РОССИИ

Стили и методы научного мышления в России и Великобритании существенно разнятся. Прогностическая функция науки понятна и ценима российским учёным, в большинстве случаев она – неотъемлемая часть его раздумий о предмете своего исследования. Для его английского коллеги это не характерно. Причина скептического отношения к построению идеальных схем, сценариев и моделей заключается в тех самых «корнях дуба», о которых так талантливо писал советский журналист Всеволод Овчинников, в «корнях», которые придают основательность и цельность британской истории, накрепко привязывают британца к своей почве. Англичане неохотно рассуждают о своём будущем и ещё менее склонны заглядывать в будущее других. И всё же временами они это делают, особенно если это будущее может повлиять на ход их собственной жизни.

Англичане всегда пристально следили за событиями в России. В истории она побывала и их главным противником, и союзником. Россия, возникшая после 1991 г., развивалась хаотично, непредсказуемо, и, долгое время, пребывая в раздрае, привлекала внимание постольку, поскольку даже в усечённом виде продолжала занимать впечатляющий кусок мирового пространства. В начале XXI в. многое изменилось. Среди британских политиков и учёных интерес к России растёт по мере её возвращения в лоно великих держав. Становится важной не только серьёзная переоценка её недавнего прошлого и настоящего, но всё более востребованы прогнозы о её будущем. Причины этого – в постепенном восстановлении Россией своих сил и в то же время в переходном характере развития её политических, экономических, социальных институтов. Многое не ясно не только для британцев, но и для самих россиян, однако мнение извне ценно, ведь, как говорится, со стороны виднее.

Рассуждая о будущем России, английские политологи, что вполне показательно, отталкиваются от её прошлого. Многие отмечают, что Россия никогда не была такой открытой страной со времён Октябрьской революции 1917 г. «Россия сегодня намного более открытое государство, чем в советское время, и её лидеры признают, что страна не может вернуться к изоляции и автаркии», – пишет Томас Ремингтон . Однако в отличие от 90-х гг., когда на Западе (да и у нас) многие пытались писать историю постсоветской России с чистого листа, сегодня мало кто игнорирует преемственность в её развитии. Всё большее признание получает способность непредвзято разобраться в хитросплетениях российской истории. Брайан Мэй считает, что пони-мание сложностей советской системы (и перенесение этого непонимания в настоящее) затрудняется использованием термина «тоталитарный». В России, считает он, никогда не было правителя или руководящей группы, которые не опирались бы на значительную часть элит. Как концептуальная категория этот термин бессмысленный, и данная когнитивная схема только мешала исследователям оценивать российскую историю в реалистическом свете .

Английские специалисты по сравнению со своими континентальными коллегами редко задаются вопросами об особости России, о степени её европейскости, ведь в самой Британии до сих пор отношение к «Европе» далеко не однозначное. Вместо этого они используют терминологию модернизации. «Мёртвая рука прошлого чувствуется до сих пор, – с нигилистских позиций пишет о советской истории Стивен Родфилд, между прочим, член РАЕН. – Россия модернизирует себя, используя западный опыт, но не вестернизируется» . Это наблюдение характерно для западного автора: признаётся прогресс России на пути превращения в современное государство, но, несмотря на исчезновение идеологических барьеров времён биполярного мира, «своей» её по-прежнему не считают, «Запад» и «Россия» вновь разводятся в разные стороны.

Брайан Мэй, напротив, утверждает, что попытки вестернизировать Россию контрпродуктивны, а «европейский» и «западный» – не одно и то же. Россия, по его словам, несмотря на весь свой технологический потенциал, никогда не была больше чем страной развивающегося мира, зависимой от экспорта сырья и иностранного капитала. Если насильно навязывать ей западный образ жизни, то «несовместимость с чужой культурой и зависть к её материальному прогрессу может усилить антизападные настроения и спровоцировать культурную революцию наподобие той, что произошла в Иране» .

В этих рассуждениях есть доля истины, потому что нет принципиального противоречия между желанием просвещённой части отечественных элит восстановить культурные традиции России и в то же время способствовать тому, чтобы она закрепила за собой достойное место в европейской цивилизации. Подобные желания кажутся несовместимыми лишь для тех, кому эта цивилизация представляется чем-то однородным и не терпящем разнообразия, кто пытается втиснуть все европейские страны в прокрустово ложе некое единой системы ценностей и, более того, отождествить всё европейское с западным. Россия добьётся устойчивого социального прогресса только на базе собственной культуры и по-своему понимаемой европейскости, каким бы сложным ни был процесс совмещения особенностей её мировоззрения с мировоззрением других европейских стран или Евросоюза. России не надо приносить в жертву свою идентичность в погоне за западным уровнем материального благополучия, потому что эта идентичность – не обуза, а залог успеха, если правильно ею распорядиться.

Широкое признание среди британцев получают успехи, сопутствующие развитию России в последние годы. Увеличивается её конкурентоспособность на ряде глобальных рынков, особенно на энергетическом и военном. Боеготовность её вооружённых сил оценивается по-прежнему невысоко, но многие не отрицают положительные сдвиги в этой сфере. Среди британских специалистов мало кто склонен переоценивать российскую геополитическую мощь, но также мало кто сомневается, что шансы России вернуть себе не декларативный, а реальный статус великой державы, возрастают. Родфилд так характеризует это состояние: «Слово “сверхдержава” ещё табу, но по мере возвращения величия страны подспудный спрос на него становится явным» . По мнению Мэя, «броска вперёд» исключать нельзя, когда речь идёт о нации, которая глубоко трансформировалась всего за столетие после избавления от крепостничества .

Качественное наполнение великодержавности России – дискуссионная тема среди британских политологов. Так, Ремингтон считает, что распад СССР принёс России не только беды, но и открыл новые возможности (в русском языке здесь напрашивается поговорка «нет худа без добра», в английском – «у каждого облака есть своя солнечная полоса»). Новые вызовы и расколы, считает он, появившиеся в мировой политике после 1991 г., предоставили России возможность обрести влияние, которое не основывалось бы исключительно на ядерном арсенале, доставшемся ей в наследство от Советского Союза . Эдвин Бейкон и Мэфью Уимен придерживаются иного мнения. С военной точки зрения, утверждают они, российская армия в начале XXI в. находятся в плохом состоянии. В то же время основой статуса великой державы является ядерное оружие, а решение о разработке нового поколения ракет с ядерными боеголовками говорит о том, что такое оружие по-прежнему рассматривается как чрезвычайно важное .

Трудно спорить с британцами по поводу того, что статус великодержавности даже нынешней, окрепшей Россия ещё непрочен. Ядерное оружие, постоянное место в Совете Безопасности ООН – наследие СССР, природные богатства – милость природы, но и то, и другое – как наследство: попадёт в руки рачительного человека – будет приумножено, в руки расточительного – уйдёт в песок. Но тревога на Западе, включая Великобританию, вызванная усилением российского военного потенциала, необоснованна, и только в воспалённом сознании некоторых западных журналистов и политиков Россия предстаёт чуть ли не инициатором новой гонки вооружений и новой холодной войны. За очевидностью превратности этого тезиса не стоит на нём и останавливаться. Заметим только, что ядерное оружие, действительно, остаётся на обозримую перспективу становым хребтом российского оборонного щита, как и других стран ядерного клуба. Однако для любого непредвзятого наблюдателя очевидно, что шаги России по модернизации своего ядерного арсенала предпринимались в последние годы в ответ на внешние вызовы, включая изменения в военных доктринах других стран.

Если в британских СМИ точка зрения о неоимперской природе российского государства получила довольно широкое распространение, то в академических кругах она имеет мало сторонников, по крайней мере, она не ведущая. «Факт остаётся фактом, – пишут о внешней политике современной Россией Бейкон и Уимен, – ни разу [с 1991 г.] РФ не пыталась воссоздавать империю на постсоветском пространстве. Укреплять влияние не значит проводить экспансионистскую политику» . Действительно, доказательством этого, по их мнению, служит множество аргументов, но три из них лежат на поверхности. Во-первых, Россия последовательно признавала границы на постсоветском пространстве. Во-вторых, экономическая цена экспансии слишком высока. Даже столь популярный по обе стороны границы проект общесоюзного государства между Беларусью и Россией давно буксует из-за потенциальной дороговизны поддержки белорусской экономики. Где вы видели империю, которая жалела средства на своё расширение? В-третьих, чеченские войны последнего десятилетия показали, что даже если бы Россия и захотела военной экспансии, состояние её вооружённых сил не позволило бы перевести эти устремления в практическую плоскость.

«Имперский след» британские исследователи часто усматривают в истории СССР, но за нынешней Россией, считает большинство из них, такой «грех» не водится. Конечно, вопрос об имперской природе Советского Союза не менее спорен, чем вопрос об имперской природе России, но, по крайней мере, в отношении России XXI в. британские эксперты в целом демонстрируют здравомыслие. Впрочем, не так уж это и сложно. Нелепо ставить знак равенства между стремлением государства усилить своё влияние на прилегающем пространстве и имперскими амбициями.

Несмотря на осторожный оптимизм, который в последние годы высказывают в отношении развития России британские русологи, почти все говорят о проблемах и опасностях, подстерегающих нашу страну в обозримом будущем. При огромных запасах полезных ископаемых и высоком интеллектуальном потенциале России высока вероятность того, что она вернёт себе полноценный статус великой державы. Однако на этом пути её подстерегают серьёзные препятствия, среди которых обычно называют коррупцию, неэффективность системы управления и особенно – низкую результативность существующих экономических механизмов. На их базе, конечно, можно возродить военно-промышленный комплекс, но в результате государство превратиться, скорее, в колосса на глиняных ногах, чем в современную державу. Военная мощь будет соседствовать со спартанским уровнем потребления большинства членов общества, кроме узкого круга привилегированных, прильнувших к власти.

В британском анализе перспектив развития России экономика чаще всего фигурирует как главный камень преткновения. Но акценты расставляются по-разному. Одни считают, что сегодня россияне в первую очередь нуждаются в экономическом развитии, а с ним придёт и зрелость политических институтов. Пытаться насадить в России либеральную демократию, говорят они, значит ставить телегу впереди лошади, нельзя отменить законы исторической эволюции . Другие усматривают опасность в чрезмерной зависимости от экспорта природных ресурсов и от мировых цен на сырьё. Концентрация внимания на полезных ископаемых вредит развитию передовых сфер экономики, технологий и инфраструктуры. Государственный контроль над ключевыми сырьевыми отраслями ведёт к неэффективности, политизации решений, усиливаются опасениям иностранных инвесторов в отношении перспектив бизнеса в России . Третьи, считая маловероятным возвращение России ко временам плановой экономики, обеспокоены, что усиление государственного контроля над рынком лишит страну всякого шанса на стабильный и долговременный рост .

В сущности, здравый смысл есть во всех перечисленных точках зрения. Пойдя по пути форсированных политических реформ в годы перестройки, Советский Союз быстро лишился управляемости, в то время как экономические реформы требовали стабильного политического климата и сильного государства. Китай избрал противоположный путь развития и весьма преуспел на пути модернизации. Безусловно, есть тесная связь между экономикой и политикой, однако эта связь не обязательно должна быть прямой и синхронной. В определённые моменты истории центральная роль государства в политическом процессе, его жизнеспособность важнее, чем конкретные политические и экономические концепции. Демократическая система не может существовать без рыночной экономики и верховенства закона, а их утверждение невозможно в отсутствии компетентной системы государственного управления.

«Сырьевое проклятье» – не менее коварная опасность. Такие страны, как Норвегия или Великобритания, успешно распорядились своими недрами для перехода от индустриальной к постиндустриальной стадии развития, но многие другие экспортёры сырья восприняли богатства своих недр как индульгенцию, освобождающую их от необходимости в часто болезненном экономическом и социальном реформировании. Популярная с недавних пор в России концепция «энергетической сверхдержавы» не будет ничего стоить, если её будут подпирать лишь трубопроводы, гонящие в разные концы света нефть и газ.

Наконец, мало кто спорит, что к 2000 г. российское государство пребывало в плачевном состоянии, и требовалось в авральном порядке восстанавливать функции государства по всем направлениям. Однако сегодня многие считают, что период «консервативной консолидации» завершился, и дальнейшая централизация власти становится опасной самоцелью.

Слабые стороны и недостатки политической системы России и развивающиеся в ней тенденции привлекают пристальное внимание британских исследователей. В последнее время критика нашей страны здесь усилилась на порядок, а Британия находится среди стран, настроенных весьма скептически в вопросе об оценке политических реформ в России. Конечно, большую роль в этом играет ухудшение отношений между нашими странами, когда продуктивная критика в адрес друг друга тонет в хоре взаимных обвинений и упрёков. Однако ко многим советам и предостережениям стоит прислушаться. Не только британских специалистов, но и любого отечественного политолога, должно обеспокоить состояние российской партийно-политической системы.

У российского государства до сих пор узкая политическая база, а политическая система остаётся слаборазвитой и лишь формально институциализированной, во многом лишённой как мобилизующих способностей советского государства, так и эффективности и легитимности демократической системы. Государство, обрётшее демократический фасад, всё ещё находится в «подростковой» стадии развития и подспудная уязвимость политической системы сохраняется. Способность Путина лавировать между олигархами в значительной степени зависит от доходов государства от нефти и газа. Снижение цен на сырьё может изменить баланс сил между государством и финансовой олигархией в пользу последней. Но и высокие цены на энергоресурсы – обоюдоострый меч для государства. Являясь временным амортизатором политического режима, они в то же время придают ему обманчивое ощущение долговременной стабильности, что в свою очередь тормозит развитие правового режима. Последнее же – суть предпосылка устойчивого экономического развития.

Трудно не согласиться с Томасом Ремингтоном, что на сегодняшний день в России сложилась ситуация, когда сверхсильный институт президентства препятствует развитию здоровой партийной конкуренции . Причиной тому служит и конституционное устройство страны, и сложившаяся политическая практика. В условиях, когда президент назначает правительство по собственному усмотрению, стремление к электоральному успеху теряет свой основной смысл. У политиков фактически отсутствуют стимулы тратить силы на создание партийных структур. В результате российские партии за редким исключением слабо исполняют функцию агрегирования интересов граждан и формирования политических альтернатив, а политики относятся к партиям, как к инструментам одноразового использования по завоеванию власти. Избиратели, в свою очередь, не имеют достаточной возможности формировать устойчивые политические предпочтения и привязанности.

Для обретения российской политической системой большего равновесия, будущим российским президентам придётся отказаться от идеи «опекунства» над политическими силами, находящимися как в парламенте, так и вне него. Игрушечная оппозиция и послушные «партии президента», организация потешных политических «развязок» и комбинаций с помощью «административного ресурса», казалось бы, создают ощущение контролируемости и стабильности на политическом пространстве. Однако в конечном счёте сведение на нет политической конкуренции ведёт к сверхцентрализации механизмов государственного управления, к выхолащиванию процедур отчётности политиков перед обществом, к отчуждению власти от народа. Это в российской истории уже случалось не раз, и ничем хорошим не заканчивалось.

По мнению британских политологов, российская политическая система только выиграла бы, если бы президент учитывал фактор баланса политических сил (не искусственно созданного, а реально складывающегося) в парламенте при назначении состава правительства. В этом случае асимметрия во властных полномочиях президента и парламента уменьшилась бы, а роль партий возросла. Если же сегодняшняя ситуация не изменится, партийная конкуренция останется на номинальном уровне. Пока же принятые в последние годы законы предоставляют избранным политическим силам, получившим одобрение сверху, монополию на парламентское представительство, а изменения в избирательном праве направлены на то, чтобы усилить позиции тех, кто уже доминирует на партийно-политическом пространстве.

Так как институт российского президентства играет ключевую роль в политической системе России, британские руcологи внимательно следят за ним. Политическая власть в России сильно персонифицирована, поэтому вполне естественно, что вновь и вновь анализируется «фактор Путина». Надо сказать, что в отличие от пишущей братии с Флит-стрит серьёзные исследователи почти единодушно признают значительный прогресс по ряду направлений, который добилась Россия после смены верховной власти в 2000 г. Так, Томас Ремингтон признаёт, что как бы остро Россия не переживала потерю статуса сверхдержавы, её руководство не заинтересовано в провоцировании конфликта с США или другими державами. В Москве, пишет он, мало несогласных с тем, что единственный способ вернуть России влияние и благополучие заключается в экономической и политической интеграции в глобальной рыночной экономике .

Эдвин Бейкон и Мэфью Уимен подчёркивают, что внешняя политика российского президента намного меньше подвержена эмоциям по сравнению с периодом правления Ельцина. Путин «реалист до мозга костей» в том смысле, что национальные интересы для него стоят на первом месте, а значит попусту растрачивать ресурсы страны на неосуществимые проекты неприемлемо. Российское руководство понимает, что львиная доля экономической активности государства на внешних рынках связана с другими европейскими странами, также как что нет альтернативы нормальным рабочим отношениям с США. Кому-то это может не нравиться, но такова объективная необходимость. В Британии отмечают, что Путин, признав доминирование США в качестве единственной сверхдержавы, в то же время не отказался от концепции многополярности. Он выступает за интеграцию России в мировое сообщество, но против представления о России как о рядовой стране. Она видится ему «региональным лидером глобального значения». Цель Путина, по мнению британских учёных, в том, чтобы сохранить то, что у неё осталось от статуса великой державы и использовать это как фундамент для наращивания сил .

Не только в России, но и в Великобритании высказывается точка зрения о том, что фигура Путина знаковая и вместе с тем одинокая, он представляется неким реформатором, который имеет дело с инертной народной массой и саботажем бюрократии и больших денежных мешков. Титаническая задача по возрождению российской экономики, пишет Брайан Мэй, требует огромного общественного потенциала и эффективной государственной службы. Однако пока оба условия отсутствуют, «…люди перестали во что бы то верить; чиновники погрязли во взяточничестве, которое они воспринимают как оправданную надбавку к зарплате. Главный вызов Путина – вдохновить массы на проведение радикальной программы реконструкции… пока же он плывёт против течения культурных шаблонов…» . Что касается российского крупного бизнеса, то при Путине, считает Мэй, он стал вести себя более цивилизовано. Но олигархи не преминут взяться за старое, появись такая возможность, хотя в России просматриваются признаки этической трансформации в деловой среде. Многие западные бизнесмены по своей сути не более добропорядочные, чем их российские коллеги, но всё же большинство из них согласно с тем, что честный бизнес выгоден.

Стивен Родфилд также отмечает, что будущее России зависит от прозорливости и решимости главы государства. Он призывает Путина и его преемников пойти дальше декларативных заявлений и номинальных реформ, «дать отпор силам авторитаризма и привилегированного класса и тем самым позволить вестернизации работать». Имитация же реформ только способствуют консолидации олигархов. Родфилд также поднимает тему отношений между Путиным и народом. Он должен «объяснить населению, что надо делать и почему, но быть готовым к непониманию». Россияне могут легко научиться новому, но в силу специфики национальной психологии они редко задумываются об интересах своей страны, когда принимают решения, касающиеся их лично . Надо заметить, что в случае реализации призывов Запада к усилению механизмов подотчётности в политической системе России и надежд на то, что диалог президента с народом через голову чиновничества принесёт исключительно здоровые плоды, последствия могут быть неоднозначными. Один из парадоксов заключается в том, что будь решения президента больше подвержены настроениям российских элит и населения в целом, внешняя политика России в последние годы была бы более антизападной.

Тема распределения ролей в отношениях между Россией и Западом в работах британских исследователей редко предстаёт в выигрышном для нашей страны свете. Мэй, пожалуй, единственный, кто не утверждает, что в связке «Россия – Запад» первая – ведомый, а второй – ведущий. Западная демократия, считает он, не образец для России, она имеет массу недостатков, некоторые из которых только углубляются. Шансов у России справиться с вызовами времени не меньше, чем у США или Западной Европы: в пользу этого говорит её исторический опыт выживания. «Что сегодня Запад может предложить России, – задаёт Мэй риторический вопрос, – сыграв неприглядную роль в недавней истории её несчастий?» Очень немного. Споры о государственной и частной собственности в России уже не актуальны: Россия худо-бедно, но встала на рельсы рыночной экономики. Теперь, по логике вещей, приоритетным становится вопрос распределения национального богатства. Однако в России, пишет Мэй, где национальное богатство лишь создаётся, пока бессмысленно спорить о том, как его распределять . Английский учёный считает, что, решая задачи своего развития, Россия должна руководствоваться своим разумением, а не полагаться на чужие советы.

Рассуждения автора, увидевшие свет в 2006 г., показательны с точки зрения того, как стремительно меняется ситуация в России. Совсем недавно действительно распределять было особенно нечего – в «закромах родины» гулял ветер. Теперь же, когда цены на энергоресурсы зашкаливают, вопрос о распределении национального богатства встаёт в полный рост, а правительство с подачи президента начинает, наконец, вырабатывать внятную политику по поводу того, как не омертвить и не растранжирить, а пустить во благо общества супердоходы от продажи сырья. Ещё несколько лет назад некоторые западные специалисты не просто сомневались в способности России быстро избавиться от кризисного наследия 90-х гг., но не исключали развала России. Всерьёз рассуждали о том, что если «случится худшее», будет необходимо взять под контроль «мирового сообщества» российский арсенал оружия массового поражения.

Но уже отмечалось, большинство британских русологов настороженно относятся к внутриполитической ситуации в нашей стране. Одни критикуют Путина за авторитарные тенденции и призывают Запад занять более жёсткую позицию в отношениях с Москвой, другие не в восторге от того, что происходит на самом Западе. Родфилд утверждает, что Россия находится на ошибочном пути, и что Запад должен изменить свою стратегию комплиментов, «перестать восторгаться ущербной либерализацией… прямо заявить Кремлю о реальном положении дел и настоять на том, чтобы Москва отказалась от погони за расточительной сверхдержавностью и средневековой московскостью». По его мнению, Запад должен пересмотреть не оправдавшую себя идею «эклектичного вовлечения», так как восстановление России в качестве «расточительной сверхдержавы» угрожает международной безопасности и может испортить жизнь самим русским. Достаётся от Ротфилда и Западу, который «ослеплён глобалистской риторикой и предпочитает повторять заклинания в духе Вашингтонского консенсуса…» .

К сожалению, такое негативное и в целом неоправданное отношение к стремлению России в последние годы проводить более независимую внутреннюю и внешнюю политику получило большое распространение в Великобритании, как и на Западе в целом. За этим стоит привычка, выработанная западным политическим классом в 90-е гг., видеть Россию ослабленной и готовой к компромиссам на любых условиях, а также рудименты мышления времён холодной войны, и, надо признать, ошибки, порой серьёзные, допущенные Москвой как на внутреннем, так и на внешнем поприще.

Томас Ремингтон ставит вопрос о том, приведут ли к отрицательным кумулятивным последствиям расхождения между Россией и Западом по вопросам внешней политики, или их отношения в целом стабильны и не испортятся в случае, если одна из сторон попытается изменить статус-кво. Его вывод также неутешителен: совпадение интересов России и США по ряду стратегических вопросов вряд ли достаточно, чтобы выдержать бремя напряжённости в их отношениях, возникшей якобы из-за желания Путина восстановить «квази-Советский Союз» и «неопатримониальный» контроль над российской экономикой и обществом. Путин, утверждает Ремингтон, готов пойти на интеграцию России в мировую экономику, чего не скажешь об интеграции политической. Он приводит в пример политический кризис на Украине в 2004 г., который показал, что «разрыв между российскими и западными ценностями велик», и что «при Путине он лишь углубился» .

Термин «неопатримониальный», судя по всему, пришёл в британскую политологию из-за океана. Его широко использовал в своих работах американец Аллен Линч. Для него, неопатримониальная система по-российски это:

– регулярные выборы, альтернативность которых сильно ограничена административным ресурсом;

– система отчётности главы государства – институциональная и общественная – мало эффективна;

– доминирование в системе государственного управления президентской администрации, в которой ключевые государственные посты занимают выходцы из спецслужб и армии;

– на региональном уровне государственное управление осуществляется с помощью внеконституциональных процедур согласования интересов между президентской администрацией и руководителями субъектов Федерации, которые в своём большинстве подвержены ещё меньшей отчётности, чем глава государства;

– решения, касающиеся крупных проектов в частном бизнесе, например, слияния с иностранными компаниями, согласуются с президентом и правительством, особенно когда речь идёт об энергетическом секторе .

Другими словами, это политическая система, в которой демократические процедуры имеют в основном формальный характер, политические процессы формируются «сверху вниз», отсутствуют действенные предохранители в виде общественного контроля над властью, призванные противодействовать коррупции и «приватизации» власти в интересах отдельных социальных групп.

В критериях неопатримониальности Линча, подхваченных рядом британских авторов, подмечены некоторые реальные черты сегодняшней российской действительности. Однако ошибочно считать, что эти критерии сложились в систему, т.е. устойчивый механизм взаимосвязей. Речь идёт скорее о проявлении тенденций, которые могут закрепиться, а могут исчезнуть. Политическая система России находится в стадии становления и формирования и обретёт ли она в конечном счёте неопатримониальный характер или какой-либо другой, судить ещё рано.

Однако вполне оправданно озаботиться вероятностью складывания в России неопатримониальной системы, ведь в российских условиях её утверждение не сулит ничего хорошего. Действительно, политическая система со слабым институциональным базисом и сильным демократическим дефицитом в условиях нестабильности на мировых сырьевых и иных ранках может оказаться крайне уязвимой.

Сравнение работ о России Линча, имеющего большой авторитет в США, и исследований британских авторов выявляет не только схожесть между ними, но и различия. В целом, рассуждения англичан меньше подвержены идеологизации и схематизму, более практичны и точны. Они смотрят на настоящее и будущее России не сквозь призму одержимости США своей супердержавностью, а с позиций пусть и особого, но европейского государства. Так, среди 12 факторов, которые Линч выделяет как ведущие в определении роли России в мире, на первом месте стоят «российские запасы ядерного, химического и биологического оружия, представляющие собой проблему номер один международной безопасности» . Англичане гораздо меньше обеспокоены ядерной составляющей российской великодержавности и, тем более, редко усматривают в ней некую глобальную дестабилизирующую силу. Там где англичане высказывают обеспокоенность, американцы бьют тревогу, там где первые выражают неудовольствие, вторые жёстко критикуют, там где первые дают осторожные прогнозы, вторые делают далекоидущие и малоправдоподобные выводы.

Многие проблемы, как текущие, так и потенциальные, видятся по обе стороны Атлантики одинаково, хотя рассуждения американцев отличаются большей заносчивостью и высокомерием (за которыми часто стоит элементарное незнание). Американцы склонны драматизировать российские проблемы, придавать им гипертрофированный вид. Так, Линч считает, что даже при самом благоприятном развитии событий Россия ещё несколько десятилетий останется крупным государством, но не великой державой, а российская экономика будет анклавной и опасно зависящей от мировых цен на нефть. Но и он признаёт, что хотя российское государство ещё какое-то не избавиться от ряда дефектов, сотрудничать с Россией необходимо для создания эффективной системы международной безопасности . Многие утверждения Линча, конечно, спорны, однако его тезисы, разделяемые многими британскими экспертами, о неустойчивом характере российской экономики и о хрупкости российской стабильности не так далеки от реальности.

Британские исследователи не проходят и мимо модных в России или в США попыток разработать сценарии развития событий. Например, применительно к теме отношений России и Евросоюза в одной из последних работ, выпущенных в Англии на эту тему, предлагается два возможных варианта. Первый сценарий: продолжение стратегии Путина прагматичного национализма в отношении Запада, суть которой – в стремлении Москвы к усилению позиций России и независимости её внешней политики. Будет укрепляться представление России о себе, как не просто о европейской державе, а как о стране с региональными и глобальными интересами, что усилит конкуренцию с западными странами на пространствах СНГ и за его пределами. Второй сценарий: Россия поступиться своим суверенитетом в обмен на частичную интеграцию в ЕС и на углублённое партнёрство с НАТО. Если этого не случится, сотрудничество России с ключевыми институтами и государствами объединённой Европы вряд ли в среднесрочной перспективе получит продолжение за исключением осторожной адаптации в сфере пересечения интересов .

Авторы исследования считают, что развитие событий по первому сценарию более реалистично. Действительно, вступление России в НАТО или в ЕС давно не обсуждается на официальном уровне сторонами даже в теории. Для этого Альянсу надо было бы превратиться в паневропейскую организацию по коллективной безопасности, а Евросоюзу отказаться от взлелеянной им концепции «европейских ценностей». Ожидать того или другого не приходится. Больше шансов, казалось бы, у варианта ассоциированного членства России в этих организациях, но не вызывает сомнения, что новобранцы из Восточной Европы в обеих структурах выступят против этого.

Однако последствия осуществления первого сценария могут быть разными. С одной стороны, можно ожидать дальнейшего ухудшения отношений между Россией и Западом. По мере восстановления своих позиций в мире Россия будет выказывать растущее раздражение по поводу вторжения в зону её жизненных интересов НАТО и ЕС и развивать такие противовесы, как ШОС, ЕврАзЕС и другие. С другой, – от внимания Москвы вряд ли ускользнёт, что НАТО находится в процессе постоянных изменений и что внимание Альянса смещается из Европы в другие регионы мира, как бы его новые члены не старались использовать фактор НАТО в выстраивании отношений по линии Россия – Запад. Что касается Евросоюза, то и в отношении с ним не все окна возможностей закрылись для России. Москва с подозрительностью относится к распространению влияния ЕС на постсоветском пространстве, однако начальная стадия становления Европейской политики в области безопасности и обороны (ЕПБО) ещё может предложить возможности для развития сотрудничества в этой сфере. Кроме того, существует возможность, что озабоченность России намерениями ЕС и НАТО может привести к поиску новых форматов взаимодействия, например в виде «тройки» США – Россия – ЕС. Таким образом, существуют варианты дальнейшего вовлечения России в сотрудничество с Западом посредством увеличения каналов связей.

И всё же британские специалисты склоняются к менее оптимистической версии. Они считают, что скорое преодоление нынешних разногласий между Москвой и западными столицами маловероятно. Отношения между Россией и НАТО и между Россией и Брюсселем развиваются по разным траекториям и положительные сдвиги в одном из этих случаев вряд ли перекинутся на другие сферы. Россия же в отношениях с ЕС всё больше отдаёт предпочтение поиску общих интересов, но не ценностей, и в правящем классе страны упрочивается мнение, что Россия станет уважаемым партнёром ЕС и НАТО только в качестве самостоятельного центра силы. На основе этого анализа авторы исследования дают следующий прогноз: в среднесрочной перспективе сохранится «полуотстранённый» статус России – на периферии объединённой Европы, но в поисках путей углубления сотрудничества .

Видение британскими политологами будущего России не отличается единообразием. В целом оно не проникнуто оптимизмом и полно сомнений. В то же время прогнозы сильно отличаются. Одни считают вероятным, что Россия вновь станет «расточительной сверхдержавой», несущей на себе непомерное бремя военных расходов, вкупе с олигархической экономикой и низким жизненным уровнем населения. Разрыв между мировоззрением просвещённой части российского руководства во главе с Путиным и мировоззрением российской бюрократии, коррумпированным чиновничеством и криминальными элементами, согласно этой точке зрения, слишком большой, чтобы спасти нацию от сползания «назад в будущее» .

По мнению других, дальнейшая судьба России во многом зависит от политической ситуации после 2008 гг. Среди главных вызовов, стоящих перед Россией, называют чаще всего умиротворение Чечни и Северного Кавказа в целом и демографическую проблему . Третьи продолжают считать центральной задачу по укреплению российского государства. Огромные размеры страны, низкая управляемость территории, культурное наследие государственного доминирования, выносит свой вердикт Томас Ремингтон, означают, что основным приоритетом российских лидеров на обозримое будущее будет усиление позиций государства как во внутреннем, так и во внешнем измерении. Возврат к диктатуре маловероятен. Однако для построения в России сильной экономики, а это ключ к будущему страны, Россия нуждается в государстве, которое было бы не только мощным, но и правовым .

Как видим, спектр мнений о будущем России среди британских русологов достаточно широк. Среди них есть те, кто симпатизирует нашей стране, и те, кто относится к ситуации в ней весьма скептически. Среди предлагаемых ими сценариев развития России есть более правдоподобные и менее, однако шансы на реализацию есть у каждого. Всё зависит от конкретных обстоятельств, множества субъективных и объективных факторов, влияющих на жизнь государства. Однако подавляющее большинство британских исследователей рассматривают Россию как крайне важное направление внешней политики Соединённого Королевства и считают, что урегулировать текущие разногласия между Лондоном и Москвой необходимо как можно скорее для дальнейшего развития двухсторонних отношений.

Образ России в глазах британцев противоречив и многолик. Пройдёт ещё немало времени, прежде чем он сформируется окончательно (если вообще возможно говорить о неком едином образе какой-либо страны за рубежом). Сбудутся ли мрачные предсказаний иностранных экспертов или правыми окажутся те, кто верит в светлое будущее российского государства, а таких немало, зависит, прежде всего, от самих россиян. В их силе опровергнуть одни прогнозы, и подтвердить правильность других. Одним из залогов этого должен быть опыт британской истории, в которой бережное отношение к своему прошлому было необходимым условием успешного будущего.

< Назад

Содержание
 
© uchebnik-online.com