Перечень учебников

Учебники онлайн

8. Полемология и война.

Всякая война сопряжена с диалектикой господства и подчинения, свободы и рабства, или, как говорил Фихте, господина и раба: подчиненный или раб не примиряется с своим положением и перестает предпринимать соответствующие усилия для свержения господства и достижения независимости и свободы. На протяжении всей истории каждая война, в ходе которой раб занимал место господина, создает новую историческую ситуацию, преодолевающую прежнюю. Возникает некий замкнутый круг, из которого, на первый взгляд, нет реального выхода. И действительно, существует ли такой выход, можно ли положить конец войне как феномену, неотъемлемому от самого человеческого существования? Над этим вопросом задумывались лучшие умы человечества. Интерес представляет позиция Гегеля. На данный вопрос он отвечал утвердительно, считая, что именно современное ему государство, в котором был достигнут синтез партикулярного и универсального, способно реализовать конкретную свободу. Поскольку война является средством достижения свободы, и государство реализует эту конкретную свободу, гражданский мир становится для каждого условием реализации собственной личности.
Но это в рамках каждого отдельно взятого государства. Исчезнет ли в таком случае война внешняя? Мир, свободный от войн и кровавых конфликтов, был идеалом, проповедовавшимся выдающимися мыслителями. Особенно настойчиво этот идеал отстаивали представители политического идеализма. Большую популярность такая позиция получила в Новое время по мере постепенного вызревания рыночной экономики и гражданско-правовых общественных отношений. Уже на заре Нового времени возникли сакраментальные вопросы: что приносят с собой коммерция и свободная конкуренция — конфликт или сотрудничество, мир или войну? Что в большей степени обеспечивает процветание и богатство народов: война или мир?
Считается, что для меркантилистов ответ был — война, а для сторонников восходящего свободного рынка — мир. Такие ответы во многом определялись различием конкретных целей, преследовавшихся сторонниками двух доктрин: если меркантилисты стремились к обогащению государства, то сторонников свободного рынка заботило прежде всего благосостояние частных индивидов, рассматриваемое как главная предпосылка обогащения всего общества. В наиболее законченной форме позицию меркантилистов сформулировал А. де Монкретьен (1576-1621 гг.) в своем «Трактате о политической экономии» (это первая работа, в названии которой присутствует термин «политическая экономия»), а также в работах итальянца Дж. Ботеро «Смысл и система управления государства» (1589 г.) и П. де Буагильбера «Трактат о природе» (1707 г.). Они рассматривали войну как наилучшее средство консолидации государства и отвлечения его подданных от гражданских войн. Поэтому, утверждали они, война является нормальным и законным средством политики государства и оно должно быть к ней готово в случае возможного конфликта. Будучи убежден в том, что «деньги составляют нервы войны”, Буагильбер, например, утверждал, что главная ее цель – получение как можно больше денег. Для этого необходимо иметь постоянные наемные армии, а они дорого стоят. Поэтому создание системы финансирования войны должно стать приоритетной задачей государства. В целом меркантилисты были весьма далеки от мысли о справедливых и несправедливых войнах. По их мнению, любая война может считаться справедливой постольку, поскольку она приносит прибыль.
Начиная с конца XVII в., стала утверждаться мысль о позитивной роли коммерции с точки зрения достижения мира. Постепенно “дух коммерции и образ рассудительного и деловитого купца стали противопоставляться духу воинственности и насилия, отождествляемому с войной и связанными с нею профессиями. Считалось, что сама практика обмена способствует уменьшению конфликтов между отдельными индивидами и нациями, что коммерция выполняет не только миротворческие, но и цивилизаторские функции. Этот взгляд нашел выражение уже в работе Ж. Бодена «Ответ М. де Малтруа» где указывалось на то, что коммерция является наилучшим средством утверждения среди людей дружбы и мира. Свобода обмена и братство народов были уравнены и рассматривались как выражение христианского милосердия, установленного самим Провидением. При этом следует отметить, что в “Шести книгах республики”, написанной восемью годами раньше, именем того же самого Провидения Боден оправдывал войну. Далее, в книге «Le parfait negociant», вышедшей в свет в 1675 г., Ж. Савари один из первых сформулировал тезис о благотворном влиянии того, что он назвал “духом коммерции”. Более четко эту мысль сформулировал Ш. Л. Монтескье в своем труде “О духе законов”. Он, в частности, утверждал, что коммерция “смягчает варварские нравы”, так как “всюду, где преобладают мягкие нравы, существует коммерция; и всюду, где есть коммерция, преобладают мягкие нравы». Если один народ хочет покупать, а другой народ хочет продавать, то “естественным результатом коммерции является мир”, основанный на взаимных потребностях.
Данная традиция нашла свое дальнейшее развитие у французских физиократов. Д. де Немур (1739-1817 гг.), например, выводил принципы мира из естественного и неизменного порядка. Достаточно точно определить эти естественные законы, утверждал он, чтобы прийти к миру согласно принципам laissez faire, laissez passer. Отвергая установку меркантилистов на то, что богатство и мощь государства растут прямо пропорционально силе и успехам армии, физиократы утверждали, что они растут прямо пропорционально объему торговых или деловых операций. Из этого делался вывод о недопустимости строить процветание какого-либо одного государства за счет разрушения другого государства, как это предлагали меркантилисты. Отвергались также попытки установления монополии каких бы то ни было национальных групп купцов. «Нации, которые не отличают свои интересы от интересов своих купцов, — утверждал, например, Ф. Кенэ, — поддерживают войны, чтобы обеспечить представителям национальной коммерции исключительные привилегии».
Особо важен вклад в разработку данной проблемы Адама Смита, который в своем знаменитом труде обосновывал идею о том, что богатство народов зиждется на оптимальном сочетании частного интереса с всеобщим интересом, национального интереса с интернациональным интересом. Такая гармония обеспечивает условия, которые дают возможность индивидуальным участникам обмена, направляемым «невидимой рукой» рынка, поднять общее благосостояние, преследуя при этом собственные частные интересы. Международная коммерция благоприятствует установлению мира между народами, открывая возможности для установления между ними дипломатических отношений. Она создает новый тип человека — космополитического коммерсанта, «гражданина мира». Вместе с тем одной из тех немногих сфер, где за государством резервировалось право вмешательства, Смит считал защиту страны от внешней опасности. По его мнению, она служит гарантией организации экономики, которая может быть подвержена опасности войны. Первая и самая главная обязанность суверена, утверждал он, состоит в защите государства. Эту цель можно выполнить лишь с помощью вооруженной силы, функции которой менялись в зависимости от периодов общественного развития. Смит выделял четыре таких периода. В течение первых трех — охотничьего, скотоводческого и земледельческого — воины сами добывали средства жизнеобеспечения. Но с наступлением четвертого периода — коммерческого, — они уже не способны на это в силу прогресса промышленности и военного искусства. Национальная оборона стала все более дорогостоящей, особенно после изобретения огнестрельного оружия. С другой стороны, возникла необходимость в постоянных армиях. Военный груз стал тяжелым, но исчезла необходимость обеспечения безопасности и материального благополучия, которое под силу только государству.
Эта традиция нашла свое наиболее законченное выражение в идеях пацифистов - от квакеров во главе с У. Пенном в XVIII в. до участников антивоенных движений наших дней. Так, автор знаменитой «Истории упадка и крушения Римской империи» Э. Гиббон полагал, что Европа уже стала одной большой республикой с общим высоким уровнем культуры и добродетели и что здесь со временем войны станут менее серьезной проблемой. А. К. Сен-Симон уже считал военных «паразитами» общества, а армию - пережитком эпохи феодализма, который исчезнет с возникновением индустриального общества. Большой интерес представляет позиция И. Канта, который подчеркивал, что, несмотря на несомненное зло, внутренне присущее человеческой природе, люди способны морально совершенствоваться, и это давало ему основание для вывода о возможности исключения войн из жизни народов. Основываясь на таком убеждении, он обнародовал в 1795 г. проект «Вечного мира», где обосновывались возможные пути и способы утверждения нерушимых мирных взаимоотношений между народами. Кант, в частности, утверждал, что распространение республиканской формы правления ознаменуется наступлением эры международного мира. Вслед за Кантом многие теоретики либеральной традиции утверждали, что глобальная демократизация будет способствовать установлению мирных международных отношений, создавая все более расширяющуюся зону мира. Так, представители манчестерской школы в XIX в., исходя из идеи экономического интереса, пришли к выводу, что свободная торговля сделает войну ненужной и нерациональной. К своеобразному выводу пришел Б. Констан в работе «О духе завоевания и узурпации власти в их отношении к европейской цивилизации», опубликованной в 1813 г. Он, в частности, пытался обосновать мысль о том, что новые виды оружия, особенно усовершенствованная артиллерия, сделали войну противоестественным явлением в жизни людей. При наличии оружия, которое поражает на таком дальнем расстоянии, тем более не может быть речи о славе, доблести и других атрибутах, с которыми раньше война отождествлялась. Подобно Монтескье и Канту, он возлагал большие надежды на коммерцию как противоположность войны.
Один из основателей позитивизма, О. Конт обосновывал мысль о том, что уже в его время войны стали анахронизмом. Война, подчеркивал он, была необходима в доиндустриальную эпоху для принуждения ленивых и склонных к анархии людей к труду, а также создания больших государств. С наступлением индустриального общества, где богатство зависит не от завоеваний, а от научной организации труда, исчез военный класс, а с ним и причины воевать, примат перейдет к трудовой деятельности, трудовым ценностям. Поэтому, утверждал Конт, «наступила эпоха, когда серьезные и продолжительные войны должны полностью исчезнуть у лучшей части человечества». В этом же духе Г. Бокль, Р. У. Эмерсон, Г. Спенсер и его приверженцы полагали, что распространение принципов свободной торговли во всемирном масштабе постепенно приведет к интернациональному разделению труда и экономической специализации, что, в свою очередь, будет способствовать усилению взаимозависимости различных стран и народов и в конечном счете к их отказу от войны как средства межгосударственных споров. Подобных же идей придерживались представители русской гуманитарной мысли. Так, в сборнике статей «Международное право цивилизованных стран», опубликованном в Москве в 1876 г., отмечалось: «Истинное, соответствующее идеалу человеческого развития правовое состояние представляет мир, а не война. Хотя вечный мир есть, может быть, недосягаемый идеал, но это идеал, к которому стремится человечество в своем развитии и к которому оно может и должно приближаться». Показательно, что довольно крупные авторы XX в. рассматривали первую мировую войну как своего рода аберрацию. В несколько модифицированной форме повторяя мысль А. К. Сен-Симона об армии, например, Т. Веблен и И. Шумпетер считали, что империализм является остатком феодализма, противоречащим духу индустриального общества. Вспомним в данной связи, что, вступая в первую мировую войну на завершающей ее стадии, тогдашний президент США В. Вильсон провозгласил своей целью ни много, ни мало как «спасение мира для демократии». Предполагалось, что она будет последней войной, призванной положить конец всем войнам. Однако всего лишь через 20 лет после Версаля и известных «Четырнадцать пунктов» В. Вильсона планета стала ареной всемирной бойни, невиданной в истории человечества как по своим масштабам, так и по своей жестокости.
Когда 9 ноября 1989 г. пала Берлинская стена, многие уповали на то, что в Европе, да и в мире в целом наступит, наконец, период гармонии и порядка. Сложилось убеждение, согласно которому тенденция к утверждению во все более растущем числе стран и регионов демократии в конечном итоге приведет к коренному изменению самой природы внутриполитических и внешнеполитических отношений во всемирном масштабе. Главным же ее результатом, по мнение многих исследователей и наблюдателей, станет исчезновение войн из жизни человечества в силу формирования международной системы, основанной на фундаментальной идеологической, социальной и экономической трансформации современного мира на путях рыночной экономики и либеральной демократии. Появилось множество работ, лейтмотивом которых является тезис о том, что в современную эпоху по мере утверждения во всем мире западной демократической модели жизнеустройства войны становятся достоянием истории. В подтверждение этого тезиса приводят, как правило, тот факт, что в течение нескольких послевоенных десятилетий между демократическими странами Запада не было не только войн, но и сколько-нибудь серьезных конфликтов. И, действительно, с исчезновением фронтального системного, идеологического и военно-политического противостояния между ведущими акторами мировой политики на первый взгляд исчезли предпосылки для использования войны в качестве инструмента разрешения межгосударственных и международных споров. Если раньше наиболее экономически разбитые и мощные военные державы воспринимали друг друга как угрозу, то в нынешних реальностях представляется маловероятной ситуация, при которой индустриально развитые страны Западной Европы, Северной Америки и Восточной Азии обратят свою вооруженную мощь друг против друга. Создается впечатление, что страны, которые во второй мировой войне боролись друг с другом не на жизнь, а на смерть, теперь отказались от военной силы в качестве инструмента решения возникающих между ними спорных вопросов.
Однако было бы неразумно делать слишком обобщенные оптимистические выводы из западного опыта послевоенных десятилетий, хотя многое можно сказать о корреляции между демократией и миром. Нельзя забывать, что в конфронтационный период Запад был сплочен прежде всего перед лицом противника, угрожавшего, как им казалось, самому их существованию. Стабильность обеспечивалась в рамках двухполюсного миропорядка, где две сверхдержавы жестко диктовали и удерживали своих союзников от каких бы то ни было самостоятельных действий. К тому же одним из парадоксов послевоенного периода следует считать тот факт, что контроль над вооружениями был достигнут в относительно спокойной зоне конфронтации между Востоком и Западом, практически не затронув остальные регионы. Верно, что взаимоотношения государств в современном мире нельзя представлять как гоббсовскую «войну всех против всех». Нельзя также изображать дело таким образом, будто насилие или его угроза и сейчас постоянно и неотвратимо витают над странами и народами. Но все же необходимо признать суровую реальность конфликтов и войн и их неискоренимости из жизни международного сообщества. Как справедливо отмечают сторонники политического реализма, конфликт может быть урегулирован, но не ликвидирован.
В современных условиях можно не соглашаться с их тезисом, по которому мира как такового не может быть никогда, возможно только перемирие, поскольку у побежденного всегда есть неистребимое стремление взять реванш. Однако необходимо признать, что изменения, происшедшие в последние годы, в том числе переход целой группы стран на рельсы демократического развития, не уменьшили риска войн и вооруженных конфликтов. По-видимому, прав был П. Сенарклен, писавший: «Перспектива примирения между Востоком и Западом не превратила утопию в реальность. Международная сцена все еще представляет собой место, где все кризисы, конфликты и отношения господства и насилия, составляющие суть политической жизни, проявляются самым резким образом. На этом основании можно даже вполне справедливо прийти к мысли о том, что структуры современного международного общества стимулируют отношения подавления и насилия, социальную маргинализацию, миграционные процессы, этнические конфликты, гражданские и религиозные войны и терроризм».
Сама демократия (хотя она, возможно, самая удачная из известных форма правления) сопряжена с множеством издержек именно с точки зрения развязывания страстей, эмоций, враждебности и конфликтов. Гипотетическое господство демократии во всемирном масштабе способно стимулировать нестабильность и конфронтацию между различными странами. Более того, при определенных условиях народ может стать не меньшим, а порой значительно большим, чем единоличный диктатор, тираном. Предоставив народу panem et circenses, т.е. хлеб и зрелища, римские императоры завоевали почти всю известную в тот период Ойкумену. Разного рода посулами Гитлер принудил немецкий народ избрать его канцлером Веймарской республики. Неожиданное впадение немецкого народа в «неслыханное варварство» С.Л. Франк рассматривал как «проявление духовного заболевания всего европейского человечества». Было бы опрометчиво утверждать, что нынешние демократии застрахованы от подобной болезни. Исторический опыт со всей очевидностью показывает, что нередко демократия не являлась препятствием для развязывания войны. Зачастую демократические принципы решительно отодвигались на задний план или новее игнорировались, когда на карту ставились реальные или превратно понятые национальные интересы. Известно, что британская и французская империи расширялись вовне, в то время как во внутриполитической сфере утверждались демократические ценности и институты. Известна эпопея становления и институализации демократии на североамериканском континенте, сопровождавшаяся другой — уже кровавой — эпопеей сгона со своих земель и физического уничтожения многочисленных автохтонных народов и племен.
Нелишне напомнить и то, что во время первой мировой войны демократические Великобритания и Франция находились в союзе с автократической Российской империей, а во время второй мировой войны демократические Англия, Франция и США в теснейшем союзе с тоталитарным Советским Союзом сражались с тоталитарной гитлеровской Германией. Тезис о способности демократии принести с собой мир подрывается хотя бы тем фактом, что до мозга костей демократическая Америка во имя так называемых национальных интересов принесла столько страданий и бед в дома десятков миллионов крестьян Юго-Восточной Азии. Администрация Р. Рейгана, по данным П. Шредера, осуществила четыре открытых и семнадцать тайных военных вмешательств во внутренние дела других государств под предлогом содействия демократии. Эти акции были направлены на свержение действующих правительств, многие из которых пользовались поддержкой большинства народа. И сейчас охваченная «звездной болезнью», Америка претендует на роль единоличного арбитра в вопросах как демократии, так и сохранения мира во всем мире. Мечтая о некоем монополярном мире, единолично возглавляемом ею самой, Америка предлагает себя в качестве «хранителя (или спасителя) мира для демократии». При этом, как показывают действия США в отношении отдельных стран (например, Ирака), разного рода интриги, тайные операции и войны отнюдь не выбрасываются из арсенала демократии. Нельзя забывать, что демократия развязывает у масс страсти, которые весьма часто служили причиной кровавых конфликтов. Парадоксальным образом, одновременно с увеличением числа стран, вставших на путь демократического развития, возросло также число стран, где вспыхнули гражданские войны. События в бывшей Югославии, бывшем Советском Союзе и отдельных регионах Африки и Азии воочию демонстрируют, насколько болезнен переход от одной системы к другой. Ликвидация авторитарных и тоталитарных режимов и переход на рельсы демократизации могут способствовать развязыванию опасных, но до поры дремлющих сил межобщинных и этнических конфликтов.
В первой половине 90-х годов мы стали свидетелями того, что в то время как в одной части просвещенной и благополучной Европы война в собственном смысле слова перестала быть инструментом политики, в другой ее части она бушевала по всем правилам (возможно, точнее было бы сказать: без соблюдения всяких правил) военного искусства. Бушевавшие до недавнего времени и продолжающие бушевать ныне гражданские войны могут оказаться лишь верхушкой айсберга потенциального брожения, от которого, возможно, не застрахованы даже исторически наиболее консолидированные народы и государства. Этнические конфликты в таких демократических странах, как Германия, Италия, Испания, а также в других странах, не оставляют места для большого оптимизма относительно возможностей национальных государств обеспечить своим гражданам мир и защиту жизни и собственности. Способствуя расширению демократии, мировые процессы последнего времени одновременно спровоцировали внутриполитическую нестабильность в целом ряде стран и регионов. Со всей очевидностью обнаружилось, что увеличение числа стран с демократическими режимами не всегда и не обязательно ведет к утверждению демократических принципов в отношениях между государствами. Зачастую поставленные в соответствующие условия или руководимые высшими, на их взгляд, побуждениями, будь то божественными или дьявольскими, люди способны пренебречь любыми этическими, материальными или рациональными соображениями, чтобы реализовать то, что они считают выше всех этих соображений. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что, вопреки риторике в духе миролюбия и постконфронтационного подхода к мировым делам, народы и государства в принципе не отказались от традиционного видения путей, форм и средств обеспечения национальной и международной безопасности. В этом плане война и другие насильственные формы разрешения споров и конфликтов отнюдь не потеряли роли средств достижения политических целей.
Более того, с величайшим сожалением приходится констатировать, что ядерное оружие отнюдь не отменило возможность невозможного, поскольку, как показывает исторический опыт, человек и человеческие сообщества часто действовали вопреки очевидному. Как бы то ни было, военная сила и силовые методы в обозримой перспективе останутся важнейшим фактором международных отношений. Поэтому нельзя утверждать, что ядерное оружие вообще непригодно для решения политических проблем. Сохраняется, в частности, их политическая значимость как очевидных показателей мощи государства. Именно поэтому конец холодной войны, уверения об отказе от глобальной военно-политической и идеологической конфронтации отнюдь не привели и не могли привести к ликвидации громадных арсеналов ядерного и обычного вооружений. С одной стороны, предпринимаются усилия по сокращению этих арсеналов и постановке их под контроль. С другой стороны, не прекращаются, а, наоборот, расширяются и интенсифицируются работы по созданию новейших и высокоточных средств ведения войны, основанных на новых физических принципах (например, плазменное, лазерное, психотропное, геофизическое оружие и др.) и нередко сопоставимых по боевой эффективности и результативности с оружием массового поражения. Очевидно, что подобные тенденции, ускоряемые дальнейшими достижениями научно-технического прогресса, могут привести к изменению самой материальной базы, самого характера вооруженной борьбы между народами.
Особую роль в этом приобретает военно-промышленный комплекс, который прямо заинтересован в сохранении и постоянном поддержании очагов международной напряженности. Для него идеальным является ситуация “ни мира, ни войны», которая только и способна оправдать древнюю, как само человечество, максиму «если хочешь мира, готовься к войне». Производство оружия, став самостоятельной отраслью производства, приобретает собственную логику развития и уже само по себе превращается в фактор гонки вооружений и, соответственно, развязывания войны. В данном контексте интерес представляют признания одного из создателей атомной бомбы, американского физика - ядерщика Т. Тейлора, который хорошо разбирался в этих вопросах. Считая основными приводными ремнями гонки вооружений не политиков и военных, а разработчиков оружия, Тейлор отмечал: «Они (т.е. разработчики оружия, — М. М.) зачарованы своим делом, своим ремеслом. Это так волнует!.. Возникает чувство личной власти, контроля над всеми событиями на Земле. Я был болен безумием тридцать лет... Это не просто метафора, приверженность к ядерному оружию — действительное заболевание. Думаю, что оно неизлечимо, как привычка к наркотикам». Поэтому само существование военно-промышленного комплекса становится самостоятельным фактором, оказывающим существенное влияние на принятие тех или иных политических решений и на характер этих решений. Интересы самосохранения военно-промышленного комплекса и довольно длительный цикл разработки и производства новых типов вооружений достигающий зачастую 10-12 лет и более, создают ситуации, когда политика государства подгоняется под потребности выпуска новейших дорогостоящих вооружений. Таким образом, гонка вооружений приобретает собственную внутреннюю динамику.
Учитывая все высказанные соображения, казалось бы, напрашивается вывод о том, что для достижения всеобщего мира необходимо создание некоего универсального наднационального мирового государства. Но такая перспектива не имеет под собой каких-либо серьезных оснований, поскольку она потребовала бы радикального, изменение самой природы человека. Не случайно многие серьезные мыслители и ученые прошлого относились к таким идеям в лучшем случае со скепсисом, а то и с презрением. История государств и их борьбы будет продолжаться, пока продолжается истории человечества, поскольку человек остается человеком. Человек не есть существо, созданное для мира, и война составляет основу «этического здоровья народов», как это настойчиво подчеркивается в «Философии истории» и «Феноменологии духа» Гегеля. Очевидно, что если у этого мыслителя состояние гражданского мира достижимо в рамках отдельно взятого государства, война между государствами является постоянным фактором человеческой истории. И, действительно, государство как форма самоорганизации людей вытекает из самой природы политического как проявления конфликтного начала и дихотомии «друг—враг». Каждое конкретное государство может существовать лишь в его отношении с другими государствами или в системе государств. Можно сказать, что существование одного, нескольких, множества государств является необходимым и достаточным условием для существования каждого конкретного отдельно взятого государства. Если внутри отдельного государства политика является результатом столкновения интересов различных конфликтующих групп, сословий, классов в пределах данного государства, то на международной арене в качестве антипода-врага выступает главным образом другое государство или государства. Поэтому-то и не может быть какого бы то ни было универсального государства. Если гипотетически допустить такую перспективу, то это означало бы также элиминацию политики вообще, в том числе и международной политики. Это означало бы также исключение войн и конфликтов из жизни общества, что, как показывает известная нам история человечества, лишено всяких оснований.
Внешняя угроза нередко служила фактором консолидации и интенсификации процессов утверждения национальной самоидентификации народов. Показательно, что в то время как полицейские силы и другие правоохранительные органы или образования, как правило, относятся к муниципалитетам или иным субнациональным уровням, армия символизирует нацию в целом. Само существование национального государства в определенной степени обусловлено угрозой войны и необходимостью соответствующей подготовки к ней. Как отмечал Дж. Холл, «войны создавали государства в не меньшей степени, чем государства создавали войны». Любая война стоит денег. Поэтому очевидно, что способность того или иного государства успешно вести войну зависела от его возможностей привлекать ресурсы — человеческие, материальные, военные и т.д. Для этого требовалось не только добровольное волеизъявление простых граждан, но и способность государства использовать при необходимости принудительные меры, для реализации которых и служили карательные структуры. В данном контексте можно сказать, что растущие масштабы войны и особенно ее возрастающая зависимость от развития технологии и специализации стали факторами, способствовавшими дальнейшему укреплению централизованного национального государства.
Показательно, что именно те государства, которые демонстрировали свою способность мобилизовать и содержать постоянные профессиональные армии и военно-морские силы, получали преимущества с точки зрения успешного ведения войны. В качестве доминирующих сил на международной арене, предлагающих для всего международного сообщества правила политической игры, выдвигались государства, способные мобилизовать крупные людские ресурсы, создавать более или менее эффективные экономики и обеспечивать технологические нововведения. Они в основном определяли формы войны, характер и правила дипломатических отношений и даже преобладающий в данный исторический период тип государственной организации. Можно напомнить в данной связи, что в Новое время экспансия Европы по всей планете потребовала создание таких организационных форм, которые соответствовали бы размаху этих задач. Она стала одним из главных источников интенсификации активности государства. Именно государства организовывали, планировали, снаряжали и финансировали заморские экспедиции и открытия. В то же время правительства пожинали плоды открытий и эксплуатации новых земель.
По всей видимости, в обозримой перспективе мир отнюдь не трансформируется в некий единый универсум, характеризующийся господством мира и согласия между народами. Он будет представлять собой сообщество множества конкурирующих и взаимодействующих, конфликтующих и сотрудничающих друг с другом государств и народов, стран, культур, конфессий, регионов, союзов, коалиций и т. д. Причем демократия или какая-либо иная форма самоорганизации человеческих сообществ сами по себе не способны изгнать конфликты и войны из жизни людей. Вопрос в основном заключается в том, какие формы они примут в ближайшем и более отделанном будущем. На эти вопросы пытается ответить полемология – наука, сформировавшаяся после второй мировой войны в результате усилий группы французских исследователей и первого среди них – Гастона Бутуля. Основные положения полемологии сейчас находят свое отражение в работах таких ученых, как Жан-Луи Аннекэн, Жак Фройнд, Люсьен Пуарье и др. Предмет исследований полемологии — комплексное изучение войн, конфликтов и других форм «коллективной агрессивности» с привлечением методов демографии, математики, биологии и других точных и естественных наук.
Основой полемологии, как считает Г. Бутуль, является «часть социологической науки, изучающая вариации обществ, формы, которые они принимают, факторы, которые их обусловливают или им соответствуют, а также способы их воспроизводства». Полемология исходит из того, что, во-первых, именно война породила историю, поскольку последняя началась исключительно как история вооруженных конфликтов. И мало вероятно, что история когда-либо полностью перестанет быть «историей войн». Во-вторых, война является главным фактором той коллективной имитации, или, иначе говоря, диалога и заимствования культур, которая играет такую значительную роль в социальных изменениях. Это, прежде всего, «насильственная имитация»: война не позволяет государствам и народам замыкаться в автаркии, в самоизоляции, поэтому она является наиболее энергичной и наиболее эффективной формой контакта цивилизаций. Но, кроме того, это и «добровольная имитация», связанная с тем, что народы страстно заимствуют друг у друга виды вооружений, способы ведения войн и т.п. — вплоть до моды на военную униформу. В-третьих, войны являются двигателем технического прогресса: так, стимулом к освоению римлянами искусства навигации и кораблестроения стало стремление разрушить Карфаген. И в наши дни все нации продолжают истощать себя в погоне за новыми техническими средствами и методами разрушения, беспардонно копируя в этом друг друга. Наконец, в-четвертых, война представляет собой самую заметную из всех мыслимых переходных форм в социальной жизни. Она является результатом и источником как нарушения, так и восстановления равновесия.
Полемология должна, полагает Бутуль, избегать политического и юридического подхода, помня о том, что «политика — враг социологии», которую постоянно пытается подчинить себе, сделать ее своей служанкой — наподобие того, как в средние века это делала теология по отношению к философии. Поэтому полемология фактически не может изучать текущие конфликты, и, следовательно, главным для нее является исторический подход. Основная задача полемологии — объективное и научное изучение войн как социального феномена, который поддается наблюдению так же, как и любой другой социальный феномен и который, в то же время, способен объяснить причины глобальных перемен в общественном развитии на протяжении человеческой истории. При этом она должна преодолеть ряд препятствий методологического характера, связанных с псевдоочевидностью войн; с их кажущейся полной зависимостью от воли людей (в то время как речь должна идти об изменениях в характере и соотношении общественных структур); с юридической иллюзорностью, объясняющей причины войн факторами теологического (божественная воля), метафизического (защита или расширение суверенитета) или антропоморфного (уподобление войн ссорам. между индивидами) права. Наконец, полемология должна преодолеть симбиоз сакрализации и политизации войн, связанный с соединением линий Гегеля и Клаузевица.
Каковы же основные черты позитивной методологии этой “новой главы в социологии», как называет в своей книге Г. Бутуль полемологическое направление. Прежде всего, он подчеркивает, что полемология располагает для своих целей воистину огромной источниковедческой базой, какая редко имеется в распоряжении других отраслей гуманитарных дисциплин. Поэтому главный вопрос состоит в том, по каким направлениям вести классификацию бесчисленных фактов этого огромного массива документации. Бутуль называет восемь таких направлений:
- описание материальных фактов по степени их убывающей объективности;
- описание видов физического поведения, исходя из представлений участников войн об их целях;
- первый этап объяснения: мнения историков и аналитиков;
- второй этап объяснения: теологические, метафизические, моралистские и философские взгляды и доктрины;
- выборка и группирование фактов и их первичная интерпретация;
- гипотезы относительно объективных функций войны;
- гипотезы относительно периодичности войн;
- социальная типология войн, то есть зависимость основных характеристик войны от типовых черт того или иного общества. Основываясь на указанной методологии, Г. Бутуль выдвигает и, прибегая к использованию методов математики, биологии, психологии и других наук, стремится обосновать предлагаемую им классификацию причин военных конфликтов. В качестве таковых, по его мнению, выступают следующие факторы (по степени убывающей общности):
- нарушение взаимного равновесия между общественными структурами (например, между экономикой и демографией);
- создающиеся в результате такого нарушения политические- конъюнктуры (в полном соответствии с подходом Дюркгейма, они должны рассматриваться «как вещи»);
- случайные причины и мотивы;
- агрессивность и воинственные импульсы как психологическая проекция психосоматических состояний социальных групп;
- враждебность и воинственные комплексы.
Последние рассматриваются как механизмы коллективной психологии, представленные тремя главными комплексами. Во-первых, это «комплекс Абрахама», в соответствии с которым отцы-детоубийцы подчиняются бессознательному желанию принести своих детей в жертву собственному наслаждению. Во-вторых, это «комплекс Козла Отпущения»: накапливающиеся, вследствие внутренних трудностей, фрустрации, страхи, раздражения и злобность обращаются против внешнего врага, который не всегда рассматривается как непосредственный виновник, но которому приписываются враждебные намерения. Наконец, это «Дамоклов комплекс», рассматриваемый как наиболее важный с точки зрения своих социополитических последствий: чувство незащищенности, являясь основой непропорциональных реакций страха, агрессивности и насилия, может в любой момент вызвать неконтролируемые феномены паники и «забегания вперед». В то же время в обществе осознание подобной незащищенности способствует внутреннему сплочению государств, которое, впрочем, никогда не является прочным.
В исследованиях «полемологов» ощущается очевидное влияние американского модернизма, и, в частности, факторного подхода к анализу международных отношений. Это означает, что для них свойственны и многие из его недостатков, главным из которых является абсолютизация роли «научных методов» в познании такого сложного социального феномена, каким справедливо считается война. Подобный редукционизм неизбежно сопряжен с фрагментацией изучаемого объекта, что вступает в противоречие с декларированной приверженностью полемологии макросоциологической парадигме. Положенный в основу этой научной дисциплины жесткий детерминизм, стремление изгнать случайности из числа причин вооруженных конфликтов, влекут за собой разрушительные последствия в том, что касается провозглашаемых ею исследовательских целей и задач. Во-первых, это вызывает недоверие к ее способностям выработки долговременного прогноза относительно возможностей возникновения войн и их характера. А во-вторых, — ведет к фактическому противопоставлению войны, как динамического состояния общества миру как “состоянию порядка и покоя». Соответственно, полемология противопоставляется «иренологии» (социологии мира). Впрочем, по сути, последняя вообще лишается своего предмета, поскольку “изучать мир можно только изучая войну».
В то же время не следует упускать из виду и теоретических достоинств полемологии, ее вклада в разработку проблематики вооруженных конфликтов, исследование их причин и характера. Главное в данном случае состоит в том, что возникновение полемологии сыграло значительную роль в становлении, легитимации и дальнейшем развитии социологии международных отношений. Полемология нашла свое непосредственное либо опосредованное отражение в работах таких авторов, как Ж.-Б. Дюрозель и Р. Боек, П. Асснер и П.-М. Галлуа, Ш. Зоргбиб и Ф. Моро-Дефарг, Ж. Унцингер и М. Мерль, А. Самюэль, Б. Бади и М.-К. Смуц и др. Многие из этих ученых, равно как и многочисленные исследователи из других стран мира, концентрировали свое внимание на изучении новых социальных, политических феноменов и научно-технологических факторов, связанных с транснационализацией и глобализацией жизни современного человечества, так или иначе меняющих и научное представление о будущем войны и войнах будущего. Это, во-первых, изменения среди субъектов мировой политики, которые могут стать инициаторами, организаторами или участниками глобальной или крупной региональной войны. В конце ХХ века на международной арене появились новые политические акторы – наднациональные и региональные образования в лице межгосударственных экономических, политических и военных блоков, а также транснациональных экономических и финансовых корпораций; непризнанные мировым сообществом государства; народы и территории, борющиеся за самоопределение; организованная в национальном и международном масштабе преступность и др. Произошла дисперсия силы, которая больше не поддается сколько-нибудь реальному контролю со стороны государств или международных организаций. Во-вторых, изменяется политическое содержание войн (их цели, формы, последствия). Многое говорит за то, что в начале ХХI века появятся вооруженные конфликты нового поколения. С момента образования в Европе национальных государств мир пережил несколько типов войн: междоусобные войны периода формирования централизованных государств; межгосударственные войны, призванные привести мироустройство в соответствие с изменяющимся балансом сил; колониальные завоевания, означавшие раздел мира; мировые войны за его передел; национально-освободительные и гражданские войны, связанные со становлением новых государств; современные режимные войны и войны самоопределения национальных и территориальных общностей, составляющих меньшинства.
Последние годы дают основание говорить о возможности возникновения еще двух типов войн. С одной стороны, разрушение сложившегося в результате и после второй мировой войны миропорядка активизирует силы, готовые утвердить, в том числе и с помощью военной силы, новые принципы и формы организации мирового сообщества. США и НАТО в своем стремлении к утверждению однополярного мира становятся источником опасности неоимперских войн, представляющих собой откровенно интервенционистские и карательные акции, если даже они осуществляются под флагом миротворческих или гуманитарных операций. С другой стороны, пристального внимания заслуживает анализ нетипичных войн, вырастающих из этнических, религиозных, клановых, территориальных и других противоречий, а также связанных с терроризмом, организованной преступностью, имеющих характер “войн недоразумений”. Их основополагающей чертой будет не просто отсутствие классического военного противоборства между государствами. В таких конфликтах страна или группа стран может оказаться вовлеченной в вооруженное противоборство с формированиями, не имеющими прямой государственной принадлежности, но в борьбе за власть руководствующимися экономическими, идеологическими, династическими т другими, вплоть до сугубо криминальных, мотивов. На международной конференции “Война и мир в ХХI веке”, организованной французским Фондом оборонных исследований в декабре 1995 г., директор Центра исследований современного Востока при Парижском университете Б. Галиун свое выступление назвал “Дестабилизация мира”. Он объяснил возникающую дестабилизацию столкновением двух тенденций: глобализации международных отношений, связанной со строительством мирового рынка, и стремления к сохранению сложившейся ранее социальной организации. “Современные кризисы, - вторил ему сотрудник Центра научных исследований Франции А. Глюксман, - вместо того, чтобы сходить на нет, локализоваться, превращаться в анахронизм, все больше проявляют свою новую универсальную форму, которую принимает человеческое насилие, отныне освобожденное от тормозов блоковых систем биполярного мира времен “холодной войны”.
В-третьих, изменяется отношение к войне. Когда-то международное право трактовало ее как один из способов решения межгосударственных споров. В 1928 г. был подписан пакт Бриана – Келлога, участники которого заявили об отказе от войны как орудия национальной политики. В 1945 г. Устав ООН провозгласил неприменение силы в международных отношениях основой международного права. В биполярном мире открытого противостояния двух мировых систем этот принцип в основном соблюдался. Однако после окончания холодной войны ситуация начинает меняться. Это находит свое выражение в расширительном отношении к миротворчеству, превращении миротворческих операций в своего рода жандармско-карательные акции. В мировой политике не только создаются нежелательные прецеденты, но и формируется опасная для мира тенденция. Об этом свидетельствует все более широкое применение в международной практике принуждения к миру силой, односторонние решения НАТО о возможности действий вне зоны своей ответственности и т. п. Это, к счастью, не единственный вектор в развитии мировых событий. Против войны и военных действий выступают мощные силы современности, их голос звучит весьма определенно и авторитетно. Так, II Ватиканский собор констатировал: “Всякий акт войны, который нацелен на уничтожение целых городов и их обитателей, является преступлением против Бога и против самого человечества и потому должен быть твердо и без колебаний подвергнут осуждению”. Политическая сущность и содержание будущих войн, их возникновение и частота будет определяться соотношением сил, которое сложится в результате противоборства и самореализации вышеозначенных тенденций.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com