Перечень учебников

Учебники онлайн

ЧАСТЬ II

Американская гегемония и всеобщее благо
Роль Америки в мире определяется двумя главными реалиями современности: беспрецедентными масштабами американской глобальной мощи и беспрецедентной глобальной взаимозависимостью. Первая отражает фактор монополярности в развитии международных отношений под американской гегемонией - неважно, провозглашается ли это громогласно или осуществляется исподволь, но такова мировая реальность. Вторая подтверждает ощущение того, что всеобщий, хотя, может быть, и не всегда благотворный процесс глобализации постепенно лишает конкретные государства их священного суверенитета. Сочетание этих двух факторов приводит к далеко идущим изменениям в сфере международных отношений, вызывает не только отмирание традиционной дипломатии, но и, что более важно, рождение неформального глобального сообщества.
Эти изменения не просто символически, а фактически подтверждаются появлением первой мировой столицы. Эта столица, однако, не Нью-Йорк, где периодически заседает Генеральная Ассамблея всех национальных государств. Нью-Йорк мог бы стать такой столицей, если бы новый мировой порядок возник на основе всеобъемлющего сотрудничества суверенных государств, опирающегося на правовую фикцию равенства суверенитетов. Но такого мирового порядка не сложилось, и само это понятие стало неким анахронизмом на фоне транснациональной
175
176
глобализации и исторически уникального масштаба суверенной американской мощи.
И все же мировая столица появилась, но не между Гудзоном и Ист-Ривер, а на берегах реки Потомак в Вашингтоне, - первая глобальная политическая столица в мировой истории. Ни Рим, ни древний Пекин - бывшие столицами региональных империй, ни даже викторианский Лондон (за исключением, может быть, международной банковской сферы) не приблизились к тому средоточию глобальной мощи и возможностям принятия решений, которые теперь сконцентрированы в нескольких квар-талах центральной части Вашингтона. Решения, принимаемые внутри отчасти перекрывающих друг друга, но очень четко ограниченных треугольников, распространяют американскую мощь на весь мир и весьма существенно влияют на то, как идет процесс глобализации. Линия, про-черченная от Белого дома до монументального здания Капитолия, затем к*напоминающему крепость Пентагону и обратно к Белому дому, образует периметр этого треугольника власти. Другая линия - от Белого дома до расположенного в нескольких кварталах от него Всемирного банка, затем к Государственному департаменту и обратно к Белому дому (это пространство также включает Международный валютный фонд и Организацию американских государств) - обозначает треугольник гло-бального влияния. Взятые вместе, эти два треугольника свидетельствуют о том, до какой степени «мировые дела» в их традиционном понимании стали для Вашингтона внутренними делами, замкнутыми в пределах его окружной дороги.
Сегодня наиболее выдающимся событием в области внешней политики большинства государств является визит главы этого государства в Вашингтон. Такие визиты подробнейшим образом освещаются национальной прессой этих стран как исторические события, о каждом шаге путешествующего лидера сообщается в мельчайших деталях. Иностранный посол считает высшим достижением своей карьеры, если ему удается организовать получасовую встречу своего лидера с президентом США. Многим приходится довольствоваться пятиминутной
177
встречей в Овальном кабинете и фотографией на память, о которой сообщается в национальной прессе (без указания продолжительности) как об историческом событии'. Поскольку мировую столицу сейчас посещает в среднем один иностранный лидер в неделю, большинство визитов вообще игнорируется национальной и даже местной вашингтонской прессой.
Один весьма солидный итальянец, друг Америки, ухватил суть этого явления. Он приводит воспоминания стареющего римского императора о его путешествии в Грецию в юности из замечательного романа «Воспо-минания Адриана» франко-бельгийской писательницы Маргарит Юорсенар:
«Среди заполненной науками жизни в Афинах, где оставалось место и для удовольствий, я жалел не о самом Риме, а о царящей там атмосфере, в которой постоянно решаются мировые дела, где слышен шум приводных ремней и шестерен машины государственной власти... В сравнении с этим миром активных действий милая сердцу греческая провинция казалась мне дремлющей в легкой дымке идей, где изменения были редкостью и политическая пассивность греков казалась какой-то рабской формой самоотречения».
Итальянский наблюдатель добавляет: «Эти слова нередко вспоминали посетители Вашингтона, как и автор данной статьи, европеец из Рима» 2.
Отметить сказанное - вовсе не значит упиваться всесилием американской власти. Тем не менее необходимо признать главенствующую роль США в мировых делах и сосредоточение в Вашингтоне глобальных институтов, отражающих историческую связь между глобальной мощью США и глобальной взаимозависимостью в век мгновенной связи. Традиционная дипломатия, проводившаяся «чрезвычайными и полномочными послами» в соответствии с подробнейшими инструкциями своих министров иностранных дел (часто полагавшихся на элегантных аристократов, владевших иностранными языками), уступила место глобальному интерактивному процессу, центр которого находится главным образом в Вашингтоне.
178
Прямые телефонные переговоры глав государств и министров иностранных дел при синхронном переводе стали повседневным явлением. Все чаще проводятся консультации по замкнутым телевизионным сетям. Прямой официальный диалог с широким кругом американских и международных учреждений, расположенных в мировой столице, стал привычным делом для старшего звена иностранных правительственных чиновников по всему миру.
Эта новая реальность также отражается в расширении и укреплении личных связей иностранных политических деятелей и бизнесменов с Америкой. Многие из них учились в американских университетах. Обучение в ведущем американском университете в последнее время стало просто социально необходимым для элиты даже в странах с давними интеллектуальными традициями и чувством национальной гордости, таких как Франция. Пройдет некоторое время, и Эта практика распространится на такие до недавнего времени изолированные общества, как Россия и Китай. Это явление еще больше распространено в среде международной деловой элиты и руководства расположенных в США глобальных финансовых институтов. Мероприятия таких престижных организаций, как Трехсторонняя комиссия (собрание элит неправительственных организаций Северной Америки, Восточной Азии и Европы), все чаще напоминают встречи выпускников колледжей.
Сопутствующий, но более распространенный феномен - появление ярко выраженной глобальной элиты, с глобалистскими взглядами и транснациональной лояльностью. Представители этой элиты свободно говорят по-английски (обычно в американском варианте) и пользуются этим языком для ведения дел; эта новая глобальная элита характеризуется высокой мобильностью, космополитическим образом жизни; ее основная привязанность -место работы, обычно это какой-либо транснациональный бизнес или финансовая корпорация. Типично, что высокие должности в таких корпорациях занимают уроженцы других стран; около 20% крупнейших европейских компаний возглавляют лица, которых ранее считали
179
бы иностранцами. Ежегодные встречи Всемирного экономического форума стали, по существу, партийными съездами новой глобальной элиты: ведущие политики, финансовые магнаты, крупные коммерсанты, владельцы СМИ, известные ученые и даже рок-звезды. Эта элита все более явно демонстрирует понимание своих собственных интересов, дух товарищества и самосознание3.
Она знаменует собой появление глобальной заинтересованности в сохранении стабильности, процветания и, в конечном счете, демократии. В фокусе ее внимания находится Америка. Тем самым признается, что даже глобальное сообщество нуждается в центре сосредоточения идей и интересов, фокусной точке кристаллизации каких-то форм консенсуса, источнике последовательно направленных инициатив. Даже если формально все это не дает Вашингтону особого статуса мировой столицы, сосредоточение внимания на Америке является признанием двоякой реальности нашего времени: мощи одной страны и транснациональной глобализации.
Однако эта беспрецедентная комбинация включает два критически важных фактора, может быть, даже противоречия: во-первых, между динамикой процесса глобализации и заинтересованностью США в сохранении собственного суверенитета и, во-вторых, между демокра-тическими традициями Америки и обязанностями власти. Америка провозглашает плодотворные и отвечающие интересам всего мирового сообщества блага глобализации, но сама соблюдает эти правила главным образом тогда, когда это ей выгодно. Она редко признает, что гло-бализация расширяет и укрепляет ее собственные национальные преимущества, даже несмотря на то, что эта глобализация порождает бурлящее и потенциально опасное недовольство в мире. Кроме того, американская глобальная мощь противоречит американской демократии, как внутренней, так и экспортированной. Внутренняя американская демократия затрудняет осуществление национальной мощи на международной арене, и наоборот, глобальная мощь Америки может создать угрозу демократии в США. Более того, Америка, считая себя историческим поборником демократии, подсознательно экспортирует
180
демократические ценности по каналам глобализации. Но это порождает в мире ожидания, которые плохо согласуются с иерархическими требованиями гегемонистской державы. В результате действия этой двойственной диалектики Америке все еще необходимо определить собственную роль в мире, причем такую, которая выходила бы за пределы противоречивых факторов глобализации -демократии и доминирующей державы.
В недалеком прошлом роль Америки было легко определить в политически четких и приемлемых категориях. Эта страна вышла из разрухи Второй мировой войны экономически более могущественной, чем в начале войны. Но она еще не была мировой доминирующей державой. В военной и в еще более важной - политической сфере у США был грозный противник: победоносный, могущественный в военном отношении и идеологически агрессивный Советский Союз.
Таким образом,~0тношения с Советским Союзом стали определяющим фактором американской внешней политики. Первоначально это не было столь очевидно для американской внешнеполитической элиты, сохранявшей на протяжении нескольких лет иллюзии о послевоенном сотрудничестве победителей. Более того, упадок Британской империи некоторое время маскировался воспоминаниями о победоносной «Большой тройке», собиравшейся в Тегеране и Ялте и обсуждавшей результаты победы в Потсдаме после поражения Германии. Однако вскоре стало ясно, что ключевым является вопрос о том, будут ли отношения Америки с Россией определяться духом партнерства или станут откровенно враждебными.
К 1950 году вопрос уже заключался в том, приведет ли конфликт с Советским Союзом к открытой войне. В результате на протяжении последующих четырех десятилетий глобальные обязательства Америки имели четкую цель: не допустить военной экспансии Советского Союза и нанести ему поражение в идеологическом плане. Это была глобальная по масштабности задач, но региональная по форме политика, с главным акцентом на Атлантическом альянсе, предназначенном для сдерживания коммунистической империи.
181
Эта всеобъемлющая и вполне реалистическая стратегия сочетала политические и военные аспекты. Она делала упор на политическое единство демократий и военное сдерживание противника. Ее ключевым моментом была свобода (на определенном этапе даже «освобождение»), а требования соблюдения прав человека в конечном счете стали мощным инструментом подрыва коммунистического соперника изнутри. Она сочетала американское лидерство с признанием важной роли союзников. В конфликтном мире государств-наций эта стратегия способствовала развитию политической взаимозависимости, признанию новых реалий конкурирующих транснациональных идеологий и возрастанию интерактивности глобальной экономики. Но самое важное - она победила.
С 1990 года, всего лишь за одно десятилетие, Соединенные Штаты выдвинули три главные проблемы, определяющие принципы их взаимодействия с миром. При президенте Джордже Буше-старшем они заключались в трех словах: новый мировой порядок. В некотором смысле эта концепция напоминала сохранявшиеся после 1945 года иллюзии о том, что коалиция времен Второй мировой войны сохранится и станет основой более спокойного и проникнутого духом сотрудничества мира под эгидой только что созданной Организации Объединенных Наций. Новый мировой порядок 1990-х годов был также основан на ложных посылках: победа Америки в «холодной войне» будет знаменовать появление новой мировой системы, основанной на легитимной и распространяющейся от одного субъекта к другому демократии. Заявление Буша по этому поводу - как это имело место в ходе его обращения к Конгрессу 6 марта 1991 г. - звучало почти лирически: «Итак, мы являемся свидетелями появления нового мира. Мира, в котором перспектива нового мирового порядка является реальностью... Мира, в котором Объединенные Нации, освобожденные от бремени "холодной войны", смогут реализовать историческое видение своих основателей. Мира, в котором свобода и уважение прав человека найдут свое место в каждой стране».
Президент Билл Клинтон, несмотря на то что он разделял эту оптимистическую оценку, подчеркивал приоритет
182
экономико-технологической революции в определении облика мира с меньшим количеством более прозрачных границ, с большей экономической взаимозависимостью и меньшей опорой на политическую мощь. Для него вопрос был не столько в новом мировом порядке, сколько (вероятно) в плодотворной динамике и глобализации. «Это основная реальность нашего времени», - отметил Клинтон в послании Конгрессу 27 января 2000 г. В новом явлении он видел главную надежду человечества и огромную возможность для Америки стать его знаменосцем, основным движителем и получателем наибольшей выгоды от самого процесса. Глобализация стала излюбленной темой Клинтона.
Однако и Буш-старший, и Клинтон недооценили степень нарастающего глобального недовольства, которое как-то затмевалось затянувшимся конфликтом с Советским Союзом. Это недовольство, проистекающее из национальных и религиозных конфликтов и усиливаемое нарастающей социальной нетерпимостью к различным формам неравенства и угнетения, долго бродило подспудно и вырвалось наружу только после окончания «холодной войны». Надежды на новый мировой порядок и на плодотворное глобальное сотрудничество умерли насильственной смертью 11 сентября 2001 г.
Уже через год следующий президент — Джордж У. Буш нарисовал более зловещую картину будущего и изложил новую концепцию американской внешней политики: глобальная гегемония и борьба с терроризмом. Представления о мировом порядке, основанном на сотрудничестве, уступили место обеспокоенности по поводу «глобального терроризма». На смену возглавляемой Америкой глобализации пришла «коалиция желающих» с манихей-ским принципом «кто не с нами, тот против нас», который стал некоей глобальной линией, начерченной на песке. Заявления представителей администрации по вопросам национальной безопасности в 2002 году отражали как ее решимость поддерживать военное превосходство США по сравнению с любой другой державой, так и особое стратегическое право противодействовать угрозам путем нанесения превентивных военных ударов.
183
И все же президент Буш, при всем его скептицизме в отношении принципа многосторонности и меньшем по сравнению с его предшественниками энтузиазмом относительно тенденций развития обстановки в мире, вынужден был признать, что американская мощь реализуется в условиях складывающегося глобального сообщества. Он сделал больший акцент на глобальных угрозах Америке, но в то же время признал основополагающую реальность всемирной взаимозависимости. Основная дилемма Америки в век глобализации заключается в том, чтобы определить верный баланс между суверенной гегемонией и нарождающимся мировым сообществом и найти пути разрешения опасного противоречия между демократическими ценностями и обязанностями глобальной державы.
1 Каждый американский президент создает свой личный стиль приема важных посетителей. Неофициальный протокол, установившийся в период президентства Джорджа Буша, имел следующие градации: 30-минутная встреча в Овальном кабинете свидетельствовала о серьезном отношении к гостю и его стране; государственный обед означал особые национальные отношения (в первые два года администрации Буша было только два государственных обеда — один в честь президента Мексики и другой в честь Польши); встреча в Кэмп-Дэвиде (с нарочитой неофициальностью) означала личную близость к американскому президенту (например, премьер-министр Блэр); приглашение в гости на ранчо Буша в Кроуфорде, штат Техас, было знаком признания важности страны, представляемой гостем, и его личных отношений с президентом США (кроме Блэра там бывали председатель КНР Цзян Цзэминь, наследный принц Саудовской Аравии Абдулла и президент России Путин).
2 Cesare Merlini. US Hegemony and the Roman Analogy: A European View // The International Spectator. - No. 3 (2002). - P. 19.
3 По некоторым оценкам, этот форум объединяет лидеров гло-бального бизнеса, которые в совокупности контролируют более 70% мировой торговли. См.: Jenni Russell. Where the Elite Preens Itself // New Statesman. - 2002. - 28 Jan.
4
Дилеммы глобализации
Для Америки громкое слово «глобализация» имеет противоречивое значение. Оно означает наступление новой эры всемирной доступности информации, прозрачности и сотрудничества и в то же время символизирует моральную глухоту и безразличие к проявлениям социальной несправедливости, что, как считают, характеризует бога-тейшие страны мира, в первую очередь Соединенные Штаты Америки. ~~^
Первоначально термин «глобализация» возник как нейтральная характеристика процессов, связанных с глобальными последствиями технологической революции. Полное определение было предложено в 2000 году профессором Чарльзом Дораном, который описал этот феномен как «взаимодействие информационной технологии и мировой экономики. Этот процесс можно характеризовать в плане интенсивности, глубины, объема и стоимости международных операций в информационной, финансовой, коммерческой, торговой и административной сферах во всемирном масштабе. Резкое увеличение масштаба этих операций в последнее десятилетие и повышение их уровня составляет наиболее поддающиеся измерению проявления процесса глобализации»1. Стоит отметить ссылку на «поддающиеся измерению» аспекты глобализации, что подразумевает, по крайней мере отчасти, объективный характер этого процесса.
Однако к 2001 году этот на первый взгляд нейтральный экономический термин приобрел характер эмоционально окрашенной политической установки. Первоначально глобализация означала макроэкономическую реструктуризацию, которая в мировом масштабе отражала основной
184
185
опыт промышленной революции на национальном уровне: специализация и экономическая оптимальность порождают относительную выгоду, заставляющую переносить производство туда, где интенсивное использование труда позволяет получать наибольшую прибыль, или туда, где имеется относительно дешевая квалифицированная рабочая сила, или где имеются хорошие условия для инноваций. Неудивительно, что Китай стал излюбленным примером для сторонников глобализации.
Но в период промышленной революции критерии эффективности масштаба операций и сравнительной выгоды действовали в рамках внутренне не ограниченных экономик. Мир, однако, до сих пор является политически разделенным на национальные государства, которые могут либо соглашаться с требованиями, выдвигаемыми глобализацией, либо пытаться действовать вопреки им. Глобализация предлагает таким странам смешанный набор стимулов. С одной стороны, она создает возможности для экономического роста, притока иностранного капитала и постепенного преодоления широко распространенной бедности. С другой стороны, она нередко грозит массовыми беспорядками, утратой национального контроля над основными экономическими ценностями и социальной эксплуатацией. Для группы избранных она обеспечивает выход на новые рынки и возможность политического доминирования. Чем более продвинуты в технологическом отношении страны, чем больше их капитал и экономический инновационный потенциал, тем больший энтузиазм вызывает у национальных элит этих стран распространение глобализации.
Таким образом, концепция глобализации приобретает несколько значений и служит нескольким целям. Этот термин дает якобы объективный диагноз положения в мире; отражает концептуальные преференции; опровергает контркредо (или антитезис), отрицающее эти преференции; генерирует политико-культурную критику, направленную на изменение сложившейся в мире иерархии власти. В каждом из этих проявлений концепция глобализации служит определяющим критерием эмпирической или нормативной реальности. Одним она позволяет
186
анализировать реальность, другим показывает, какой эта реальность должна быть, третьим - какой она не должна быть. А для многих концепция выполняет все эти функции одновременно.
Естественная доктрина глобальной гегемонии
С падением коммунизма и возникновением иллюзий относительно прекращения всех идеологических конфликтов вообще глобализация стала для Америки удобным обобщением и привлекательным образом складывающихся в мире условий. Она отражала новую реальность возра-стающей глобальной взаимозависимости, движимой в основном новыми технологиями <;вязи, когда национальные границы, оставаясь демаркационными линиями на карте, перестают быть реальным препятствием для свободной торговли и движения капитала. В этом смысле глобализация вызвала к жизни прямо-таки половодье публикаций, которые превозносят наступление нового славного века (часто забывают, что мир до 1914 г. был почти так же свободен от торговых и финансовых барьеров и еще более открыт для миграции) и усматривают в глобализации главную суть того, что происходит в мире в XXI веке.
Таким образом, для большей части американской политической и экономической элиты глобализация является не просто достойным внимания фактом, но и четкой нормой, определяя как содержание этой нормы, так и механизм ее толкования, не только инструментом диагно-стики, но и программой действий. В систематизированной форме эти аспекты глобализации составляют доктрину, основанную на морально прочном утверждении исторической неизбежности глобализации.
Симптоматично, что глобализация как в ее диагностическом, так и в доктринальном значении пользуется наибольшей поддержкой крупных глобальных корпораций и финансовых институтов, которые до недавнего времени предпочитали называть себя «многонациональными».
187
Для них это магическое слово имеет вполне определенную ценность: преодоление традиционных ограничений на экономическую деятельность в мировом масштабе, которая была характерна для национального периода современной мировой истории. Некоторые сторонники глобалистских концепций делают восторженные заявления не только об экономических, но, как утверждается, и неизбежных политических выгодах этого процесса2.
Неудивительно, что в 1990-х годах глобализация из экономической теории превратилась в национальное кредо. Ее достоинства разъяснялись в многотомных академических исследованиях, провозглашались на между-народных конференциях бизнесменов, рекламировались глобальными финансовыми и торговыми организациями. Диагностическая функция концепции глобализации и ее кажущаяся объективность использовали американские традиции антиидеологии, подобно тому как это имело место в ходе борьбы с коммунизмом: отрицание доктрины было возведено в ранг альтернативной доктрины. Таким образом, глобализация стала неофициальной идеологией политической и деловой элиты США; она определяет роль Америки в мире и отождествляет Америку с предполагае-мыми благами, которые несет новая эра.
Президент Клинтон был особенно неутомим в пропаганде исторической неизбежности, социальном предпочтении и потребности человечества в американском политическом лидерстве на пути в новую эру глобализации. Выступая в различных аудиториях, от Государственной Думы России до Национального университета Вьетнама, не говоря уже о бесчисленных американских собраниях, Клинтон провозглашал:
Глобализацию нельзя ни задержать, ни предотвратить. Это экономический эквивалент таких сил природы, как ветер, вода... и мы не можем ее игнорировать — она не исчезнет сама собой (Национальный университет Вьетнама, 17 ноября 2000 г.).
Сегодня мы должны принять неумолимую логику глобализации, заключающуюся в том, что все, от прочности нашей экономики до безопасности наших
188
городов и до здоровья наших людей, зависит от происходящего не только внутри наших границ, но и на другом конце планеты (Сан-Франциско, 26 февраля
1999 г.).
Те, кто хочет остановить силы глобализации, потому что они боятся их разрушительных последствий, на мой взгляд, ошибаются. Опыт 50 лет показывает, что большая экономическая интеграция и более тесное политическое сотрудничество являются позитивными силами. Те, кто считает, что глобализация касается только рыночной экономики, тоже ошибаются... Мы должны признать, что глобализация сделала нас всех более свободными и взаимозависимыми (Всемирный экономический форум, 29 января
2000 г.).
Россия, как и все страны, стоит перед лицом сильно изменившегося мира. Его определяющей чертой является глобализация (российская Государственная Дума, 5 июня 2000 г.).
Поезд глобализации нельзя повернуть вспять... Если мы хотим, чтобы Америка была на правильном пути... нам не остается ничего другого, как взять на себя управление этим поездом (Университет штата Небраска, 8 декабря 2000 г.).
Как только глобализацию стали популяризировать как ключ к пониманию происходящих в наше время перемен, как вектор, определяющий их направление, и как только это понятие стало восприниматься как нечто отвечающее американским интересам, стало легче рассматривать глобализацию одновременно как благотворный и неизбежный процесс. Может быть, не столь сложная и догматическая, как марксистская идеология, послужившая ответом на развитие промышленного капитализма, глобализация стала модной идеологией постидеологической эпохи. Она несет в себе все черты идеологии: она оказалась исторически своевременной, была обращена к ключевым властным элитам, обладающим общими интересами, содержала критику того, что следовало отрицать, и обещала лучшее будущее.
189
Таким образом, глобализация заполнила основной пробел в новом статусе Америки как единственной мировой сверхдержавы. Международная мощь в ее политическом и экономическом измерении - даже когда она концентрируется в каком-то одном национальном государ-стве - нуждается в социальной легитимности. Эта легитимность необходима как руководящей, так и подчиненной стороне. Первые добиваются признания, потому что оно дает им чувство уверенности, ощущение миссии и моральную силу для достижения собственных целей и защиты своих интересов. Последним это необходимо для оправдания своего подчинения, для облегчения приспособления к этому статусу и пребывания в нем. Доктринальная легитимность снижает издержки, связанные с осуществлением власти, приглушает протест со стороны тех, кто является объектом этой власти. В этом смысле глобализация является естественной доктриной глобальной гегемонии.
Такая констатация отнюдь не снижает привлекательности глобализации относительно идеалистической традиции американского политического поведения. Защищая собственный суверенитет как национального государства, американское общество всегда испытывало некоторую антипатию в отношении международной силовой политики. Глобализация, с ее утопическими представлениями о всемирной открытости и сотрудничестве, играет на этих чувствах, создавая политический противовес настроениям большей части организованной рабочей силы, чья настороженность в отношении глобализации, объяс-нимая вполне понятной тревогой по поводу того, что некоторые производства будут выведены за рубеж, приводя к сокращению рабочих мест, а сама Америка пойдет по пути деиндустриализации, все больше воспринимается как эгоистический анахронизм, который угаснет, когда Америка завершит свой переход в постиндустриальный технотронный век3.
Враждебность профсоюзов, а также некоторых национальных отраслей промышленности в отношении глобализации, таким образом, представляется провинциальной и близорукой по сравнению с видением мира без границ,
190
мира, в котором стремление к личному благополучию не заслоняется узким национализмом и становящимися все более архаичными государственными границами. В таком варианте национальный американский опыт с его переменчивыми, не связанными географическими границами моделями экономической деятельности воспринимается как универсальный и просто экстраполируется на весь земной шар. Это приводит к парадоксальному результату, когда строго заботящееся о своем суверенитете американское государство становится страстным пропагандистом экономической доктрины, превращающей суверенитет в анахронизм.
Кроме того, идеалистическое представление о глобализации подкрепляется некоторыми ее бесспорно положительными результатами. Многонациональные корпорации довольно чувствительно относились к таким вопросам, как недопустимость эксплуатации детского труда, тради-ционно распространенного во многих слаборазвитых и наиболее бедных государствах. Привлекаемые рынками с дешевой рабочей силой западные компании не могут игнорировать риск общественного осуждения их прак-тики развитыми странами. И они практически отказались от использования детского труда. Помимо этого, предлагая чуть вышеоплачиваемую работу, чем принято на местном рынке, глобальные компании внесли некоторый вклад в борьбу с бедностью, особенно в Китае, который привлек наибольшие прямые иностранные инвестиции. Некоторые многонациональные корпорации пошли еще дальше и взяли на себя определенные обязательства в социальной сфере. В некоторых случаях открытие границ иностранным компаниям в известной мере спо-собствовало повышению внимания к вопросам охраны окружающей среды, к которым местное общество было равнодушно.
Из всего вышеизложенного наиболее существенным по своим социальным и политическим последствиям является спор о том, что глобализация способствовала заметному сокращению мировой бедности. И хотя многие экономисты это оспаривают, похоже, что количество очень бедных людей (живущих на 1 доллар или менее
191
того в день) в последнее время несколько сократилось как в процентном отношении, так и в абсолютном исчислении. Но эта позитивная тенденция не касается особой ситуации в Китае, хотя другие крупные регионы «третьего мира» выигрывают от этого меньше4.
Вопрос о том, приводит ли сокращение наиболее острой нищеты к сглаживанию неравенства в мировом масштабе или глобализация, наоборот, обостряет это неравенство, принося плоды в непропорциональных масштабах наиболее богатым странам, является предметом острых споров. В конечном счете аргумент о том, что гло-бализация помогает сократить разрыв между богатыми и бедными или по крайней мере как-то улучшает положение бедных по сравнению с тем, что могло быть, является ключевым аргументом в пользу этой теории. Известно также (как это показано в следующем разделе), что противники глобализации отвергают эти аргументы в принципе, считая глобализацию весьма неоднозначным процессом, а то и вообще рассматривая эту доктрину как прикрытие западной, в первую очередь американской, империалистической эксплуатации.
Как бы то ни было, для Соединенных Штатов в их новой роли доминирующей мировой державы доктрина глобализации является полезной системой координат для определения современного мира и взаимоотношений Америки с этим миром. Она привлекает своей интеллек-туальной незамысловатостью, дает понятные объяснения сложностей постиндустриального и постнационального периода: свободный доступ к мировой экономике представляется естественным и неизбежным следствием новых технологий, а Всемирная торговая организация (ВТО), Всемирный банк и Международный валютный фонд (МВФ) служат институциональным воплощением этого факта в глобальном масштабе. Свободный рынок должен быть глобальным по своему масштабу, и на нем конкурируют смелые и трудолюбивые. Страны должны оцениваться не только по степени их внутренней демократизации, но и по тому, насколько они глобализированы.
Привлекательность идеологии определяется не только тем видением будущего, которое она предлагает, но и ее
192
мифами о настоящем. Здесь одно легитимирует и усиливает другое. Глобализация предлагает несколько таких мифов. Один из них имеет отношение к постсоветской России, в отношении которой политика США в период администрации Клинтона основывалась на механистических и даже догматических представлениях, выведенных из доктринального определения глобализации. Администрация часто провозглашала свою уверенность в том, что чем скорее Россия примет принципы рыночной и глобально взаимозависимой экономики, тем скорее ее политика станет отвечать «всеобщим» стандартам по меркам западной цивилизации.
Таким образом, почти с марксистским детерминизмом развитие демократии в России рассматривалось в основном как результат действия рыночных сил, а не как следствие действия более глубинных философских и духовных ценностей. «Избрание» президента Путина было даже провозглашен!» главными экспертами Клинтона по России как высшее доказательство того, что демократия в России стала свершившимся фактом. К сожалению, последовавшее отступление России от норм открытого общества и подлинной демократии стало отражением риска, присущего сведению сложных процессов глобализации к простым формулам.
Другой миф представляет Китай как зеркало глобализации. Ожидания Америки, связанные с Китаем, в отличие от России, сводились главным образом к экономике. Не было никаких официальных заявлений на тот счет, что автоматическая связь между глобализацией и демократией подведет Китай к рубежу демократической эры. Тем не менее Китай постоянно приводят как пример успешной глобализации - модели быстрого экономического развития, достигнутого за счет международной либерализации и открытости внешнему капиталу. Сочетание этих факторов действительно вызвало весьма заметный устойчивый экономический рост, что создало предпосылки для вступления Китая в ВТО - крупный шаг на пути прогрессивной глобализации. Однако эти результаты были достигнуты в рамках авторитарного государства с экономикой, в которой доминирующее положение занимал
193
государственный сектор, и в государственных границах, которые только в отдельных случаях можно считать прозрачными. Китай обязан своим экономическим успехом не столько глобализации, сколько просвещенной диктатуре.
Пожалуй, самым распространенным аргументом сторонников глобализации в деловом мире является утверждение о том, что она создает равные условия для конкурентной экономической деятельности. Точно так же как миф о бесклассовом обществе был составной частью коммунистической идеологии (несмотря на строго стратифицированную советскую реальность), представление о том, что глобализация способствует созданию равных конкурентных условий для всех игроков, является важным источником легитимизации новой доктрины вне зависимости от существующей реальности.
А эта реальность, безусловно, не настолько однозначна. Некоторые государства явно более равны, нежели другие. Более богатые, сильные и развитые государства, особенно Америка, естественно, находятся в лучшем положении, позволяющем им занимать главенствующее место в этой игре. В ВТО, Всемирном банке или МВФ голос США слышен громче всех5. Таким образом, глобальная гегемония и экономическая глобализация превосходно дополняют друг друга: США выступают за открытую глобальную систему, но они же в основном и определяют правила, решая, насколько они хотят быть зависимыми от этой системы.
Преимущества для Америки многочисленны. Сам по себе масштаб американской экономики, где США как потребитель опережают все другие страны, дает американским представителям на торговых переговорах мощные рычаги. В то же время американская экономика является самой конкурентоспособной и самой инновационной в мире (в 2002 г. она снова занимала первое место по индексу роста конкурентоспособности и по индексу макроэкономической конкурентоспособности, которые ежегодно определяются Всемирным экономическим форумом). Соединенные Штаты тратят больше на научно-исследовательские разработки и занимают значительно больший
194
сегмент глобального рынка высоких технологий, чем любое другое государство. Американские многонациональные корпорации непосредственно контролируют несколько триллионов долларов иностранных активов, в то время как американская экономика - гораздо большая по масштабам и более диверсифицированная, чем любая другая, - является локомотивом глобальной экономики. Неудивительно, что Соединенные Штаты могут официально заявлять, что не собираются менять свои законы, понижать торговые барьеры или компенсировать другим странам убытки в соответствии с правилами ВТО6. Исходя из внутриполитических соображений, США последовательно сохраняли высокие протекционистские барьеры для сельскохозяйственной продукции и устанавливали жесткие квоты на импорт стали и текстиля из более бед-ных стран, отчаянно добивавшихся выхода на американский рынок. Развивающиеся страны продолжают просить Америку снизить тортовые барьеры, но им недостает силы, чтобы быть услышанными.
О равных возможностях реально можно говорить только применительно к Соединенным Штатам и Европейскому союзу. Когда имеется согласие обеих сторон, они могут диктовать всему миру свои условия финансовой деятельности и торговли. В противном случае это ста-новится настоящим поединком тяжеловесов. Например, в один из таких моментов ЕС выдвинул обвинение, что коды Службы внутренних доходов США обеспечивали американским бизнесменам неоправданные преимуще-ства. Сначала США просто проигнорировали этот протест, но когда ЕС пригрозил ввести ответные меры и отменить преимущества, которые означали для американцев потерю почти 4 млрд. долларов, Соединенные Штаты немедленно потребовали арбитража ВТО. Соперничая с ЕС, Соединенные Штаты могут использовать свои отношения с торговыми партнерами в Азии в качестве рычага давления с целью заставить европейцев пойти навстречу интересам США.
Таким образом, «ровная» игровая площадка перекашивается каждый раз, когда это затрагивает интересы США. Более того, Америка, в отличие от ее экономического
195
партнера - ЕС, обладает огромной военной мощью, а сочетание военной и экономической мощи генерирует непревзойденное политическое влияние. Это влияние может быть использовано для продвижения американских интересов при сочетании приверженности экономической глобализации (потому что это экономически выгодно) и последовательного отстаивания американского государственного суверенитета (когда это политически выгодно). Могущество позволяет Америке - права она или нет - преодолевать это очевидное противоречие.
Понятно, что эта своекорыстная доктрина применяется избирательно, и эта непоследовательность распространяется на связанную с ней проблему многосторонности. Администрация Клинтона, несмотря на свою приверженность концепции глобализации как ключевой доктрине США, решила по политическим причинам отказаться от выполнения Киотского протокола, который она подписала в 1998 году. В конечном счете ей не удалось достичь соглашения по сдерживанию глобального потепления, она также подписала политически противоречивый договор о Международном уголовном суде, но с оговорками, требующими поправок Сената. Впоследствии при администрации Буша эти колебания превратились в прямую оппозицию. Это подало миру четкий сигнал: когда международные соглашения приходят в противоречие с интересами американской гегемонии и могут ущемить американский суверенитет, приверженность США глобализации и многосторонности имеет четкие пределы.
Наконец, сам масштаб американского доминирования означает, что новые моменты в процессе экономической глобализации почти автоматически воспринимаются в мире как обратная сторона всепроникающей американской массовой культуры. На самом деле глобализация в большей степени является результатом неуправляемого проникновения современных технологий через традиционные барьеры времени и пространства, чем намеренным результатом реализации американских доктрин. И все же историческое совпадение нарождающегося интерактивного глобального сообщества и политически доминирующей экономически динамичной и привлекательной
196
в культурном отношении нации образует некий сплав глобализации и американизации.
Клеймо «Сделано в США» четко и неотвратимо проступает на глобализации. И эта глобализация как национальная доктрина мирового гегемона в конечном счете отражает и выражает свое национальное происхождение. Без этой национальной базы глобализация - даже если этот термин кому-то нравился как аналитическая концепция - не смогла бы стать политически могущественной доктриной, вызывающей международные противоречия. Она становится таковой только после институализации, как религия стала силой после того, как она была вопло-щена в церкви, или коммунизм, когда он отождествился с советской системой. Подобный симбиоз с уже существующей и могущественной реальностью - к худу или к добру — становится неотъемлемым элементом, определяющим эту доктрину.
Цель контрсимволизма
В силу отмеченных выше причин глобализация порождает мощные антиамериканские настроения и главным образом из-за широко распространенных представлений о том, что она является не только инструментом для осуществления социально-экономических перемен, но и для культурной гомогенизации и политического доминирования. Доктрина глобализации, таким образом, порождает собственную антитезу, в которой сращивание глобализации с американизацией выступает в качестве контркредо, являющегося одновременно антиглобалистским (по существу противостоящим американскому политическому верховенству) и антиглобализационным (критически оценивающим экономические и социальные последствия глобализации как таковой).
Победа в «холодной войне» поставила Америку во главе мира. Она оказалась в доминирующем положении, но без какого-либо интеллектуально убедительного обоснования привлекательности американской системы. Утверждения марксизма об «исторической неизбежности
197
движения человечества к коммунизму», звучавшие на протяжении большей части беспорядочного XX века, были драматически опровергнуты распадом советского блока. Часто раздававшаяся критика капитализма также показала свою несостоятельность: капитализм доказал, что он более продуктивен и лучше вознаграждает людей, чем социализм. Сегодня даже коммунистический Китай пытается сохранить политический режим «коммунизма» за счет внедрения капитализма. Ничто не может сравниться с демократией и свободным рынком. Некоторые даже считают, что наступил конец истории.
Но история еще не закончилась. Именно потому, что моральное содержание глобализации в лучшем случае остается расплывчатым, а восприимчивость ее сторонников к вопросам социальной справедливости не всегда просматривается, у многих существует желание заклеймить глобализацию как новую универсальную доктрину эксплуатации7. Морально инертная и духовно пустая глобализация обвиняется ее критиками как идеология высшего материализма, превосходящая в этом плане даже марксизм. Она подвергается осмеянию как своекорыстная идеология членов советов директоров корпораций, лишенная всякой заботы о социальной справедливости, патриотизма, морали и этики.
Это обвинение вызвало прилив сил у ранее разочаровавшихся марксистов, а также симпатии популистов, анархистов, защитников окружающей среды, представителей разного рода культов, шовинистов правого толка, не говоря уже о более серьезных скептиках - на эконо-мическом и даже теологическом уровнях, - относительно предполагаемых благ глобализации. Взрывы насилия в первом году XXI века во время конференции ВТО в Сиэтле, заседаний Всемирного банка в Вашингтоне и МВФ в Праге, а также в других местах стали первыми признаками появления контркредо.
Контрсимволизм - явление в политике не новое. Это происходит тогда, когда более слабая сторона принимает (по крайней мере внешне) правила игры, применяемые более сильной стороной, и направляет их против сильной стороны. Классическим примером является мобилизация
198
индийских масс партией ИНК Махатмы Ганди, который использовал тактику мирного гражданского неповиновения и призывы к британскому либерализму для завоевания политических симпатий в Великобритании и нейтрализации возражений британских правителей против независимости Индии. Движение за гражданские права в Америке в итоге победило за счет использования тактики, связанной с американскими конституцион-ными традициями. В Польше «Солидарность» сбросила навязанный Советами коммунистический режим, мобилизовав «пролетариат» на защиту прав рабочих, прежде чем она открыто взяла курс на национальное освобождение. Одним из главных просчетов Организации освобождения Палестины является то, что она никогда последовательно не придерживалась тактики контрсимволизма, чтобы вызвать в Израиле симпатии к ее усилиям по достижению независимости Палестины от Израиля. ~~^
Отрицание глобализации аналогичным образом связано с попыткой превратить в контрсимволы ключевые с исторической точки зрения постулаты глобализации. К ним относятся: моральная подоплека глобализации, в какой степени она на самом деле преследует (или не преследует) цель улучшить условия жизни людей; ее экономические достижения в области социальной политики и выполнения роли социального регулятора в мире, где экономическое неравенство, несмотря на осуждение, становится все более явственным. Короче говоря, анти-глобализация в интеллектуальном плане развивается от неясного ощущения в направлении контркредо, эмоционально подпитываемого антиамериканизмом.
В этом качестве она заполняет пустоту, создавшуюся после коллапса коммунизма. Новое контркредо сосредоточивает внимание одновременно на главных политических и экономических реалиях современного мира, а именно гегемонии и глобализации, и подвергает их критике. Оно также объединяет различные протестные движения, особенно направленные против Америки, и туманно намекает на какое-то альтернативное видение будущего. Не будучи столь же систематическим и всеобъемлющим,
199
как марксизм, оно, тем не менее, успешно апеллирует к разуму и чувствам.
Одной из движущих сил нового контркредо являются принципиальные противоречия между обычно прагматичными сторонниками глобализации и их более эмоциональными оппонентами. Воинственные социально-политические движения зачастую приводятся в действие не столько материалистическими импульсами, сколько острым ощущением социальной несправедливости. Коммунизм получил свой первый толчок в этом направлении именно от таких ощущений, и потребовалось семь десятилетий советского лицемерия, чтобы дискредитировать его привлекательность. В той мере, в какой глобали-зация воспринимается как движимая силами свободного рынка, она трактуется ее противниками как своекорыстная и антигуманистическая. Экстремальные проявления контркредо привлекают самодовольных догматиков и безнадежных идеалистов, способных объяснить любые проявления бурных политических страстей8.
Для оправдания своего возмущения критики глобализации иногда использовали осторожные и морально мотивированные возражения относительно ничем не ограниченного капитализма, высказывавшиеся римским папством с конца XIX века. В наше время, в 1961 году, папа Иоанн XXIII в своей энциклике Mater et Magistra сосредоточился на «возрастающей важности социальных отношений», свойственной современному миру, что, по его мнению, требовало большего внимания к вопросам «социализации». Эта ссылка (и особенно само слово) широко толковалась как принципиальная критика капитализма. Через четыре десятилетия папа Иоанн Павел II в своем выступлении 27 апреля в Папской академии социальных наук подчеркнул, что «глобализация, как и всякая другая система, должна служить человеку, она должна служить солидарности и общему благу». Он предостерег, что «изменения технологий и трудовых взаимоотношений происходят слишком быстро, чтобы культура могла за ними угнаться», и призвал человечество «уважать разнообразие культур». Вместе с тем папа осторожно отметил, что «сама глобализация a priori ни хороша, ни
200
плоха. Она будет такой, какой ее сделают люди». Его обес-покоенность только высветила широко распространенную тревогу в отношении основных причин, которыми мотивируется глобализация.
В основе формирующегося контркредо лежат разнообразные проявления недовольства, но у него пока еще нет главного теоретика и официальной доктрины. Эта идеология - в процессе формирования, но и в этом качестве она занимает определенное место. Помимо серьезной академической критики глобализации как экономической теории очень большое влияние оказали взгляды скончавшегося в 2002 году видного французского социолога Пьера Бурдье, сформулировавшего свой приговор глобализации в виде главного тезиса о том, что «объединение выгодно доминирующему», и утверждавшего, что мировой рынок является политическим явлением - «продуктом более или менее осознанно проводимой политики». Он не оставил своим~поклонникам сомнений в том, кто осуществляет это планирование.
«Модель экономики, имеющая исторические корни в традициях конкретного общества, а именно американского, одновременно становится неизбежной, становится судьбой и проектом всеобщего освобождения, преподносится как конец естественной эволюции, как гражданский и этический идеал, который во имя предполагаемой связи между демократией и рынком сулит политическую свободу народам всех стран.
То, что предлагается и навязывается всем как универсальный стандарт любой рациональной экономики, в действительности является универсализацией конкретных характеристик одной экономической системы, укоренившейся в истории и социальной структуре конкретной страны - Соединенных Штатов Америки»9.
Из этого приверженцы нового кредо делают вывод, что глобализация «не является выражением эволюции» и продуктом современной технологии, а «придумана и создана людьми с конкретной целью - отдать примат экономическим ценностям (корпоративным) перед всеми
201
другими ценностями»10. Глобализация, таким образом, представляет собой всеобщий империализм экономически наиболее конкурентоспособных и политически могущественных, в первую очередь Соединенных Штатов.
Дело, однако, не ограничивается Соединенными Штатами. Против глобализации как политики, выгодной сильным и привилегированным мира сего, могут выступать и некоторые слои населения слаборазвитых стран, находящиеся в подчинении богатых меньшинств. По словам одного проницательного аналитика глобализации, пока еще не все замечают, что некоторые местные «рынки сосредоточивают несметные богатства в руках «посторонних меньшинств»... что вызывает этническую зависть хронически бедного большинства»11. Эти меньшинства в силу лучшего образования и более широких контактов располагают большими возможностями привлекать иностранные инвестиции и становиться партнерами иностранного бизнеса. Глобализация помогает им извлечь максимум пользы из своего привилегированного положения, что влечет дальнейшее углубление национального неравенства и обостряет межнациональную напряженность. Неутешительная реальность заключается в том, что экономические привилегии этнического меньшинства создают весьма взрывоопасную политическую ситуацию; этническая зависть может стать мощной ксенофобской силой, вызывающей враждебное отношение к порождаемой глобализацией несправедливости.
Неудивительно, что атака на глобализацию и особенно на ее связь с Америкой имеет существенную культурную составляющую. По мнению критиков, продвигая глобализацию по экономическим и политическим причинам, Америка также преследует своекорыстные цели культурного империализма. В глазах этих критиков глобализация является синонимом американизации, означает навязывание другим американского образа жизни, вызывающего прогрессирующую культурную гомогенизацию мира по американскому образцу. Такое политическое обвинение напоминает лозунг французских коммунистов о том, что США занимаются «кокаколонизацией» мира.
202
Этот культурный фактор привносит в дискуссию острый идеологический момент. Он не только сводит вместе различные оттенки антиглобалистской идеологии, но и обеспечивает поддержку элит некоторых ключевых государств, особенно Франции и России.
Для французской политической и культурной элиты нынешнее американское глобальное превосходство -пусть даже и переносимое как неизбежное зло ради международной безопасности — представляется формой культурной гегемонии. Многие представители этой элиты рассматривают глобализацию как американский план распространения всепроникающей массовой культуры, пагубно действующей на национальное культурное наследие конкретных стран. Подобная перспектива вызывает глубокое неприятие у элиты, которая не только безгранично гордится собственным культурным наследием, но и считает его имеющим мировое значение. Ее самозащита против предполагаемого вульгаризирующего и гомогенизирующего влияния последствий глобализации почти неизбежно принимает антиамериканскую окраску.
Французы часто и открыто заявляют, что глобализация означает гомогенизацию. Любые появления глобализации рассматриваются через призму их совпадения с угрозой распространения американской культуры. Считается, что эта угроза охватывает диапазон от использования английского языка как средства межнационального общения -будь то в области контроля за воздушным сообщением или как рабочий язык международных чиновников - до опасного влияния на традиции французской кулинарии со стороны проводимой американцами линии на использование в сельскохозяйственном производстве и живот-новодстве технологий генной инженерии, считающихся вредными для человека.
Правда, следует отметить, что Франция и Америка дорожат своей исторической дружбой, основанной на искренней и проверенной временем приверженности демократическим ценностям. Тем не менее на смену затухающему вызову марксизма пришла новая напряженность во франко-американских культурных отношениях, которая затронула даже официальный диалог двух
203
стран. Например, в 2000 году Соединенные Штаты организовали встречу в Варшаве «Сообщества демократических государств» (с участием министров иностранных дел более 100 стран), в ходе которой министр иностранных дел Франции утверждал, что американский способ поддержки демократии в глобальном масштабе плохо сочетается с необходимостью уважения международного культурного многообразия. Он призывал участников не «ставить знак равенства между универсализмом и навязыванием западных ценностей» и осуждал «доминирование англо-американской модели свободного рынка»12.
Подобная критика со стороны французов придала антиглобализму некоторый налет интеллектуальной элегантности. Тем временем российская элита все чаще предлагает более антагонистичное политическое определение контркредо. Большая часть этой элиты инстинктивно испытывает антиамериканские настроения, но ей недостает системности в формулировках для оправдания этой враждебности и придания ей конкретного направления. Здесь присутствуют вполне понятные сожаления Москвы по поводу утраты ею своего места на верху глобальной иерархии и недовольство эксклюзивным местом, которое занимают США. Большая часть российской элиты понимает неоспоримый факт, что коммунизм дискредитирован и возврата к нему быть не может. Ставка на национализм, чтобы не сказать шовинизм, может способствовать внутриполитической консолидации, но не принесет России внешних союзников. Было бы затруднительно, а по сути бесполезно соревноваться с Америкой на основе национализма, который фокусирует внимание на ужасающих условиях в самой России. Для противостояния американской «гегемонии» Россия должна заручиться международной поддержкой, а это, в свою очередь, требует солидного интеллектуального обоснования.
Поэтому представления о том, что глобализация - это прямое продолжение американского глобального политического превосходства, являются ниспосланной Богом идеологической возможностью, которая дает основание для всеобъемлющей косвенной критики единственной сверхдержавы и без явного антиамериканизма создает
204
предпосылки для объединения сбитых с толку и деморализованных сегментов посткоммунизма, антикоммунизма, псевдокоммунизма, националистических и шовинистических элементов в российской элите. Она даже позволяет использовать остаточные явления старой советской кампании «борьбы с космополитизмом» для выработки такой позиции, в которой антиглобализм фактически станет антиамериканизмом. Россия не может экономически соперничать с Америкой, но контраст между рос-сийской бедностью и американским изобилием может быть сведен к обвинению, что Америка, в отличие от России, в культурном отношении бесплодна, материалистически алчна и лишена духовного призвания.
В политическом плане подобного рода взгляды приобщают Россию к другим распространенным проявлениям антиглобализма в мире. Российская элита традиционно претендовала на какую-то особую роль для России сначала как для ТретьёТЪ Рима христианского мира и позже как центра мировой революции, символом которой являлся развевавшийся над Кремлем красный флаг. Когда в декабре 1991 года этот флаг был спущен, статус России в глазах многих понизился до статуса простого национального государства, которое больше уже не олицетворяет какие-то трансцендентальные и транснациональные ценности. Таким образом, идея контркредо обладает для России определенной привлекательностью и отвечает ее чаяниям на восстановление самоуважения и более эффективное идеологическое противодействие глобальному превосходству американского бизнеса и массовой культуры13.
Есть также еще одна своекорыстная и чисто внутренняя причина настороженного отношения московской элиты к возглавляемой США глобализации. Эта элита традиционно испытывала сильные предпочтения в отношении высокоцентрализованной системы управления. Централизованная власть отвечает ее интересам, в то время как глобализация угрожает ослаблением этой власти и снижением эффективности национальных политических институтов. Российская элита инстинктивно отвергает идею децентрализованной нации, в которой
205
регионы в меньшей степени зависят от Москвы и большей степени напрямую взаимодействуют с «заграницей»'4.
Официальная позиция Китая тоже отражает явственную культурологическую враждебность в отношении поддерживаемой США глобализации. В условиях, когда марксизм утратил свое значение как во внутриполитическом контексте, так и в глобальном масштабе, полити-ческое руководство Китая нуждается в альтернативном доктринальном обосновании своей монополии на власть в стране, в то время как в международном плане оно стремится выработать общее интеллектуальное видение близких по духу противников американского «гегемонизма». Последний аспект, касающийся утверждений об изначальном антидемократизме глобализации, играющей на руку сильным, дает весьма удобный аргумент в защиту отстаиваемой Китаем идеи «многополярности»15.
Можно также уловить некоторые элементы формирующейся контрдоктрины в частых заявлениях китайцев относительно концепции «азианизма» (предположительно при главенстве Китая), которую надо развивать в интересах независимого обеспечения коллективных интересов стран Азии перед угрозой гегемонистской глобализации. Поддерживаемая Китаем концепция «азианизма» может стать привлекательной альтернативой глобализации, использующей общность взглядов влиятельной китайской диаспоры в Юго-Восточной Азии и китайцев в КНР. Два недавних китайских бестселлера: «Китай может сказать "нет"» (явное подражание очень популярному антиамериканскому памфлету, написанному видным японским националистом и озаглавленному «Япония, которая может сказать "нет"», и «Китайский путь: в тени глобализации», отражают представления о том, что глобализация является продолжением американского политического и экономического гегемонизма.
Парадоксально, но именно приверженность Китая глобализации, а не противодействие ей может стать препятствием для мирового экономического господства США. Как уже отмечалось, Китай является излюбленным примером для всех, кто пытается рекламировать глобализа-цию. Китай не только привлекает американский капитал,
206
который видит все меньше возможностей для приложения в сфере национального производства в самих США, но и вообще становится все более притягательным для прямых иностранных инвестиций, привлекаемых низкой себестоимостью производимой продукции, высокой производительностью труда и избыточной дешевой рабочей силой Китая. Если эту тенденцию связать с заметным падением уровня прямых иностранных инвестиций в экономику США, которые сокращают дефицит торгового баланса, и прогрессирующим падением прибыльности американской промышленности, успех глобализации, превратившей Китай в главную промышленную фабрику мира, может стать основным фактором в крахе американской промышленности16.
И наконец, возражения антиглобалистов имеют еще один вполне практический аспект. Контридеологи понимают, что американская экономика является локомотивом глобального развития и американская мощь является основой мировой стабильности. Заметный экономический спад в США и его отрицательное воздействие на мировую экономику могут повернуть вспять тенденцию развития свободной мировой торговли (эта тенденция энергично поддерживается находящимися в Вашингтоне всемирными организациями). Учитывая, что американская мощь не отделима от жизнеспособной американской экономики, экономический кризис приведет к ослаблению влияния Америки в мире, ослабит явно позитивную связь между глобализацией и интересами безопасности США и стимулирует пагубное национальное экономическое соперничество. Многие мощные группировки, выражающие национальные экономические интересы, от немецких угольщиков до японских производителей риса и американских сталелитейщиков, по крайней мере в краткосрочном плане, только выиграют от возрождения протекционизма.
Эта смесь мотиваций и убеждений еще не составляет последовательную и систематичную антиглобалистскую идеологию по типу марксистской связи псевдоисторического детерминизма и идеалистического фанатизма. Это, скорее, протест против пугающего будущего и
207
возмутительного настоящего, чем альтернативный план для человечества. Короче говоря, глобализация осуждается по различным причинам, многие из которых связаны с лежащим на ней негативным отпечатком Америки, но контркредо пока еще не предлагает цельного, идеологически привлекательного альтернативного плана установления мирового политического и экономического порядка. Сторонники контркредо могут нападать на своего доминирующего противника, но они пока не в состоянии перейти в решительное контрнаступление.
Со временем, однако, может возникнуть целостная концепция контркредо, которая даст интеллектуальный импульс для возникновения откровенно враждебного ЙША политического климата. В период, когда стало модно считать, что век идеологий закончился, антиглобализация, сплавляя в единое марксистский экономический детерминизм, христианский гуманизм и тревогу о состоянии окружающей среды, подогреваемая сознанием глобального неравенства и обыкновенной завистью, имеет шансы стать цельной и глобально привлекательной анти-американской доктриной.
Если это случится, то контркредо может превратиться в мощное орудие для всемирной мобилизации масс. В какой-то момент оно может стать объединяющей идеологической платформой для создания коалиции не только различных политических течений, но и государств, которые объединятся для противодействия американской гегемонии. Наиболее фанатично настроенные идеологические и политические лидеры могут использовать в своих целях бытующие представления об американском эгоизме, равнодушии к интересам более бедных и слабых, произвольном использовании Америкой силы для того, чтобы представить ее как глобального врага номер один.
Ключевое слово здесь «могут». Опросы общественного мнения показывают нарастание критического и даже враждебного восприятия Америки. Однако эта тенденция скорее отражает недовольство поведением США как единственной мировой сверхдержавы, чем отрицание американского образа жизни как такового или доктрины
208
глобализации17. Примечательно, что когда глобализация определялась как «расширение торговли между странами в сфере товаров, услуг и инвестиций», большинство населения 25 стран выражало надежду, что это положительно скажется на их будущем. Однако мнения сильно расходились в отношении влияния глобализации на существующее в мире неравенство, что предположительно явилось результатом противоречивых сообщений средств массовой информации по этому вопросу. Но самым любопытным и потенциально самым значительным оказалось то, что при общей оптимистической оценке глобализации значительная часть респондентов также выразила некоторое одобрение антиглобалистских движений на том основании, что «они действуют в моих интересах»18.
Это удивительное сочувствие критикам глобализации может быть предупредительным сигналом. Возможно, общество ощущает, что глобализация, разрушая связь между жизненно важными экономическими решениями и теми, кого они непосредственно касаются, может подорвать веру общества в демократию. Наиболее слабые и бедные страны, особенно остро уязвимые в социальном отношении группы, могут решить, что их отсекают от принятия политических решений, непосредственно затраги-вающих их благополучие. Если национальная экономика пошатнется, никто, никакие далеко расположенные многосторонние институты (вроде ВТО или МВФ), никакие наднациональные образования (вроде ЕС), никакие гигантские глобальные корпорации и финансовые институты (расположенные в далеких городах богатых стран) не будут нести политическую ответственность. Для многих экономическая глобализация будет означать утрату государственности.
Распространяющееся чувство социального бессилия создаст исключительно благоприятный климат для разного рода демагогов. Они будут повторять националистические лозунги, распространять марксистскую риторику, разоблачать пороки новой глобальной реальности, ответственность за которые можно возложить на алчных экс-плуататоров из далекой Америки и Европы, и при этом контрсимволично прикрываться флагом демократии.
209
Глобализация, вместо того чтобы восприниматься как результат сжавшегося вследствие технологической революции мира, превратится в глобальный заговор против народов19.
Признание этого риска вовсе не означает одобрение критики демагогов или игнорирование связи между феноменом глобализации и возникновением нового типа политической гегемонии. Однако неоднозначная реакция общества на глобализацию свидетельствует о наличии потенциально серьезной проблемы. Глобализация имеет как положительные, так и отрицательные стороны, и если американские политики сознательно не привнесут в нее политически очевидное моральное содержание, сосредоточенное на улучшении условий жизни людей, их некритическая поддержка этого процесса может вызвать негативную реакцию.
Сердцевину этого морального компонента должно составлять развитие демократизации. Для всех стран, затронутых процессом глобализации, должны быть созданы возможности выражать свое мнение. Если менее развитым странам позволить высказываться, то у них будет меньше оснований и желания критиковать моральную легитимность глобализации. Демократизация глобализации будет долгим, сложным и трудным процессом, который часто может идти вспять и потребует твердого американского лидерства. Тем не менее Америка в состоянии привнести необходимую моральную составляющую в свой подход к проблеме глобализации, приглушая докт-ринальные импульсы, делая на практике то, к чему она призывает, и ставя в центр внимания всеобщее благо.
Соединенным Штатам следует как в политической риторике, так и в практической политике преподносить глобализацию не как священное писание, а как возможность улучшения условий жизни людей. Это несколько смягчит нынешний излишне идеологизированный подход к глобализации. Стремление к открытости рынков и снижению торговых барьеров должно быть не самоцелью, а средством улучшения экономического климата в мире. «Свобода торговли» и «мобильность капитала» сохранят свою роль основополагающих принципов, но
210
их нельзя без разбора навязывать всем странам без учета местных политических, экономических, социальных и других особенностей. Приглушение идеологии в пользу более индивидуализированного и дифференцированного подхода к глобализации продемонстрирует восприимчивость Америки к конкретным нуждам других стран, одно-временно внушая такую же восприимчивость лидерам американского бизнеса.
Сейчас Америка подрывает свои шансы на моральное лидерство, требуя от других того, что сама для себя отвергает. Когда какие-то правила оказываются экономически невыгодны или политически неудобны Америке, она их часто нарушает. Подобная непоследовательность увеличивает подозрения к мотивам Америки, делая ее господство еще менее терпимым, и усиливает стремление других аналогичным образом нарушать системные правила. Учитывая роль Америки как главного локомотива глобализацииГнекоторые послабления могут быть оправданы, но они должны быть четко ограничены и не быть своекорыстным лицемерием.
Поскольку глобализация является благом для Америки, она должна принять участие в смягчении ее отрицательных проявлений. Сегодня благополучие Америки во многом зависит от того, как мир видит свое благо. Чем равнодушнее Америка относится к страданиям людей в мире, тем больше мир противится американскому лидерству. Поэтому Америка должна проявить готовность взять на себя известную долю расходов по улучшению условий в мире, не ожидая для себя немедленной отдачи20. И наконец, идя на односторонние, но хорошо просчитанные жертвы в интересах глобального блага, Америка может убедить мир, что ее глобальное доминирование имеет доброкачественный характер, что она непосредственно занимается теми проявлениями неравенства, которые порождают антиамериканизм.
В конечном счете политическая притягательность контркредо зависит от того, как Америка осуществляет свое лидерство и в каком состоянии находится мировая экономика. Неустойчивость мировой экономики будет подпитывать сопротивление глобализации, поощрять
211
введение новых барьеров на пути свободной торговли, усугублять социальные трудности бедных стран, наносить ущерб американскому политическому лидерству и глобальной привлекательности демократии.
Для Америки дилемма глобализации создает не только риск изоляции в философском плане, но и риск возникновения доктрины, которая может вызвать подъем антиамериканизма в мире. В этой связи американскому руководству важно понять, что в наш век всеобщего политического пробуждения и общей международной уязвимости к современным средствам массового разрушения, безопасность зависит не только от военной мощи, но также и от преобладающего общественного мнения, от политического воплощения общественных страстей и от очагов фанатической ненависти.
Учитывая важную роль в международных делах Соединенных Штатов и Европейского союза, тесное сотрудничество между ними в экономической и политической областях будет иметь критически важное значение для решения вопроса о том, станет ли контркредо мощной политической силой. Серьезный конфликт между этими двумя экономическими гигантами, которые, к тому же, являются мировыми центрами демократии, создаст угрозу не только их экономикам. Он поставит под удар процесс проведения справедливой, упорядоченной и развивающейся в демократическом русле глобализации.
Мир без границ, но не для людей
Глобализация предполагает существование мирового сообщества без границ для денег и товаров. Однако когда речь заходит о людях, ее сторонники и противники не могут сказать ничего определенного. И все же в течение нескольких предстоящих десятилетий сочетание миграционного давления, создаваемого неравномерностью демографических процессов и неравномерным распределением мировой бедности, а также социальных последствий неравномерного старения населения различных
212
стран, может реально изменить политическое лицо планеты.
Сторонники и противники глобализации принимают как данность мир, разделенный на национальные государства с соответствующими требованиями к гражданству и праву проживания. Некоторые критики глобализации сентиментально рассуждают о национальных границах как «важных гарантиях ничем не ограниченной экономической деятельности, когда каждая нация имеет свои законы, которые поощряют собственную экономику, обеспечивают здоровье и безопасность граждан, устойчивое использование природных и других ресурсов и т.п.»21. Действительно, в некоторых богатых государствах те же самые люди, которые решительно осуждают глобализацию, в то же время выдвигают резкие антииммиграционные лозунги, потому что хотят сохранить привычный для них облик национального государства.
Так было не всегДа. До возникновения национальных государств, а фактически до появления относительно эффективных систем пограничного контроля передвижение людей ограничивалось не столько требованиями законов, сколько соглашением сторон, предубежденностью против чужаков, географическими препятствиями к переселению и отсутствием информации об условиях жизни за пределами собственного узкого круга. В Европе с раннего Средневековья и до XIX века передвижение ремесленников и расселение колонистов (например, немцев в Восточной Европе и даже России) было относительно свободно от политических ограничений и часто даже поощрялось просвещенными правителями. Однако со временем заокеанские географические открытия создали огромные возможности для спонтанного переселения.
В широком плане можно отметить, что до XX века миграция определялась социально-экономическими условиями, а не политическими решениями. И в этой связи национальный паспорт - всемирно распространенный атрибут XX века - символизирует утрату человечеством своего права (даже если его трудно было реализовать на практике) рассматривать Землю как свой общий дом.
213
Последствием стал национализм, с гуманитарной точки зрения явившийся шагом назад.
Сейчас этот вопрос снова встает в болезненной форме. Уже сейчас становится достаточно острой внутри- и внешнеполитической дилеммой, насколько непроницаемыми должны быть границы расширяющегося Европейского союза. Вопрос о том, как скоро нынешние государства -члены Европейского союза будут готовы отменить существующие ограничения на свободное передвижение рабочей силы из вновь принимаемых государств, был одной из самых трудных проблем при принятии Евросоюзом в 2002 году решения о приглашении десяти новых членов. Серьезным вызовом Евросоюзу в сфере международных отношений является и вопрос о том, как его расширение повлияет на миграцию русских или украинцев (не только в страны Союза, но и через расширившееся пространство Союза между Россией и Калининградом).
Соединенные Штаты, как наиболее вожделенный объект глобальной миграции, стоят перед лицом аналогичных проблем. Почти одна четверть от насчитывающихся в мире 140 миллионов мигрантов находится в США, из которых 30 миллионов имеют статус рожденных за рубежом резидентов, а одна треть - выходцы из Мексики, которая также является основным источником нелегальной миграции в США. Вопрос о регулировании потока мигрантов, выгодном обеим сторонам, является постоянным раздражителем в двусторонних отношениях. Адаптация аме-риканцев к постоянно расширяющемуся культурному и лингвистическому присутствию латиноамериканской общины является для США серьезной внутренней проблемой.
Если рассматривать глобализацию как естественное следствие всемирной технологической революции, а не как доктринальную дискуссию, она делает весьма актуальной проблему глобальной миграции. Приведенные в таблице данные показывают усиливающийся демографический дисбаланс между богатыми Европой и Америкой и более бедными Азией, Африкой и Латинской Америкой.
Доля совокупного населения Европы и Северной Америки в мире не только уменьшилась с 30% в 1900 году
214
Таблица 1
Изменение распределения мирового населения
(в миллионах) 1900 г. 2000 г. Абсолютный прирост (1900-2000 гг.) 2020 г. Абсо-лютный прирост (2000-2020 гг.)
население % от всего насе-ление %от всего
насе-ление %от всего
Азия 947 57 3,672 61 2,725 4,582 60 910 Африка 133 8 794 13 661 1,231 16 437 Латинская Америка 74 5 519 9 445 664 9 145 Европа 408 25 727 12 319 695 9 -32* Северная Америка 82 5 314 5 232 370 5 56 Весь мир 1,650 6,056 4,406 7,579 1,523 * С 1999 года в 18 европейских странах смертность превышает рождаемость, в России и на Украине соотношение этих показателей имеет наибольшее отрицательное значение (базовые данные предоставлены ООН, Департаментом народонаселения). до 17% в 2000 году, но в следующие 20 лет она упадет до 14% от общего числа жителей Земли. Население Европы фактически сократится, в то время как население Азии вырастет на 910 миллионов. Одновременно население самых богатых стран мира будет стареть. Таким образом, иммиграция является экономической и политической необходимостью для более процветающих стран со стареющим населением, а эмиграция может выполнять роль клапана для регулирования поднимающегося демографи-ческого давления в более бедных и густонаселенных странах «третьего мира».
Большая часть «третьего мира» становится огромным тлеющим фитилем, раздуваемым антизападной и антиамериканской враждебностью, и глобальные демографические процессы могут поджечь его. Существует огромная разница в доходах на душу населения между богатым Западом, который сокращается в размерах и стареет, и более бедными Востоком и Югом, которые растут и будут оставаться относительно молодыми. В то время как
215
годовой доход на душу населения в Северной Америке (выраженный через покупательную способность) значительно превышает 30 тыс. долларов, а в странах Евросоюза он колеблется от 17 до 30 тыс. долларов, в самых густонаселенных странах «третьего мира» он составляет: 875 долларов в Нигерии, 2100 долларов в Пакистане, 2450 долларов в Индии, 3100 долларов в Индонезии, 3900 долларов в Египте и 4400 долларов в Китае. В 2001 году в 15 странах Африки годовой доход на душу населения был меньше 1 тыс. долларов - это менее 3 долларов в день.
В глобальном контексте этого бросающегося в глаза неравенства население, больше всего страдающее от бедности, будет испытывать и наибольший демографический стресс. Страны с наиболее высокими темпами роста населения в следующие 50 лет будут находиться в эконо-мически наименее выгодных, политически наименее стабильных и наиболее подверженных социальным взрывам условиях. Эта зона охватит Палестину, Персидский залив и самые неустойчивые районы Южной Азии22. Если эти государства не смогут удовлетворить политические чаяния и экономические потребности своего «разбухающего» населения, что вполне возможно, то антизападные силы, стремящиеся дестабилизировать эти режимы и имеющие международные амбиции, могут найти здесь много сторонников.
Тот факт, что к 2020 году население беднейших регионов будет состоять в основном из молодежи - контингента наиболее беспокойного в политическом и социальном плане, - еще больше усилит социальную напряженность. Ожидается, что к 2020 году население в возрасте до 30 лет составит, соответственно: в Азии - 47%, на Ближнем Востоке и в Северной Африке - 57%, в зоне к югу от Сахары - 70%. По сравнению с этими цифрами в Северной Америке этот контингент будет составлять 42% и в Европе - 31%. Молодежный «выступ» будет особенно заметен на Ближнем Востоке и в Северной Африке, что в силу близости к Евросоюзу будет создавать для него особую угрозу. Как отмечается в докладе ЦРУ за 2001 год, «беднейшие и в силу этого политически наименее
216
стабильные страны мира, включая среди прочих Афганистан, Пакистан, Колумбию, Ирак, сектор Газа и Йемен, к 2020 году будут иметь наибольшее молодежное население. В большинстве стран не будет условий для успешной интеграции этой молодежи в общество»23. Бесправная и разгневанная молодежь, лишенная всякой надежды, будет самым яростным оппонентом международного порядка, который Америка хочет установить.
Эта асимметрия становится особенно взрывоопасной из-за беспрецедентной осведомленности бедных благодаря СМИ, в первую очередь телевидения, о лучших условиях жизни у других. Более того, мировая беднота все более концентрируется в хаотически растущих мегатрущобах, которые весьма уязвимы для воздействия со стороны политических радикалов или религиозных фундаменталистов, подогреваемых ксенофобскими настроениями. Таким образом, Америка, Европа, некоторые богатые страны и, возможнву в скором времени Япония становятся для обездоленных, с одной стороны, притягательным магнитом, а с другой - объектом ненависти.
На этом фоне миграция начинает менять социально-культурную структуру Западной Европы. В некоторых европейских странах, таких как Австрия, Германия и Бельгия, доля граждан иностранного происхождения ненамного отстает от Америки, за ними следуют Франция и Швеция. В результате во многих европейских государствах возникли очаги политической и социальной напряженности, а антииммигрантские движения стали набирать силу. И все же ни Западная Европа сегодня, ни Япония завтра не могут позволить себе остановить иммиграцию. Экономика этих стран все больше нуждается в импорте молодой рабочей силы, отчасти оттого, что процветание сделало тяжелый труд менее привлекательным для местных уроженцев, но особенно в силу феномена, который только недавно привлек внимание общества, - из-за про-грессирующего и ускоряющегося глобального старения24. Феномен старения общества имеет далеко идущие последствия для экономической глобализации и мировой геополитики. В составе населения увеличивается доля ничего не производящего населения и иждивенцев, одно-
временно возрастает политическая власть этих граждан. Это общемировая тенденция, хотя в национальном разрезе она идет неравномерно в связи с различным уровнем рождаемости и смертности. По данным Американского бюро переписи и статистике ООН, в 2000 году средний возраст жителя Америки составлял 35,5 года; Европы (включая страны, не входящие в Евросоюз, и Россию) -37,7 года; Японии - 41,2 года; Китая - 30 лет; Индии -23,7 года, но к 2050 году средний возраст жителя Америки уже составит 39,1 года; Европы - 49,5 лет; Японии -53,1 года; Китая - 43,8 года и Индии - 38 лет.
С прогрессирующим уменьшением доли населения, занятого в производстве, и ростом числа иждивенцев увеличение бюджетной нагрузки, вызванное растущими потребностями социального обеспечения и связанное с этим замедление темпов экономического роста, видимо, получат глобальное распространение. Во всех странах увеличится количество людей, чей возраст превышает 65 лет, но в богатых странах станет меньше людей моложе 30 лет. Положение станет усугубляться тем, что богатые страны будут вынуждены расширить приток молодых имми-грантов, в основном более образованных, а это, в свою очередь, обострит социальные проблемы более бедных и менее развитых стран. Они будут «нести потери» в наиболее продуктивных, образованных и инициативных сегментах трудоспособного населения. По имеющимся оценкам, в настоящее время в США, странах Евросоюза, Австралии и Японии работает около 1,5 миллиона квалифицированных мигрантов из слаборазвитых стран. За последнее десятилетие только Африка потеряла 200 тысяч так необходимых ей квалифицированных профессионалов и около 30 тысяч докторов наук25.
Долгосрочный эффект старения населения будет иметь глобальный характер, но в первую очередь он проявится в более богатых и развитых странах, особенно в Европе и Японии. В настоящее время Италия, Испания и Япония являются самыми «старыми» странами в смысле соот-ношения престарелых к общему населению. Но феномен старения общества распространяется, и его эффект усиливается параллельным процессом депопуляции, в
218
результате которой к середине века население более чем 30 стран сократится. В таких странах, как Испания и Италия, оно, вероятно, сократится на 20%, ненамного от этого отстанет и Япония. Таким образом, для более богатых и «старых» стран эта проблема будет становиться все острее. В сочетании со значительным сокращением рождаемости это может сдвинуть соотношение социально зависимой старшей группы к опасной в финансовом плане черте, приведет в не слишком отдаленном будущем к резкому возрастанию общественного долга и даже к дефолтам26.
Население США, наоборот, будет увеличиваться, хотя и более медленными темпами, особенно иммигрантское, с характерным для него более высоким уровнем рождаемости. (По имеющимся оценкам, иммигранты и рождающиеся у них дети составят, две трети ежегодного прироста населения США.) В результате Америка, видимо, окажется в более благоприятном положении по сравнению со своими основными союзниками и даже некоторыми развивающимися странами в плане доли нетрудоспособного населения и пополнения своих трудовых ресурсов27.
Самой болезненной стороной этого процесса будет то, что ни Европа, ни Япония не смогут сохранить свой уровень жизни и социальные обязательства в отношении пожилых граждан без значительного притока «свежей крови», так называемой «миграции замещения», но и это решение будет только частичным. На самом деле представляется маловероятным, что указанные страны разрешат иммиграцию в таких масштабах, которые обеспечат хотя бы поддержание существующего соотношения между активным населением и иждивенцами. Число иммигрантов, которых этим странам пришлось бы принять, исчислялось бы многими миллионами28.
Первоначально Евросоюз может облегчить демографическую проблему за счет простого расширения в восточном направлении. Процесс ассимиляции иммигрантов облегчается, если они имеют общее культурное наследие и на их пути нет правовых барьеров. Например, для Франции или Германии интеграция иммигрантов
219
из Польши будет проходить гораздо более быстро и социально приемлемо, чем выходцев из Северной Африки или Турции, не говоря уже о возрастающем числе мигрантов из Южной Азии. Но даже Восточная Европа (особенно Украина и Россия) будут затронуты процессами старения населения и депопуляции, что уменьшит численность людей, которые могли бы эмигрировать на Запад.
Присутствие в Европе выходцев из Северной Африки, Турции и Ближнего Востока будет неизбежно возрастать, а вместе с этим будут углубляться связанные с этим процессом социальные и культурные конфликты. Недавняя острая реакция в Голландии на прибывающих иностранцев была связана с представлениями о том, что 5% населения - иммигранты из мусульманских стран (главным образом марокканцы и турки), численность которых за последние 30 лет возросла в 10 раз - отвергают существующие в Голландии мораль и образ жизни. Подобная реакция имела место и в других европейских странах.
Сочетание миграционных процессов и старения населения может вызывать в более богатых, «старых» и постепенно теряющих свое население странах пересмотр традиционных концепций национального государства. Это болезненный, но неизбежный процесс, связанный с глобализацией. В настоящее время почти все более богатые страны мира (за исключением США, Канады и Австралии) имеют четко выраженный национальный облик. Ассимиляция предусматривает не только формальное принятие гражданства и четкую приверженность общему будущему, как это имеет место в случае с Америкой, но также подлинное принятие общего и часто мистического прошлого. В Америке иммигранты обычно начинают считать себя американцами еще до того, как получат гражданство. В Европе дело обстоит иначе даже во Франции, известной своей традицией языковой ассимиляции. Для достаточно изолированной и культурно уникальной Японии сама идея абсорбции миллионов мигрантов выглядит почти немыслимой. В этих странах национальная история, язык, культурное и религиозное самосознание так тесно переплетены, что принятие национального прошлого имеет почти такое же важное значение для
220
полной ассимиляции, как и чувство общего национального будущего.
Возникающая головоломка влечет и другие последствия, причем некоторые из них имеют существенное геополитическое значение для Америки. Б широком плане их можно разделить на три категории по последствиям старения населения и иммиграции: (1) на национальный характер стран «первого мира»; (2) на роль этих стран в сфере международной безопасности и, что самое важное, (3) на глобальный политический вес Америки.
Разница между Германией 1900 и Германией 2000 года была очень метко определена одним (неназванным) источником как разница между страной, в которой «больше половины населения моложе 25 лет и бедно», и страной, в которой «больше половины населения старше 50 лет и богато». Оставляя в стороне некоторые статистические преувеличения, это определение отражает сущность происшедших перемеИ^в национальном характере немцев: переход от энергичного и эмоционально заряженного к более сонному и удобному [gemuetlich] существованию. Таким образом, национальный характер отражает, скорее, образ жизни, чем направленную на самоутверждение модель поведения; здесь обладание летним домиком в соседней стране является более важным, чем захват территории этой страны.
Такого рода жизненная позиция, олицетворяющая западноевропейский опыт, наводит на мысль, что Евросоюз не будет склонен трансформировать свое будущее политическое единство в способность использовать военную силу в глобальном масштабе. Более того, финансовые трудности, связанные с возрастанием доли экономически зависимого пожилого населения, могут усилить антимилитаристские настроения и затруднить получение согласия электората на любое увеличение военных расходов Европы. К тому же, отрицательные демографические тенденции еще более сократят контингент лиц, пригодных к военной службе. Обе эти тенденции, по всей видимости, затруднят привлечение в армию добровольцев.
Вскоре у Евросоюза, а затем, возможно, и Соединенных Штатов не останется другого выбора, как возродить
221
практику комплектования вооруженных сил, которая имела место в период до образования национальных государств. Теперь, когда основанные на воинской повинности граждан армии (истоки которых восходят к временам Французской революции) заменяются специалистами военного дела с высокой технической подготовкой, высокоразвитым странам, по-видимому, придется все больше ориентироваться на вербовку добровольцев из числа мигрантов. Национальная гордость уже не явля-ется определяющим фактором боевого духа, и профессиональные армии богатых стран все в большей степени будут комплектоваться хорошо подготовленными наемниками из числа граждан «третьего мира», лояльность которых будет простираться не дальше их следующей зарплаты.
Некоторое время у Соединенных Штатов будет преимущество, заключающееся в том, что они в меньшей степени, чем другие страны, будут подвергаться действию «ножниц», вызывающих старение населения и резкое снижение рождаемости. Если существующие прогнозы оправдаются, то Америка сохранит прочную демографическую базу, позволяющую ей осуществлять глобальное лидерство в соответствии со своими представлениями о глобализации. Ее богатые партнеры, по всей видимости, сохранят внутреннюю стабильность, но будут нуждаться в американской защите в плане обеспечения глобальной безопасности. Эти же страны, с их не растущим или сокращающимся населением, будут все в большей степени испытывать нарастание этнической напряженности, вы-званной расширяющимся использованием иностранной рабочей силы. Глобализация может потерять для них свою привлекательность. Однако большая часть Азии, Ближнего Востока и Африки, а также отдельные регионы Латинской Америки будут испытывать возрастающее давление политических и экономических факторов демографической ситуации.
В этом контексте опыт американского общества, с его культурным разнообразием и обращенными в будущее традициями ассимиляции, может стать обнадеживающей моделью для тех, кто еще находится в плену менее гибких
222
национальных концепций. Более того, у Америки в силу ее относительной живучести будут неплохие возможности для выработки каких-то программ совместных действий глобального масштаба, направленных на смягчение неблагоприятных последствий неравномерно идущих демографических процессов. Точно так же как ВТО стала необходимой для придания глобализации разумной упорядоченности, может потребоваться какой-то инструмент для регулирования (и гуманизации) глобальных миграционных процессов (всемирная миграционная организация?), который поможет ввести некие общие стандарты взамен произвола и непоследовательности в обращении с мигрантами. Конечно, национальные государства будут неохотно уступать право контроля над доступом на их территорию. Со временем, однако, неравномерная демографическая динамика заставит их искать более приемлемые решения, чем могут быть приняты любой отдельной страной. ^~^
В конечном счете глобализация, отдающая предпочтение богатым и занимающаяся проблемой нищих мигрантов таким образом, что это приносит пользу только тем же привилегированным, будет глобализацией, которая оправдывает ее критиков, мобилизует ее противников и еще больше раскалывает мир. Только мир, который будет все больше проникаться общим социальным сознанием и становиться более открытым к передвижению, пусть даже регулируемому, - причем не только товаров и капиталов, но и людей, - сможет реализовать положительный потенциал глобализации.
1 Charles Doran. Globalization and Statecraft. SAISphere (Winter 2000); Paul H. Nitze. School of Advanced International Studies.
2 Взять, к примеру, широко распространенное исследование, под-готовленное в начале 2001 года совместно ведущей международной консультативной компанией А.Т. Керни совместно с престижным журналом «Форин полней», посвященное международным отношениям и озаглавленное «Индекс глобализации», которое, как утверждается, представляет собой «полный путеводитель по глобализации в 50 развитых и ключевых складывающихся рынках». Сопровождавший публикацию пресс-релиз компании Керни провозгласил «одним из самых
223
драматических выводов» этого исследования, что в более глобали-зированных странах отмечается «большее равенство в доходах, чем в менее глобализированных странах». В доказательство этого тезиса приводятся примеры Польши, Израиля, Чешской Республики и Венгрии. Правда, нигде не отмечается, что в этих странах всегда были сильны традиции социального равенства. Точно так же утверждается, что «в наиболее глобализированных странах мира больше гражданских свобод и политических прав, как они ежегодно оцениваются организацией «Фридом хаус». В «Индексе» также утверждается, что во всех приведенных случаях (Нидерланды, Швеция, Швейцария и др.) демократия и законность глубоко укоренились и подразумеваемая причинная связь имела место, но с обратным знаком. «Индекс», между прочим, назвал Сингапур самой глобализированной страной мира, что, предположительно, должно было как-то отразиться на положении с правами человека в этой стране. В очередном издании того же исследования («Индекс глобализации» 2002 г.) снова утверждалось, что «самые глобальные страны мира обеспечивают большее равенство доходов, чем их менее глобальные партнеры... За некоторыми исключениями, страны с высоким значением «Индекса глобализации» обеспечивают большую степень политических свобод... Сравнение позиций нашего «Индекса» с «Международным обзором прозрачности», касающимся предполагаемой коррупции, показывает, что чиновники в наиболее глобальных странах менее коррумпированы, чем их коллеги в странах с закрытой экономикой». Из чего следует, что гло-бализация способствует развитию равенства, политических свобод и порядочности.
1 Лидеры профсоюзов часто ссылаются на то, что в 1979 году в производственной сфере был занят 21 миллион американцев, что составляло 30% от всех работающих; к 2001 году число занятых в производстве сократилось до 16 миллионов, хотя общая численность рабочей силы увеличилась на 15 миллионов человек.
4 Сами китайцы оспаривают плодотворное влияние глобализации. Подробный анализ в официальном печатном органе Коммунистической партии (Two Major Trends in Today's World // People's Daily. -2002. — 3 apr.) отмечает, что «глобализация привела к увеличению разрыва между бедным Югом и богатым Севером... в последние 30 лет, число наименее развитых стран увеличилось с 25 до 49, число жителей Земли, находящихся в условиях абсолютной нищеты, возросло за последние пять лет с 1 миллиарда до 1 миллиарда 200 миллионов человек».
5 Повестка встреч министров стран — членов ВТО составляется так называемым «квадратом», состоящим из Соединенных Штатов, Канады, Японии и Евросоюза, на долю которых приходится около :/, мировой торговли. Более того, вопрос доступа на американский рынок дает представителям США беспрецедентные возможности оказания влияния на позиции других государств. Президентом Всемирного банка является американец, поскольку это удобно, и США имеют здесь наибольший процент голосов. В МВФ для принятия важных решений требуется 85% голосов в поддержку предложения, а доля
224
голосов США составляет 17,11%, что дает, таким образом, США фактическое право вето. Неудивительно, что некоторые называют МВФ и Всемирный банк «дочерними предприятиями Министерства финансов США»,
" Согласно заявлениям аппарата торгового представителя США, «решения комитета по спорным вопросам не могут заставить нас изменить наши законы... Америка оставляет за собой право выполнять или не выполнять рекомендации этого комитета». См.: America and the World Trade Organization. - http://www.ustr.gov/html/wto usa.html.
7 Это иллюстрируется результатами первого ежегодного «Индекса приверженности развитию», сформулированными Центром глобального развития и журналом «Foreign Policy», который «ранжирует самые богатые страны по тому, насколько их политика помогает или мешает развитию бедных стран», основываясь на сочетании экономической помощи, торговли, инвестиций, внимания к вопросам охраны окру-жающей среды, открытости для миграции и вклада в миротворчество. Страны «большой семерки», на которые приходится 2/ мирового про-изводства, в целом занимают в этом «Индексе» невысокое положение, причем Соединенные Штаты занимают 20-е, а Япония - 21-е место (Ranking the Rich // Foreign Policy. - 2003. - May-June).
8 В одном из самьц^злобных откликов на события 11 сентября 2001 г., связавших их с глобализацией, известный французский философ Жан Бодрилар провозгласил в своем памфлете «L'Espirit du Terro-risme» (Париж, 2001), что «терроризм аморален... и он является ответом на столь же аморальную глобализацию», причем последняя вызывает чувство сопричастности к «большому торжеству по случаю разрушения мировой сверхдержавы, или, скорее, по случаю ее в каком-то смысле саморазрушения, восхитительного самоубийства». По его мнению, человечество в настоящее время переживает четвер4 тую мировую войну, причем если первая была направлена против колониализма, вторая - против нацизма, третья - против «советизма», то нынешняя, четвертая — против глобализма. Этот памфлет широко тиражировался газетой «Le Monde» 3 ноября 2001 г., которая напечатала его полностью на двух полосах.
9 Bourdieu P. Uniting to Better Dominate // Conflicts over Civilization, Items & Issues, 2, No. 3-4. - Winter 2001. - P. 1-6.
1(1 Alternatives to Economic Globalization: A Better World is Possible, ed. Cavanagh J. et al. (San Francisco: Berrett-Koehler. - 2002. - P. 18.
" Этот аргумент очень убедительно использован Эми Чуа в статье «A World on the Edge» (The Wilson Quarterly (Autumn 2002), предваряющей выход в свет ее книги «A World on Fire: How Free Market Exporting Democracy Breeds Ethnic Hatred and Global Instability». Несколько примеров, подтверждающих ее точку зрения: на Филиппинах китайское население, составляющее 1% от общего числа, контролирует 60% экономики (причем около 60% филиппинцев живут на 2 доллара в день); в Индонезии китайцы, составляющие 3% населения, владеют 70% экономики частного сектора (проблема антикитайских выступлений периодически обостряется); аналогичную роль китайцы играют
225
в других странах Юго-Восточной Азии и в Бирме. В Западной Африке ливанские эмигранты занимают господствующее положение в некоторых отраслях торговли. В 1994 году в Руанде большинство из пле-мени хуту убило около 800 тысяч из меньшинства тутси, традиционно занимавшего монопольное положение в скотоводстве. В Восточной Африке доминирующее положение в сфере коммерции занимали индийцы, пока их оттуда не вытеснили. В Зимбабве до недавнего времени небольшое количество белых фермеров владело большей частью сельскохозяйственных угодий.
12 Vedrine H. Democracy has many hues // Le Monde Diplomatique. — 2000. — Dec. Сама газета «Le Monde» печатала многочисленные антигло-балистские статьи. Типичной была статья Игнацио Рамоне (The Other Axis of Evil // Le Monde Diplomatique. - 2002. - 15 mars, в которой автор утверждал, что «существует целая индустрия, направленная на то, чтобы убедить человечество, что глобализация принесет ему счастье-Вооруженные этой идеологией рыцари глобализации создали диктатуру, которая зависит от пассивного сообщничества тех, кого она порабощает». Эта тема получила дальнейшее развитие в книге того же автора «Propagandes Silencieuses» (Paris Galilee, 2000). Справедливости ради следует отметить, что некоторые французы выступают с критикой подобной национальной ограниченности и тяги к прошлому тех, кто выступает с критикой глобализации, видя в этом чрезмерно обостренное восприятие гегемонистских тенденций США и «ищут убежища в традиционных формах мышления, делают шаг вперед и два шага назад». См.: МШегоп J.-C. La France et la mondialisation // Commentaire. - No. 100. - Winter 2002-3. - P. 817.
13 Связь глобализации с американским глобальным империализмом весьма энергично аргументируется российским историком Александром Волковым в примечательно озаглавленной статье: «Международный тоталитаризм: никогда доселе в истории условия не были так благоприятны для реализации идеи мирового господства одной державы, которая когда-либо возникала» (Rossiyskaya Gazeta. - 2003. -30 Jan.). Предвестником такого подхода явилось совместное заявление в начале 2001 года президентов России и Нигерии. Это была попытка сформулировать идейную платформу, которая связала бы интересы «третьего мира» (представленного группой примерно из 135 стран-членов ООН) с Россией, объединенных стремлением противодействовать американскому глобализму и проявлениям глобализации.
14 См. откровенную дискуссию в: Актуальные вопросы глобали-зации. - МЭиМО. - 1999. - № 4. - С. 39-47.
ь Этот подход подробно обоснован в: Two Major Trends in Today's World // People's Daily. - 2002. - 3 apr., где утверждается, что глобализация политически антидемократична и экономически дискримина-ционна.
16 «Китай, на который восторженные управленцы когда-то смотрели как на бездонный рынок, вместо этого быстро становится мировой мастерской... Одно из последствий превращения Китая в производственного гиганта: он быстро становится ведущим мировым
226
дефляционным фактором. Производственный потенциал Китая при-водит к снижению цен на постоянно расширяющийся круг промыш-ленных, потребительских и даже сельскохозяйственных товаров, которые он продает по всему миру». Более того, в отличие от молодых промышленно развитых государств, Китай «не отказывается от про-изводства дешевой продукции: игрушек, текстиля, одновременно рас-ширяя свои позиции в высокоприбыльной и высокотехнологичной сфере». И последнее по порядку, но не по значению: «Влияние Китая на мировые цены и мировую стратегию, очевидно, будет возрастать. Вступление Китая в ВТО приводит к появлению весьма экономичных и остроконкурентных частных компаний, которые устремляют свои взоры за границу с целью облегчить ценовой пресс внутри страны». См.: Leggett К. Burying the Competition // Far Eastern Economic Review. -2002. — 17 Oct. Сами китайцы начали задумываться над своей возможностью стать «мировой фабрикой». Директор Национального экономического исследовательского института Фэнь Гань в статье «China Must Fight to Strengthen Its Manufacturing Industry Even As It Pursues High-Tech Industries, Services» (принадлежащая КНР газета «Та Kung Рас». - Hong Kong, 2002. - 15 Nov.) пишет, что, «если он хорошо использует свою силу, то есть людские ресурсы, в виде огромной рабочей силы, состоящед^из крестьян, мы считаем, что в предстоящие одно-два десятилетия Китай сможет стать глобальной производственной базой».
17 Глобальный обзор точек зрения («The Pew Global Attitudes»), проведенный исследовательским центром «The Pew Research Center» в 44 странах и опубликованный в конце 2002 года, выявил, что «большинство опрошенных в обследовавшихся странах выражают недовольство американской односторонностью». Более того, в целом имидж Америки ухудшился, в некоторых случаях довольно значительно. Основные исключения: Нигерия (положительный прирост 31%) и Россия (24%), что заставляет предположить, что на опрошенных сильно повлияло состояние официальных отношений между правительствами этих стран и США. Обзор также выявил, что «американское общественное мнение резко расходится с мировым в оценке роли США в мире и глобальных результатов действий США».
18 Согласно опросам, проведенным для Всемирного экономического форума компанией «Environics International Ltd.» в 24 странах в период между октябрем и декабрем 2001 года, соотношение между теми, кто считал, что антиглобалисты действуют в их интересах против тех, кто был с этим не согласен, составило, соответственно: в Турции - 73 и 8%, в Индии - 60 и 34%, во Франции - 54 и 35%, в Италии - 41 и 49%, в США - 39 и 52%, в Южной Корее - 35 и 65%, в Японии - 24 и 50%.
lv Критики вопрошают: «Можно ли позволить узкой правящей элите, тайно заседающей вне поля зрения общественности, устанавливать правила, определяющие будущее людей?.. Главным свойством жизнеспособной демократии является отчетность... Так не может быть, когда управленческие решения принимаются в иностранных
227
корпорациях, директора которых живут за тысячи миль и, более того, перед которыми стоит задача обеспечения максимальной прибыли акционеров». См.: Alternatives in Economic Globalization: A Better World is Possible / Ed. John Cavanagh et al. - San Francisco: Berrett-Koehler, 2002. - P. 4, 57.
-° Это, например, может означать создание более действенной системы поощрений, которая побуждала бы американские фармацев-тические компании поставлять свои лекарства дешевле туда, где в этом есть потребность, или создание более эффективной системы перерас-пределения продовольствия так, чтобы направить излишки западного продовольствия в страны, испытывающие в нем наибольшую необхо-димость, и в то же время осуществлять дополнительные инвестиции с целью создания и развития их собственной производственной базы. Кроме того, это может включать такие менее бросающиеся в глаза меры, как создание неких структурных буферных звеньев в основных международных учреждениях, особенно в финансовых, например в МВФ, которые создавали бы определенный зазор между процессом принятия решений и точками приложения неофициального давления со стороны США, изолируя таким образом эти учреждения от чрезмерного влияния американских внутриполитических интересов и позволяя им более последовательно действовать в направлениях, приносящих глобальную пользу.
21 Nader R. in preface to Wallach L. and Sfoza M. Whose Trade Organi-zation? Corporate Globalization and the Erosion of Democracy. - Washington DC: Public Citizen Foundation, 1999. - P. x.
22 К регионам, в которых ожидается наибольший прирост населения к 2025 и 2050 годам, относятся: Йемен, оккупированные палестинские территории, Оман, Афганистан, Саудовская Аравия, Бутан, Пакистан, Иордания, Ирак и Камбоджа. См.: United Nations, Population Division, Department of Economic and Social Affairs // World Population Prospects: 2000 Revision. - 2001. - Febr.
23 Central Intelligence Agency // Long Term Demographic Trends: Reshaping the Political Landscape. - 2001. - July. - P. 36.
24 Поистине первопроходческое исследование в области возника-ющей реальности последствий глобального старения было проведено группой исследователей Центра стратегических и международных исследований (ЦСМИ) во главе с доктором Полом Хьюиттом. Аннотацию работы см. в отчете ЦСМИ («Meeting the Challenge of Global Aging». - 2002. - March), на котором основывается вышеприведенная дискуссия.
25 Growing Global Migration and Its Implications for the United States // Central Intelligence Agency. - 2001. - 23 March. Некоторой компенсацией этих потерь служит то, что часть заработка этих людей возвращается в их страны и помогает экономике.
26 По оценкам Организации экономического сотрудничества и развития, соотношение доли работающего населения к тем, кто старше 65 лет, составляющее в 2000 году в странах Евросоюза и в Японии 5:1, к 2015 году уменьшится до 3:1.
228
27 В 1950 году США вместе с четырьмя другими развитыми стра-нами занимали 4-е место среди 12 стран мира с наибольшей численностью населения, в 2000 году США вместе с тремя другими развитыми странами уже занимали 3-е место в той же группе. К 2050 году они все еще могут быть на 3-м месте, но остальные места в первой группе уже не будут занимать развитые страны.
28 Существующие оценки потребностей имеют широкий разброс. Согласно вышеупомянутому докладу ЦРУ от марта 2001 года, Японии для поддержания нынешнего соотношения работающих и иждивенцев придется в течение нескольких лет подряд принимать ежегодно по 3,2 миллиона мигрантов, а, по оценке журнала «Economist» (2002. -31 Oct.), только для поддержания численности трудоспособного населения на нынешнем уровне Японии потребуется 5 миллионов мигрантов в год, Германии — 6 миллионов и Италии — 6,5 миллионов, что, очевидно, является совершенно неосуществимым. Но в более осторожном анализе Кеннета Превитта (Demography, Diversity, and Democracy // The Brookings Review. - 2002. - Winter. - P. 6) делается вывод, что «для поддержания стабильного уровня трудоспособного населения Италии... потребуется ежегодно 370 тысяч новых мигрантов, а Германии чуть меньше полумиллиона».
Дилеммы гегемонистской демократии
Сегодня Америка - это одновременно и ведущая мировая держава, и демократическое государство. Такое уникальное сочетание позволяет задаться вопросом: как сочетается экспорт американской массовой демократии с ее квазиимперской ответственностью; может ли американская демократическая система правления стать ориентиром для меняющегося мира, который сегодня намного сложнее, чем это имело место в период биполярного противостояния; и насколько внутренняя американская демократия совместима с ролью державы-гегемона, как бы тщательно это ни маскировалось демократической риторикой.
Гегемония может защищать и даже развивать демократию, но она также может стать и угрозой для нее. Американская мощь сыграла решающую роль в нанесении поражения Советскому Союзу и остается определяющим фактором в плане как обеспечения национальной безопасности США, так и поддержания стабильности в мире. Гегемонистская держава может способствовать распространению демократии за рубежом, если только это делается при уважении прав и чаяний других и не дискредитируется лицемерным и демагогическим использованием демократических лозунгов. Однако гегемония может создать угрозу демократии в своей собственной стране, если она в своих претензиях, определяемых новой уязвимостью, перейдет границу, отделяющую разумные требования национальной безопасности от фантасмагорий, порожденных возникшими в обществе паническими настроениями.
В конечном счете именно сбалансированное сочетание американской демократии и американской гегемонии
229
230
дает человечеству наилучший шанс избежать изнурительной глобальной борьбы. Признание того факта, что демократия является основным компонентом американского мирового господства, позволяет поставить несколько вопросов. Каково политическое значение совершенно очевидной глобальной привлекательности американской массовой культуры? Какое влияние оказывает происходящий процесс преобразования США в мультикультурное общество на целостность американского стратегического видения? Какой риск для американской внутренней демократии несет осуществление внешней гегемонистской роли Америки?
Америка и глобальный культурный соблазн
Термин «культурная революция» возник на фоне большой- человеческой^Трагедии, вызванной чудовищным политическим преступлением: жестокой попыткой Мао Цзэдуна перевернуть политические структуры коммунистического Китая с целью возрождения жизненных сил коммунистической революции, которые, по его представ-лениям, пошли на убыль. Взбудоражив молодежь и направив ее против правящей элиты и ее образа жизни, против исторических и культурных традиций самого Китая, стареющий диктатор надеялся разжечь пожар перманентной революции.
Социальное влияние Америки на мир в чем-то сродни феномену «культурной революции», но оно более привлекательно и не связано с насилием, а оказываемое им воздействие более стойко в плане долгосрочных интересов и в силу этого обладает большим преобразующим потенциалом. Вдохновляемая Америкой глобальная культурная революция не преследует политических целей и не строится на демагогии, но она изменяет социальную мораль, культурные ценности, личные вкусы, сексуальное поведение и материальные запросы молодого населения почти всего мира. Это молодое поколение, особенно его городская часть, все в большей степени характеризуется унификацией интересов, способов развлечений и
231
приобретательских инстинктов. Материальные возможности, доступные 2,7 миллиарда молодых людей в возрасте от 10 до 34 лет, существенно различаются от одной страны к другой, отражая неравномерность уровня жизни. Но существует весьма примечательное единство вкусов в отношении модных компактных дисков, американских фильмов и телевизионных сериалов, магнетической привлекательности рок-музыки, распространения цифровых игр, во всеобщем проникновении джинсов и влиянии на местные традиции американской массовой культуры. В результате может произойти смешение местных особенностей с универсальными культурными ценностями, а связь последних с Америкой является вполне очевидной.
В основе необычайной привлекательности американской массовой культуры лежит американская демократия, придающая особое значение социальному эгалитаризму, сочетающемуся с неограниченными возможностями для самореализации и личного обогащения. Стремление к личному богатству - сильнейший социальный импульс в американской жизни и основа американского мифа. Однако наряду с ним существует и истинная эгалитарная этика, превозносящая индивидуума как главную единицу общества, поощряющая индивидуальное творчество и конструктивное соперничество. Она предоставляет каждому равные возможности для личного успеха или (о чем чаще всего предпочитают умалчивать) для поражения. Число неудачников неизбежно превышает число добившихся успеха, но именно последних пропаганда попу-ляризирует, фокусируя индивидуальные мечты многих миллионов на заманчивой Америке.
Движимая этой притягательной силой Америка стала «внеплановым» и политически неуправляемым средством культурного соблазна, который просачивается, захватывает, меняет поведение и, в конечном счете, духовную жизнь все более значительной части человечества. Буквально ни один континент, ни одна страна (за исключением, может быть, Северной Кореи) не защищены от непреодолимого проникновения многопланового и мощного воздействия этого образа жизни.
232
Даже на пике «холодной войны», когда советская система все еще находилась в тисках сталинизма, иностранцам было ясно, что «железный занавес» не может оградить советскую молодежь от «пагубного» и «разлагающего» западного (и особенно американского) влияния. КГБ было легче изолировать советскую интеллигенцию от иностранной доктринальной «заразы», чем заставить комсомольцев не носить джинсы или отбить вкус к джазу и помешать им расспрашивать иностранцев о последних увлечениях американцев. А когда Советы ослабили контроль, подражание всему запрещенному, иностранному стало массовым явлением.
Сегодня в условиях распространения глобальной связи и отсутствия убедительной альтернативной идеологии осуществлять идеологический контроль стало гораздо труднее. Сейчас массовой культуре могут сопротивляться только страны с глубоко традиционной культурой, боль-шинство населения коТорых проживает в сельских общинах. Фактически единственным эффективным способом противодействия новым культурным соблазнам является историческая отсталость и самоизоляция. В остальном даже такие гордящиеся своей культурой и национальными традициями страны, как Франция1 или Япония, не могут изолировать себя или отвлечь свою молодежь от заманчивых новых увлечений и всяких модных «штучек», которые в конечном счете, даже если не всегда явно, несут на себе клеймо «Сделано в США». Это притяжение стало частью виртуальной реальности, смутно ассоциируемой с Америкой, одновременно близкой и далекой.
Подобная ситуация не является результатом какого-то политического замысла. Она - динамичный продукт открытой, предприимчивой и высококонкурентной американской демократической системы. В этой системе гарантией успеха почти в любой сфере является новаторство, включая те сферы деятельности, которые в совокупности создают массовую культуру. В результате мы имеем глобальное доминирование США в области кино, популярной музыки, Интернете, узнаваемости брэндов, массовых гастрономических привычках, в языке, в сфере высшего образования и менеджменте, короче говоря,
233
в том, что ученые называют «мягкой властью» американской гегемонии.
Исторически беспрецедентный масштаб американского культурного превосходства не имеет себе равных. Не видно соперников и на горизонте. Наоборот, американское культурное доминирование только усиливается по мере того, как мир урбанизируется, усиливаются глобальные связи человечества и более отсталые районы сокращаются в размерах. Это так же справедливо в отношении Лагоса, как и Шанхая.
По-видимому, самое явное и ощутимое глобальное воздействие американская массовая культура оказывает через фильмы и телевизионные сериалы. Голливуд стал не только глобальным символом промышленности, которая в XX веке превратилась в самый важный источник развлечений (так же, как и культурного влияния); фильмы американского производства наиболее популярны в прокате и дают наибольшую финансовую отдачу. Американские фильмы приносят до 80% от всего сбора мирового кинематографа. Даже во Франции американские фильмы составляют от 30 до 40% проката и дают до 60% кассового сбора. В Китае первоначальный импорт ограниченного количества голливудских фильмов обернулся таким мгновенным кассовым успехом, что заставил правительство отказаться от попыток собственного производства «поли-тически корректных», а по сути пропагандистских фильмов. То же самое можно сказать о влиянии американских телевизионных сериалов, некоторые из них («Даллас» и «Пляж») уже дали сотням миллионов зрителей по всему миру представление об американском образе жизни (идеализированное и искаженное).
Для молодежи новая популярная музыка служит захватывающей средой для погружения и самовыражения. Большая часть ее происходит из Соединенных Штатов. Согласно еженедельным рейтингам, проводимым музыкальной индустрией в январе 2003 года, даже в Индии 9 из 20 самых популярных дисков были американскими; аналогичная или более высокая статистика отмечается в других странах. В довершение к этому телевизионные программы MTV с ее 33 каналами всемирного вещания,
234
VH1 (музыкальные программы, ориентированные на чуть более старшее поколение) и детские программы «Nickelodeon» собирают около 1 миллиарда слушателей в 164 странах. Так же как в кино и на телевидении, новая музыка связана с почитанием кумиров и конкретных суперзвезд, активным интересом к их личной жизни, намеренно превращаемой в сенсации популярными журналами, которые нередко издаются на средства самой этой индустрии.
Интернет также вносит свою лепту в виртуальное и непосредственное отождествление мира с Америкой. Учитывая, что примерно 70% всех сайтов «всемирной паутины» находятся в Америке, а английский язык является самым распространенным для общения в Интернете как в деловом, так и в развлекательном плане (96% всех коммерческих сайтов исполнены на английском языке), эта постоянно расширяющаяся мировая аудитория находится под сильным~~&лиянием Америки. Будучи сам по себе культурно «нейтральным», Интернет обеспечивает быструю, прямую и неформальную связь, ускоряет коммерческий процесс, затрудняет политический контроль за движением информации и в целом создает более тесную глобальную информационную среду, в которой гораздо труднее как-то ограничить распространение американской массовой культуры.
Американское культурное влияние распространяется даже на сферу питания, где основной акцент делается на удобство приготовления пищи. Представления о том, что быстрое поглощение пищи может быть экономически оправдано, относительно эстетично и общедоступно, лежат в основе индустрии «фаст-фуд», возникшей в Америке, но быстро распространяющейся по миру и даже вызывающей подражание некоторых местных предпринимателей. «Быстрое питание» оставляет больше времени для работы; аккуратно упакованные продукты привлекают многих любителей, а их относительная дешевизна -массового потребителя, главным образом трудящееся население городов и молодое поколение. В 1950-х годах антиамериканским лозунгом европейских левых была «кокаколонизация», спустя полвека торговый знак
235
компании «Макдональдс» можно встретить почти в каждом городе, что часто - хорошо это или плохо - ассоциируется с звездно-полосатым американским флагом.
В более общем плане динамизм и новаторство американского бизнеса серьезно повлияли на постоянно растущее мировое сообщество потребителей. В ходе одного из типичных международных опросов, проведенных журналом «Бизнес уик» осенью 2002 года, респондентов попросили идентифицировать различные брэнды. Восемь из десяти самых узнаваемых в мире брэндов, в том числе вошедших в первую пятерку, оказались американскими. Заслуживает внимания то, что четыре из восьми самых известных американских брэндов были прямо связаны с продуктами, определяющими стиль жизни («Кока-кола», занявшая первое место, «Дисней», «Макдональдс» и «Мальборо»), в то время как остальные наиболее узнаваемые американские брэнды имели связь с технологическими инновациями («Майкрософт», «Ай-Би-Эм», «Дженерал электрик» и «Интел»).
Даже стиль мировой политики меняется под влиянием Америки. В какой-то мере подражание американскому политическому стилю отражает общее укрепление позиций демократии после победы над тоталитаризмом. Однако это в такой же мере результат массового американского маркетинга, экспорта за рубеж американских технологий рекламы в средствах массовой информации (включая агрессивную политическую платную рекламу) и системы манипуляции обликом политических деятелей. Растущая популярность среди политиков практики использования уменьшительных имен (Джимми вместо Джеймс, Билл вместо Уильям) отражает влияние продуманной неформальности американской массовой культуры. ,
Всемирное культурное обольщение облегчается быстрым распространением английского языка как средства международного общения. Среди тех, кто занимается обучением молодого поколения, английский все чаще рассматривается не просто как иностранный язык, а как базовый навык, что-то сродни арифметике. Английский является рабочим языком международных воздушных сообщений и путешествий в целом; он также все больше
236
становится официальным внутренним языком большинства активных в международной сфере (не обязательно расположенных в США) корпораций. Следует также отметить, что используемая разговорная версия не является, строго говоря, английским языком, она все больше приобретает черты его американского варианта. Американский диалект получает глобальное распространение, причем чисто американские слова и выражения часто проникают в национальные языки и, как утверждают пуристы, калечат их.
В этих условиях неудивительно, что социально привилегированные и амбициозные представители молодого поколения во всем мире стремятся поступить в американские университеты. Наиболее престижные американ-ские вузы являются мировой академической Меккой, а дипломы этих учебных заведений дают их обладателям высокий статус. И даже обучение в среднем американском колледже открывает перед выпускником большие личные возможности. Многие иностранные студенты, приезжающие на учебу в США с намерением возвратиться в свою страну, соблазняются более заманчивыми профессиональными перспективами и более высокими заработками, что идет только на пользу Америке.
Рост количества иностранных студентов в США огромен. В 1954/55 учебном году общее число иностранных студентов в американских колледжах составляло 34 232 (1,4% от общего числа студентов)2. В 1964/65 году-82 045 (1,5%); в 1974/75 году - 154 580 (1,5%); в 1984/85 году -343 113 (2,7%); в 1994/95 году - 452 653 (3,3%); и к 2001/02 году эта цифра выросла до 582 996 человек (4,3%). Наибольшее число студентов было из Индии и Китая, в 2001/02 году примерно по 60 тысяч из каждой страны. На долю Западной Европы и Японии приходилось около 130 тысяч человек. Это наглядно свидетельствует, что Америка стала основным центром подготовки будущих лидеров для стран Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки.
За рубежом это соприкосновение с американской массовой культурой, иногда личное, но чаще виртуальное, оказывает поистине революционное воздействие. Оно раскрепощает личность, опрокидывает существующие обычаи,
237
вызывает - чаще всего неосуществимые - социальные амбиции и подрывает основы существующего порядка. Оно также сглаживает культурные различия, но это вопрос личного выбора: массовая культура распространяется не за счет навязывания, а за счет подражания - сви-детельство того, что массам нравится эта благотворная культурная революция. Если в политическом плане она дестабилизирует сложившийся социальный уклад, то это связано с тем, что приходящие из Америки ценности представляются более привлекательными по сравнению с существующими на местном уровне. Эстеты могут осуждать массовую культуру, но их вкусы не передаются другим. Америку как источник культурного соблазна нельзя остановить политическим указом.
По оценке одного проницательного европейского наблюдателя, «первая в истории мировая цивилизация несет на себе клеймо «Сделано в США», и чтобы путешествовать, ей не нужно иметь оружие»*. Однако каковы могут быть политические последствия? Способствует ли это реализации политической мощи Америки? Что вызывает более интимное знакомство человечества с Америкой — симпатии или антагонизм? У цитировавшегося европейского наблюдателя сомнений на этот счет нет: «Искушение хуже навязывания. Оно заставляет человека чувствовать свою слабость и ненавидеть искусителя с мягкой хваткой так же, как и самого себя»3. Но реальность еще более двусмысленна.
Знакомство мира с Америкой определяется комплексным взаимодействием американского культурного проникновения и глобального роста ее мощи. Точно так же, как привлекательность американской культуры искушает зарубежные общества, так и американская политика оказывает глубокое воздействие на внешнюю политику других стран. Виртуальное взаимодействие мира с Америкой и его реакция на этот опыт зависят от динамического сочетания двух указанных факторов.
* Здесь проницательный европейский наблюдатель тонко намекает на девиз американских авантюристов-первопроходцев: «Have a gun, will travel» (англ. - «имею оружие, готов путешествовать». - Прим. пер.).
238
Проводимые в мире опросы общественного мнения показывают, что виртуальное знакомство вызывает симпатии в отношении основных аспектов американского образа жизни, даже если оно и усиливает недовольство политикой США. Вообще, подобные опросы отражают некую мгновенную реакцию опрашиваемых людей на меняющиеся обстоятельства, и в силу этого их результаты непостоянны, но все-таки некоторые типовые модели просматриваются. Анализ результатов нескольких опросов4 показывает, что подавляющее большинство жителей многих стран, включая даже Францию, Китай и Японию (здесь в основном исключениями являются Россия, Ближний Восток и в меньшей степени Пакистан, Индия и Бангладеш), положительно относится к американской массовой культуре. Однако в то же время распространение американских «обычаев» в- большинстве стран рассматривается преимущественно как негативное явление (даже 50% жителей"Великобритании относятся к этому критически). Единственным серьезным исключением является Япония, которая резко отрицательно реагирует на американскую внешнюю политику, в отличие от американской культуры. При этом часто делаются ссылки на произраильский акцент в американской внешней политике, проводимой в ущерб палестинцам, а также на равнодушие Америки к интересам других стран. Значительная часть населения многих стран считает, что Соединенные Штаты на самом деле увеличивают разрыв между богатыми и бедными странами.
Таким образом, культурное воздействие виртуального знакомства с Америкой вступает в противоречие с политическим. Главным результатом привлекательности американской культуры является то, что от Америки ждут большего, чем от всех других государств. В принципе, действия «в национальных интересах» считаются нормой международного поведения, но к Америке предъявляются более высокие требования. По результатам международных опросов, те, кто выражал недовольство состоянием дел в собственной стране, были склонны более критически относиться к Америке, подтверждая тем самым предположение, что они ожидают от Америки большего и
239
считают ее ответственной за все беды мира. Это отчасти может объясняться самодовольной риторикой американских политических лидеров с их частыми ссылками на идеалы и религиозные принципы. Опросы мирового общественного мнения свидетельствуют, что в этом, по сути, есть некий двусмысленный комплимент Америке со стороны тех, кто действительно многого ждет от нее и недоволен тем, что она не оправдывает этих надежд, когда дело касается реальной политики. Антиамериканизм несет в себе некоторые черты разочарования.
Таким образом, Америку одновременно любят и ненавидят. Определенную роль играет и чувство зависти, но это не единственная причина неприязни. Эти чувства обусловлены ощущением того, что глобальная роль Америки задевает интересы каждого и особенно тех, кто в силу своего виртуального опыта стал неким продолжением Америки. Они являются пленниками и чаще даже активными участниками американской массовой культуры, но в то же время у них остается ощущение, что их голос не слышат те, кто принимает решения. Исторический (американский) лозунг: «Нет налогообложения без представительства интересов» (No taxation without representation) получает свой глобальный эквивалент: «Нет американизации без представительства интересов».
Глобальная американизация способствует появлению ее собственного антитезиса, но не как массового, а как элитарного феномена. Намеренное отрицание американского образа жизни распространено главным образом в среде интеллигенции, которая осуждает культурную гемогенизацию и девальвацию традиционных ценностей, связывая эти процессы с распространением американской массовой культуры. Однако отсутствие привлекательной альтернативной массовой культуры заставляет эти элиты в поисках культурной контридентификации или обращаться к местным традициям, или вставать на позиции общего отрицания глобализации. В случаях, когда американская политика становится особенно одиозной, именно сторонники культурной контридентификации склонны брать на себя политическое руководство,
240
вызывая всеобщее недовольство масс неспособностью Америки оправдать популистские надежды.
Дилемма американской внешней политики состоит в том, что инициированные США культурные перемены вступают в конфликт с традиционной стабильностью. Эти перемены несут мощный потенциал демократии и эгалитаризма, но сам акцент на переменах как непременном условии индивидуального и коллективного успеха является по своей динамике революционным. Во многих частях мира кумулятивный эффект американской массовой культуры приводит к политической дестабилизации, даже если внешняя политика США направлена на дости-жение стабильности. Стоит отметить, однако, что США всегда выступают за мирные (и, следовательно, стабильные) перемены, но во многих частях мира перемены обязательно связаны с беспорядками. Последствия этого могут иметь негативное значение для важных стратегических интересов США. ~~^
Более того, зачарованность мира Америкой не оставляет места для нейтралитета или безразличия. В отличие от Британской империи, которой все тихо завидовали, но откровенно враждебно к ней относились только соперники, Америка вызывает такие же чувства - как непосредственно, так и виртуально — у элит и широкой общественности всего мира. Ею могут восхищаться и возмущаться повсеместно, но интенсивность этих чувств пропорциональна степени ее присутствия.
Провоцируя политическую нестабильность и одновременно неизбежно приковывая к себе мировое внимание, глобальная культурная привлекательность США ограничивает поле для маневра внешнеполитического эшелона и возможности проведения политики исходя из узкого понимания национальных интересов Соединенных Шта-тов. Америка находится в эпицентре культурного водоворота, созданного ею самою, и ее безопасность зависит от того, сможет ли она успокоить эту бурю. Америка может извлечь политическую выгоду из своего распространяющегося по всему миру культурного влияния только в том случае, если она будет придавать больше значения растущему пониманию общности глобальных интересов.
241
Множественность культур и стратегическая сплоченность
Стратегическая сплоченность общества является необходимым условием для эффективного проведения внешней политики любого демократического государства. Диктатура может проводить внешнюю политику на основе сплоченности элиты и твердого личного руководства в высшем эшелоне. Демократия, однако, должна выработать консенсус не только в направлении сверху вниз, но и давать общее, принципиальное, почти на уровне инстинкта представление о национальных интересах электорату, который не особенно склонен следить за тонкостями и сложностями происходящих в мире событий. Восприятие электората отражает его прочно укоренившиеся инстинкты, общие симпатии и анти-патии и, в случае Америки, весьма примечательный опыт ориентированной в будущее ассимиляции. Эта основополагающая стратегическая сплоченность по большей части находится как бы в состоянии спячки, но ее можно активизировать и даже манипулировать ею в периоды кризиса.
Трудно сказать, удастся ли сохранять эту стратегическую сплоченность по мере того, как утверждающаяся в глобальном масштабе и искушающая всех Америка превратится в мультикультурное общество, в котором самоидентификация граждан будет напрямую связана с их этническим происхождением, а внешнеполитические проблемы, относящиеся к их конкретной самоидентификации, приобретут больший вес. В этих условиях определение национальных интересов и осуществление глобального лидерства может сильно осложниться. Грядущий парадокс заключается в том, что по мере того как Америка все в большей степени превращается в альтернативный дом для каждого (реальный или виртуальный), проведение внешней политики может стать все более затруднительным, поскольку она начнет испытывать на себе влияние специфических этнических интересов. Если это действительно произойдет, то, несмотря на всемирную популярность Америки, ее внешняя политика не сможет
242
последовательно отражать интересы всеобщего блага на глобальном уровне.
Трансформация американской национальной сути на протяжении прошедших двух столетий следовала определенной траектории: от единства к разнообразию в единстве и снова к разнообразию. По данным первой переписи населения в Америке, проведенной в 1790 году, преобла-дающее белое население составляло 80% от общей численности (остальную часть составляли африканские рабы и «туземные» американцы - все лишенные гражданских прав), а сегмент белых на 87% состоял из англосаксов и на 13% из немцев. Таким образом, Америка была типичным национальным государством, социально сплоченным историческими и языковыми связями, а также самопровозглашенным первопроходчеством и надеждой на реализацию огромных возможностей завтрашнего дня.
Но даже тогда ее лидеры - вполне оправданно - заботились о том, что «каждый гражданин должен гордиться тем, что он американец, и действовать исходя из понимания важности этого свойства и сознания того, что теперь мы являемся самостоятельной нацией, достоинство кото-рой будет унижено или даже вообще уничтожено, если мы будем выступать под знаменами каких-то других стран... Мы должны быть настороже в отношении интриг со стороны любых других зарубежных государств, которые будут пытаться вмешиваться (тайно или открыто) в наши внутренние дела»5. То, что Джордж Вашингтон намеревался использовать эти слова в своем прощальном обращении (в конечном счете он этого не сделал), наводит на мысль: он остро ощущал, что некоторые отцы-основатели не только сохраняли связи с зарубежными странами, но в какой-то мере были благорасположены к иностранному влиянию.
Большую часть следующего века молодая Америка, оставаясь в основном однородной нацией, состоявшей из белых англосаксонских протестантов (WASP), приобретала и расширяла свою территорию, защищенная от серьезного внешнего вмешательства двумя океанами. В политическом и культурном плане тон задавала самонадеянная элита с ярко выраженным чувством своей идентичности.
243
Следует отметить, что внутренняя структура нации существенно изменялась, хотя внешне это было не очень заметно. К 1850 году католики (главным образом из Ирландии) стали самой крупной христианской общиной. В конце века в их ряды влилось значительное количество итальянских иммигрантов, а в начале следующего - растущее число поляков. Пришедшая одновременно волна немцев, евреев, представителей Скандинавских стран и православных христиан в целом «разбавляла» этническую и религиозную однородность ранней Америки, преобразуя ее в некий трансъевропейский сплав с социальной элитой, сохранявшей прежний налет белого англосаксонского протестантизма. В соответствии с теорией так называемого «плавильного тигля», чтобы стать настоящим американцем, лучше всего было сменить имя и влиться в ряды белых англосаксонских протестантов.
И только в XX веке этот «налет» поистерся, состав элиты стал отражать новое этническое многообразие, и давние табу были преодолены. Первая попытка в 1928 году избрать президентом США католика провалилась в силу явной предубежденности, но вторая - в 1960 году - увенчалась успехом. В 1930-е годы евреи уже входили в состав президентского кабинета, но первоначально они стремились не акцентировать свое еврейское происхождение6. Однако во второй половине XX века фактическое социальное признание нового разнообразия Америки отразилось в назначении в конце 1960-х годов еврейского беженца немецкого происхождения на пост советника президента по национальной безопасности, а затем - госсекретаря, за которым в середине 1970-х годов последовало назначение нового советника по национальной безопасности, американца польского происхождения (с труднопроизносимым не англосаксонским именем)*. Еще спустя два десятилетия конец постыдного отстранения афроамери-канцев от полноценного участия в американской жизни -запоздало инициированный революцией в сфере гражданских прав 1960-х годов - был ознаменован еще более
* Добавим, что последний, к тому же, родился еще в Советском Союзе, в г. Харькове, правда, в семье польского дипломата. - Прим. пер.
244
драматическим назначением двух афроамериканцев на посты, соответственно, госсекретаря и советника по национальной безопасности президента США.
Новое американское разнообразие в единстве все еще оставалось по своему происхождению трансъевропейским. Примерно с середины XIX по середину XX века подавляющее большинство иммигрантов прибывало в Америку из Европы. Их относительная доля сокращалась медленно: в начале указанного периода соотношение было 9 из 10, а примерно к 1950 году оно стало 3 из 4. Две мировые войны по-разному отразились на отдельных европейских компонентах постоянно расширяющейся американской мозаики. Конфликт с имперской Германией в период Первой мировой войны побуждал постоянно растущее число американцев немецкого происхождения демонстративно становиться англосаксами и протестантами. В то же время поляки и другие славяне открыто выражали свою заинтересованность, особенно после знаменитых «четырнадцати пунктов» Вильсона, в приобретении их родными странами политической независимости. Противоборство с державами «оси» в период Второй мировой войны (и возникновение как ее следствия еврейского государства) стимулировало у американских евреев стремление отождествлять себя с интересами Израиля, в то время как итальянские и японские иммигранты старались подчеркивать отсутствие у них каких-либо политических связей с прежней родиной.
Однако с середины XX века американская мозаика, идущая на смену «плавильному тиглю» как сути американского опыта, стала выходить за свойственные ей ранее европейские рамки. Новая американская мозаика - муль-тикультурная этническая смесь, представители которой одновременно сохраняют свою обособленность, более напористы и отражают как никогда ранее разнообразную глобальную палитру. Революция в сфере гражданских прав положила конец игнорированию и дискриминации афроамериканцев, в то время как иммиграция перестала быть преимущественно европейским явлением. По данным переписи 2000 года, каждые 3 из 4 иностранных уроженцев, проживающих в США, происходят из Латинской
245
Америки и Азии, и это соотношение растет. Америка становится микрокосмом мира.
Эти перемены в Америке не просто отражают беспрецедентное разнообразие так называемых «меньшинств»; на каком-то этапе возникает вопрос: может ли конкретное расовое или этническое меньшинство занять в Америке господствующее положение? Население США в настоящее время насчитывает 285 миллионов, из которых 37 миллионов латинского происхождения, около 37 миллионов афроамериканцев, 11 миллионов выходцев из Азии, более 3 миллионов американских индейцев, гавайцев и жителей Аляски. Европейская составляющая общей массы американского населения резко сокращается, в то время как латиноамериканские и азиатские составляющие, для которых характерны более высокий уровень рождаемости и иммиграции, растут. Вскоре Калифорния станет первым штатом, в котором не будет преобладающего расового большинства.
Еще более важным с политической точки зрения является пробуждение самосознания и, как следствие этого, рост политической активности этнических групп, проявляющих особый интерес к конкретным аспектам внешней политики. Группы особых политических интересов являются естественной реальностью демократического плюрализма, такие же свои интересы имеют бизнес, профсоюзы и другие профессиональные группы. Тем не менее возрастание роли этнических приоритетов как главного фактора влияния на внешнюю политику может на каком-то этапе серьезно осложнить ее, особенно если это будет сопровождаться общим «разжижением» американского самосознания и приведет к изменению процесса политизации возникающей новой мультикультурной американской мозаики.
За последнее столетие этнические лобби проявили себя различными способами. Чаще всего они используют потенциал своего электората в целом по стране (например, центральноевропейцы проживают главным образом на Северо-Востоке и Среднем Западе) или концентрацию своих земляков в некоторых ключевых регионах (евреи -в Нью-Йорке, кубинцы - во Флориде). Кроме того, они
246
проявляют готовность финансировать близкие им политические движения (армяне, греки и евреи). Во время Второй мировой войны американцы польского происхождения проявили настолько глубокую озабоченность судьбой своей исторической родины, что президент Рузвельт вынужден был объяснить Сталину, что Америка не сможет поддержать советские планы в отношении Польши, пока не пройдут президентские выборы 1944 года. Аналогичным образом президент Клинтон выбрал Детройт, город с большим польским населением, чтобы объявить в 1996 году о расширении НАТО в Центральной Европе.
В широком смысле сегодня наиболее активными, влиятельными и богатыми этническими лобби с внешнеполитическими приоритетами являются: еврейское, кубинское, греческое и армянское. Каждое дает почувствовать свое присутствие в вопросах внешней политики, будь то арабо-израильский конфликт, эмбарго кастровской Кубы, статус Кипра или запретна оказание помощи Азербайджану. Среди других этнических групп существенный избирательный потенциал имеют центральноевропейцы, но им недостает организационной сплоченности и серьезных финансовых ресурсов. В будущем к этим лобби может присоединиться находящееся в процессе формирования испаноговорящее (главным образом мексиканское), а также лобби темнокожих американцев, испытывающих все большую тревогу по поводу Африки, и, возможно, даже выходящие на политическую арену иранское, китайское и индийское (индуистское) лобби, так же как и религиозное мусульманское.
В недалеком будущем эти и другие этнические группы, возможно, будут играть все возрастающую роль в формировании американской внешней политики на тех направлениях, которые имеют для них большое значение. И хотя у американцев азиатского происхождения есть определенные достижения в области социального развития, в политическом плане они остаются относительно пассивными. Пока они более склонны, как в свое время немцы, японцы и итальянцы, лишь подчеркивать свой американизм как способ преодоления социального недоверия в отношении степени их ассимиляции. По данным
247
исследования, проведенного в апреле 2002 года журналом «Ньюсуик», около '/3 опрошенных подозревают, что американцы китайского происхождения более лояльны к Китаю, чем к Америке, а 23% признались, что им было бы неловко голосовать за кандидата на пост президента США из числа американцев азиатского происхождения (более высокая степень предубежденности, чем в отношении кандидата-еврея). Но со временем, вполне вероятно, американцы азиатского происхождения будут все более определенно высказываться по вопросам, имеющим отношение к роли США в Азии.
Весьма значительной этнической общиной, которая вскоре даст о себе знать в вопросе формирования мульти-культурной американской внешней политики, является испаноговорящая, особенно ее мексиканская составляющая. Более 10 миллионов живущих в США уроженцев Мексики составляют самую большую иммигрантскую группу, у нее есть четкая географическая база и растущее чувство осознания своей политической силы. Преимущественно мексиканская испаноязычная фракция в Конгрессе США и ее калифорнийский эквивалент уже провозгласили: «Проблемы латиноамериканцев - проблемы Америки». Они поддерживают мультикультурность и даже двуязычие. Если американо-мексиканские отношения осложнятся, то американцы мексиканского происхождения могут стать главным и весьма заинтересованным участ-ником внутри- и внешнеполитического диалога.
Аналогичным образом, афроамериканская община в США может стать более напористой в том, что касается политики США в Африке. Первый американский темнокожий госсекретарь открыто связал себя с целым рядом гуманитарных проблем, которые угрожают миллионам африканцев, и оказал существенное влияние на систему американских приоритетов за рубежом. Вполне вероятно, что внимание афроамериканцев будет сосредоточено на всем Африканском континенте, а не на конкретных странах, что более характерно для других этнических лобби7.
Возрастание роли культурного и политического самосознания конкретных этнических групп сопровождается
248
распадом когда-то замкнутой англосаксонской белой протестантской элиты и более терпимым отношением к многообразию в Америке, ранее ориентировавшейся преимущественно на ассимиляцию. За уменьшением влияния англосаксонских белых протестантов последовал подъем социального статуса и политического влияния еврейской общины. Вообще история еврейской общины является удивительным примером того, как на протяжении жизни почти одного поколения эта этническая группа, бывшая объектом широко распространенной, хотя и не всегда открыто выражаемой предубежденности, заняла влиятельные позиции в важных сферах американской общественной жизни: в академических кругах и средствах массовой информации, в сфере развлечений, а также в области сбора средств на политические цели. Пять-шесть миллионов человек, принадлежащих к этой группировке, имеют лучший образовательный уровень и более высокие доходы, чем~в среднем по стране.
Но более важно то, что на фоне складывающегося социально-этнического разнообразия евреи больше не испытывают необходимости подавлять свое чувство самосознания — что еще лет 50 назад было вполне ощутимо — или приглушать свою естественную заинтересованность в благополучии Израиля. Если несколько десятилетий назад роль еврейской общины в формировании ближневосточной политики США сводилась к пассивному наблюдению, то теперь она приобретает все большее, возможно, решающее значение8. Естественные противники американской еврейской общины - нефтяные компании и мусульманская община - не могут с ней тягаться. Нефтяная промышленность, с ее высокими прибылями, не может соревноваться на морально-чувственном уровне, а американская мусульманская община, хотя и более многочисленная по сравнению с еврейской, плохо организована, бедна и очень слабо представлена в институтах, формирующих американское общественное мнение.
В XIX веке американские цели за рубежом сначала определялись как надменная изоляция (не впутываться), а затем как расширение сферы влияния, подкрепляемое время от времени изрядными порциями ура-патриотизма.
249
В XX веке американская внешняя политика стала трансокеанской, и ее внимание было сосредоточено главным образом на Европе с возрастающим акцентом на общие демократические чаяния. В обеих мировых войнах американская этническая сплоченность, даже несколько «разжиженная» притоком европейских иммигрантов, позволила англосаксонскому белому протестантскому руководству США выработать согласованную с народом национальную стратегию. В период «холодной войны» европейский акцент в политике США был связан с мощной поддержкой, которую оказывали ей антикоммунистически настроенные выходцы из стран Центральной Европы.
После окончания «холодной войны» масштабы и сложность происходящих глобальных перемен еще больше затрудняют четкое определение приоритетов внешней политики даже при наличии национального согласия. Но теперь, когда этнические группы фактически приобретают право вето по важнейшим вопросам региональной политики, причем все это легитимируется выхолощенными представлениями о плюрализме, а в последнее время и превосходством идей мультикультурности над традиционной и обращенной в будущее ассимиляцией, выработка национальной политики становится все более затруднительной. В век американской гегемонии и глобализации ни одна конкретная группа не может глубоко выражать общеамериканские национальные интересы.
Более того, многие из наиболее трудных проблем, которые Америка должна решать как мировой гегемон, сталкивают интересы различных этнических групп в США. Какая из этнических групп имеет право определять политику США в отношении Израиля и арабского мира? В отношении Китая и Тайваня? В отношении Индии и Пакистана? При отсутствии базовой сплоченности, в центре которой стоит понимание общего будущего Америки, американская мозаика может превратиться в состязание между этническими группами, каждая из которых будет утверждать (и убеждать в этом других), что обладает какими-то особенными знаниями и правами для выработки политического курса среди множества противоречащих друг другу внешнеполитических интересов.
250
Эта тенденция уже прослеживается в Конгрессе США. Группы специальных этнических интересов уже научились инспирировать резолюции и вносить поправки к законам, ограничивающим американскую глобальную политику. Денежные средства избирательных кампаний открыто используются для обеспечения поддержки Конгрессом тех или иных этнических проблем, будь то отказ в предоставлении помощи Азербайджану или создание благоприятного финансового режима для Израиля. Этнические фракции в Конгрессе стали обычным явлением. Конгрессмены и сенаторы, ставшие выразителями интересов и даже послушными орудиями конкретных этнических лобби, уже не редкость. И эта практика, судя по всему, может расшириться, по мере того как страна будет продвигаться в направлении более напористой, социально приемлемой и политически определенной мультикультурности.
На самом деле Конгресс как коллективный и довольно пестрый по составу Врган с большим трудом — если только дело не касается острых национальных проблем - формулирует основные стратегические направления политики США, которая была бы последовательно глобальной по своему масштабу. Исполнительная власть лучше справ-ляется с этой задачей, особенно если у президента есть достаточно четкое видение мира. Но если у президента нет самостоятельной точки зрения, он сам может стать заложником какой-то особенно влиятельной группы. В любом случае способность президента выполнять свою роль лидера ограничивается системой разделения властей и решающей ролью Конгресса в вопросах финансирования. Но именно при выполнении своей функции финансового контроля Конгресс наиболее подвержен влиянию со стороны различных лобби, в результате чего выделение финансовых средств конкретным странам стало отражать степень влияния конкретных группировок больше, чем национальные интересы.
Введение институционных ограничений для спорных результатов реализации мультикультурных политических притязаний будет непростым. Вместо этого может потребоваться более четкое и целеустремленное внедрение как самим президентом, с использованием авторитета
251
его должности, так и частным сектором, в том числе образовательными фондами, объединяющей, этнически нейтральной и обращенной в будущее концепции американского гражданства. Любые усилия в этом направлении будут серьезным вызовом, причем далеко не последним станет вопрос о поощрении внедрения унифицированной системы гражданского образования на различных уровнях: на федеральном, на уровне штатов и на местном. Более того, эта общая концепция гражданства должна учитывать нарастающую американскую мультикультур-ность и в то же время способствовать укреплению стра-тегической сплоченности американского общества.
Иногда говорят, что канадская политика мультикультурности - это будущее Америки. Но у Канады нет необходимости в проведении последовательной глобальной внешней политики. В Америке противоречивое взаимодействие мультикультурных интересов с неизбежно снижающимся уровнем согласия в отношении общих национальных интересов может привести к росту напряженности, что в конечном счете отрицательно скажется на ее способности выполнять роль глобального лидера. Без основополагающей и инстинктивно ощущаемой стра-тегической сплоченности Америке, вовлеченной в глобальное взаимодействие, будет трудно проложить свой исторический курс.
Гегемония и демократия
Американская глобальная гегемония управляется американской демократией; никогда прежде глобальная гегемония не осуществлялась по-настоящему демократическим и плюралистическим государством. Однако требования гегемонии могут вступить в принципиальное противоречие с достоинствами демократии, противопоставить гражданские права и национальную безопасность, стремление действовать решительно и осмотрительно. Поэтому вполне своевременно задаться вопросом: может ли глобальная гегемония создать угрозу американской демократии?
252
Демократия глубоко укоренилась в самой ткани американского общества. Свобода выбирать своих политических лидеров, голосовать и свободно высказываться, равенство перед законом и признание всеми верховенства закона (включая президента, как это на себе ощутили Никсон и Клинтон) являются священными принципами, составляющими суть американской демократии. Государственная политика формулируется в соответствии с требованиями конституции и в этом смысле отражает волю американского народа. Отсюда следует, что осуществление гегемонистской власти за рубежом тоже должно находиться в поле зрения демократической общественности.
Опросы общественного мнения показывают, что принципиальное отношение американского народа к идее осуществления гегемонистской власти остается достаточно трезвым, разумным, хотя и окрашенным некоторым идеализмом. Американцы ошибочно считают, что Америка предоставляет больше иностранной помощи, чем другие богатые страны (так считает 81% опрошенных в рамках Программы отношения к внешней политике, ноябрь 2002 г.), но большинство все-таки относится одобрительно к такой щедрости (преувеличенной). Американцы в целом поддерживают ООН, но в 2002 году около 30% опрошенных считали, что «Америке следует самой решать свои международные проблемы (в 1995 г., по данным опроса центра «Pew», эта цифра составляла 41%).
Можно утверждать, что после окончания «холодной войны» большинство американцев разделяли многостороннее видение мира. Они выступали за законность процессуальных норм, признавали становящуюся все более реальной глобализацию и считали необходимым действовать через международные организации. В опросах общественного мнения, проведенных в конце истекшего столетия, около 67% опрошенных высказались за усиление ООН; 60% - за усиление ВТО; 56% - за усиление роли Международного Суда и 44% - за укрепление МВФ; 66% поддержали идею Международного уголовного суда9. Очевидно, что умонастроения американцев относительно гегемонистской роли США в мире были по большей части
253
не агрессивны, и односторонний подход не пользовался популярностью.
А потом наступило 11 сентября 2001 г. Последовавшее изменение перспектив, когда на смену относительно мягкому представлению о роли Америки в мире пришла озабоченность ее собственной безопасностью, проявилось не столько на уровне общественного мнения, сколько в высшем политическом сознании. И в самом деле, несмотря на продолжительную пропагандистскую кампанию относительно, как утверждалось, неминуемой угрозы со стороны Ирака, даже в феврале 2003 года, за месяц до начала войны, большинство американцев считали, что военная сила должна применяться только рамках мандата ООН. В конце 2002 года 85% населения США считали, что Америка «должна прислушиваться к мнению своих основных союзников»10. Однако точка зрения Белого дома была иной, и именно Белый дом, в первую очередь президент США, задавал тон.
Этот тон был одновременно паническим и самоуверенным. На фоне естественной реакции на жестокое преступление администрация подчеркивала общую враждебность обстановки в мире после 11 сентября, где неуловимые силы зла создавали смертельную угрозу для националь-ной безопасности. Сам президент рисовал черно-белую картину мира, четко разделенного на силы добра и зла. Не поддерживать Америку - означало относиться к ней враждебно.
Компьютерная обработка высказываний президента после 11 сентября показывает, что к февралю 2003 года, то есть примерно на протяжении 15 месяцев, он публично не менее 99 раз использовал различные варианты мани-хейской фразы «кто не с нами - тот против нас» (особую популярность ей придал Ленин!). Американский народ призвали ни мало ни много, как защищать саму цивилизацию от апокалиптической угрозы глобального терроризма. Новая миссия неизбежно увеличила давление на американскую демократию, которое уже и так было заложено в самой идее глобальной гегемонии Америки.
Даже в самых благоприятных условиях трения между традициями внутренней американской демократии и
254
требованиями глобальной гегемонии были бы неизбежными. В прошлом имперская мотивация была по своей природе элитарной, и имперское лидерство требовало наличия элиты, проникнутой духом особой миссии, особой судьбы и даже особых прав. Это, безусловно, было справедливо в отношении Британской империи, а также ее великих предшественников - римской и китайской, не говоря уже о других менее ярких имперских наследиях. Ответственность периода «холодной войны» и последующая гегемонистская роль произвели на свет некий эквивалент подобной элиты. Это наиболее ярко символизируют власть и статус нескольких региональных американских главнокомандующих, фактически играющих роль вице-королей в некоторых ключевых внешних зонах безопасности, и находящаяся за рубежом огромная профессиональная американская бюрократия. Самым последним примером является американская оккупация Ирака и назначение~а~мериканца главой Временного совета в Багдаде.
Появление американской гегемонистской элиты является неизбежным следствием роста американской мощи в последние полвека. В то время как США в период «холодной войны» и после ее окончания выполняли свои глобальные обязательства, постепенно складывалась соответствующая всемирная военно-политическая структура, управляемая исполнительной властью и обеспечивавшая реализацию постоянно усложнявшейся роли Америки в мире. Со временем колоссальный дипломатический аппарат, военные инфраструктуры, системы сбора разведывательной информации и бюрократические интересы объединились для управления этим всеобъемлющим присутствием Америки в мире. Воодушевленные концентрацией знания, интересов, власти и ответственности, имперские бюрократы стали смотреть на себя как на людей, обладающих всем необходимым для того, чтобы определять поведение Америки в этом сложном и опасном мире.
Влияние новой гегемонистской элиты на национальную политику, однако, ограничивается сохраняющимся контролем - особенно через «власть кошелька» - со стороны Конгресса, весьма чувствительного к настроениям
255
американского общества. Комитеты Конгресса, наблюдающие за осуществлением дипломатического курса, за системой приоритетов и организацией военного истеблишмента, деятельностью разведывательного сообщества, оказались мощным препятствием на пути формирования полуавтономной имперской бюрократии в сфере исполнительной власти. Без таких законодательных сдержек и свободной прессы гегемонистские настроения, отражающие гегемонистские интересы относительно однородной бюрократической элиты, могли стать преобладающими в обширных бюрократиях Министерства обороны, Госдепартамента, ЦРУ и других зависящих от них правительственных учреждениях и получастных организациях, которые они финансируют.
Тем не менее реализация военно-политической мощи США несет в себе присущие ей огромные возможности использования накопленного опыта и информации, связанной с зарубежными интересами. Сам масштаб этой деятельности приводит к появлению многогранного сообщества, способного в любой момент мобилизовать обширную комбинацию фактов и аргументов в обоснование какого-то особого политического курса. Тонко сбалансированная система разделения властей применительно к сфере внешней политики отдает некоторое предпочтение исполнительной власти. Этот дисбаланс становится еще более очевидным, если речь идет об эмоционально окрашенной проблеме и сам президент непосредственно включается в процесс обработки общественного мнения.
Отчасти так и должно быть. Президент является тем институтом, который определяет национальные интересы в неспокойном мире. Конгрессу бесполезно пытаться выработать основы внешней политики США, учитывая противоречивые интересы различных этнических и ком-мерческих групп. Только исполнительная власть, бюрократически организованная и подчиненная президенту, может это сделать. И она должна делать это в интересах национальной безопасности.
Однако для того, чтобы такая политика имела поддержку в обществе и соответствовала основополагающим демократическим ценностям, необходимо участие в этом
256
процессе Конгресса. Иначе американская политика обретет откровенно грубый имперский облик. Поэтому все более актуальным становится вопрос повышения роли Конгресса в процессе формирования, а не только последующего рассмотрения политики, чтобы его функции не сводились лишь к автоматическому утверждению неожиданно представленных ему стратегических решений.
Именно так и случилось, когда в 2002 году Конгресс США решил предоставить президенту полную свободу в отношении военных действий против Ирака — с мандатом или без мандата ООН - и без обязательного последующего одобрения этих действий Конгрессом. Лидеры Конгресса не справились с неожиданно возникшей ситуацией, в то время как президент вел весьма эмоциональную общественную кампанию, связав вопрос о терроризме с отказом иракского режима подчиниться ряду принятых ранее резолюций ООН, обвинявших его в обладании оружием массовог&уничтожения. Но каковы бы ни были аргументы, итог - отказ Конгресса от своего конституционного права объявлять войну - продемонстрировал масштабы, до которых требования и динамика гегемонистской власти изменили тонко отлаженное конституционное равновесие двух главных ветвей власти, определяющих политику.
Эта тенденция является неизбежным следствием глобальной роли Америки, и ее трудно сгладить. Проблема усугубляется также отсутствием в госаппарате США центрального органа стратегического планирования, который бы вел постоянный диалог с соответствующими лидерами Конгресса. Бюро по планированию политики в Госдепартаменте вполне оправданно занимается в основном вопросами дипломатии, которые он склонен рассматривать как главную составляющую внешней политики. Министерство обороны имеет свой внушительный механизм планирования, но результаты его деятельности неизбежно сильно милитаризированы. Совет национальной безопасности в Белом доме пытается интегрировать мнения военных и дипломатов, но его главная ответственность связана с оперативной координацией политики. У него не хватает времени и ресурсов для систематического
257
стратегического планирования, и его ориентация, безусловно, отражает влияние политических интересов президента. Результаты этого довольно спонтанного процесса в конечном счете и составляют политику президента, которую Конгресс может поддержать или не поддержать.
Положение может быть улучшено путем установления более строгого порядка официальных консультаций с руководством комитетов Конгресса, занимающихся вопросами внешней политики, и создания четко структурированного органа глобального планирования в аппарате Совета национальной безопасности. Авторитетная и хорошо известная группа стратегического планирования в Белом доме, возглавляемая ответственным представителем, на которого замыкались бы ответственные за планирование в Госдепартаменте и Министерстве обороны, могла бы служить форумом для периодических консультаций с соответствующими лидерами Конгресса в отношении долгосрочных планов, возникающих новых проблем и необходимых инициатив. Это могло бы в какой-то мере снизить существующий риск того, что осуществление полуимперской власти может постепенно выйти из-под демократического общественного контроля.
После 11 сентября этот риск возрос. Упреждающий характер решения администрации о войне против Ирака, принятого в середине 2002 года, показал, насколько возникновение угрозы глобального масштаба в виде международного терроризма подстегнуло ее стремление принимать далеко идущие стратегические решения узким кругом лиц, подлинные мотивы которых скрыты от общественности. Личные причины, особые групповые интересы и политический расчет, публично оправдываемые драматической, но подчас демагогической риторикой, привели к появлению скрытого, но существенного политического крена, чреватого серьезными международными последствиями. Неожиданное и почти одновременное появление новой стратегической доктрины «превентивной войны», противоречащей проверенным временем международным конвенциям, лишь укрепило подозрения, что находящаяся в осаде гегемонистская бюрократия, отягощенная проблемами внутренней безопасности,
258
не может быть совместима с открытым и демократическим процессом выработки внешней политики11.
После 11 сентября взаимодействие глобальной гегемонии и внутренней демократической реальности вызывает особую обеспокоенность. Сердцевину американской демократии составляют гражданские права американцев. События 11 сентября запустили цепь событий, когда исполнительная и законодательная власти в чрезвычайном порядке должны были реагировать на воображаемую угрозу, а также на вполне реальную тревогу общества. Но действия в отношении первого лишь усугубляли второе. Возникшей угрозе было не просто дать точное определение, но она представлялась столь серьезной, что было трудно соблюсти баланс между предусмотрительностью и паникой. И хотя такого намерения не было, возник определенный риск нарушения гражданских прав.
Положение осложнялось весьма эмоциональной риторикой высокопоставленных деятелей, кричавших о возникшей угрозе12, и опасениями бюрократов, что повторение инцидента подобного тому, что произошел 11 сентября, может сделать их мишенью для обвинений в некомпетентности. Периодически объявлявшаяся национальная тревога в связи с совершенно неконкретными угрозами лишь нагнетала обстановку, в которой забота о личной безопасности перевешивала традицию соблюдения гражданских прав. В истории Америки это уже случалось. Принятие в 1878 году во время конфликта с Францией Закона об иностранцах и подстрекательстве к мятежу, приостановление действия положений акта «Хабеас корпус» в период Гражданской войны, принятие в 1918 году Закона о шпионаже, гонения на радикалов и пацифистов во время Первой и Второй мировых войн, интернирование около 120 тысяч японцев и прочих иностранцев - это такие моменты в истории, которыми Америка не может гордиться. Хотя эти меры и пользовались поддержкой общества, их в конечном счете рассматривали как чрезмерные.
Нынешняя реакция на события 11 сентября может оказаться более стойкой в связи с вызовами, которые ставит перед Америкой ее новая глобальная роль. Даже если бы Америка после 11 сентября использовала свою
259
мощь с большим учетом мирового общественного мнения, сам факт американской гегемонии неизбежно должен был вызывать недовольство, а затем и сопротивление, и, как следствие этого, усилить сознание грозящей американцам опасности. Таким образом, ужесточение режима безопасности становится долгосрочной реальностью, а вытекающий из этого риск для гражданских прав американцев не просто преходящим явлением.
Результатом принятия в 2001 году, после событий 11 сентября (под сильным давлением президента), закона - Акта об усилении и объединении Америки средствами, необходимыми для борьбы с терроризмом (Patriot Act) - стало ограничение юрисдикции судов по таким важным вопросам, как негласное прослушивание, ущемление привилегированного характера отношений между адвокатом и клиентом, расширение доступа правитель-ственных органов к частной информации, касающейся медицинских вопросов, кредитной истории и путешествий, - все во имя национальной безопасности. Этот Акт также расширил полномочия правительственных органов в области негласного наблюдения, понизив требования, необходимые для получения санкций на эти меры. Хочется надеяться, что некоторые из принятых после 11 сентября мер по борьбе с терроризмом окажутся временными, как это случалось с другими крайностями в американской истории. Закон о патриотизме предусматривает некоторые предельные сроки действия отдельных его статей, требуя нового голосования по нему каждые четыре года, в противном случае они автоматически теряют силу.
Тем не менее наметилась четкая тенденция ограничения гражданских прав, особенно в отношении проживающих в США иностранцев, не являющихся американскими гражданами. Сейчас министру юстиции достаточно прийти к выводу, что у него есть «разумные основания считать», что подозреваемый «занимается деятельностью, создающей угрозу Соединенным Штатам», и этого подозреваемого можно арестовать на неопределенный срок. Более того, исполнительная власть установила правила, позволяющие на длительный срок задерживать лиц, не
260
являющихся гражданами США, даже если иммиграционный судья принял решение об их освобождении. Она также создала военные трибуналы для рассмотрения дел иностранцев без права обжалования приговоров в гражданских судах. Дополнительные предложения в этом плане включали расширение одностороннего и произвольного доступа правительственных ведомств к частной электронной почте и коммерческим базам данных, всем этим сужая сферу частной жизни граждан, особенно иностранцев13.
Учитывая взбудораженность политической атмосферы после 11 сентября, некоторые крайности и даже нарушения законов были неизбежны. Основной удар пришелся на проживающих в США иностранных граждан; некоторые из них были подвергнуты произвольным арестам и продолжительное время содержались в заключении без предъявления обвинений, в то время как других просто выдворили в административном порядке (в некоторых случаях после продолжительного периода проживания в Америке) без учета их прав, интересов семьи или материального положения. Предвзятые и унизительные иммиграционные процедуры были навязаны представи-телям некоторых национальностей, пытавшихся посетить Соединенные Штаты.
Эти перегибы нельзя сравнивать с тем, что было на более ранних стадиях американской социальной истерии. Тем не менее они способствуют дискредитации имиджа Америки и дают пищу для зарубежных критиков, всегда ищущих повод для клеветы на демократический строй этой страны. Если эти представления получат широкое распространение, они усилят чувство враждебности к Соединенным Штатам. Даже друзья Америки задаются вопросом: не затмевает ли ее гегемонистская роль, особенно после 11 сентября, внутренние демократические устои?
Более долгосрочная проблема заключается в том, не приведет ли вполне понятная, острая реакция США после 11 сентября к пересмотру традиционного, очень тонкого баланса между индивидуальными свободами и национальной безопасностью. Подобный фундаментальный пересмотр, особенно в сочетании с современными
261
техническими возможностями в области безопасности, может со временем превратить США в некий изолированный, сосредоточенный на собственной безопасности ксенофобский гибрид демократии и автократии, может быть, даже с признаками государства-крепости14.
Уже существуют два государства, которые, возможно, являются провозвестниками такого будущего: Израиль и Сингапур. Оба, в принципе, являются демократиями, но в обоих есть сильные автократические элементы, обусловленные требованиями безопасности и ставшие возможными в силу имеющегося в этих странах интеллектуаль-ного и технологического потенциала. В каждом из них используются весьма изощренные методы для защиты собственного населения от внешних угроз, дающие государству возможность быстро реагировать на такие угрозы. А гражданские права их жителей в какой-то мере ограни-чиваются, особенно это касается 1,2 миллиона израильских граждан палестинской национальности и в еще большей степени палестинцев на оккупированных Израилем территориях.
Учитывая уязвимость к террористическим нападениям, Израилю ничего не оставалось, как пойти по пути создания государства-крепости. Для наблюдения за подозрительной активностью используются самые последние достижения техники, доступ в общественные (в том числе правительственные) учреждения тщательно контролируется, граждане и транспортные средства подвергаются обыскам и многие жители в целях обороны носят оружие. Видеонаблюдение, радиационный и биологический мониторинг, электронные и инфракрасные системы выявле-ния даже надувных резиновых плотов вдоль побережья, оснащенные сложными техническими устройствами зоны вокруг важных промышленных и инфраструктурных объектов, личные идентификационные карты, упреждающее разведывательное проникновение во враждебные группы и жесткая техника допросов задержанных - все это помогает предвидеть и предотвращать большую часть террористических актов.
Географическое положение Израиля несравненно более уязвимо, чем положение Соединенных Штатов, но
262
у американцев более низкий порог терпимости к террористическим нападениям. Кроме того, обеспечение внутренней безопасности США осложняется вследствие одновременной вовлеченности Америки в различные национальные, этнические и религиозные конфликты в мире, каждый из которых может вызывать враждебную реакцию. Вероятность этого возрастает, если Америка будет использовать свою глобальную мощь в одностороннем порядке, без коллективного одобрения и, следо-вательно, без глобальной легитимности. Таким образом, всеобщая враждебность в мире может представлять такую же угрозу для США, какой региональная враждебность оказалась для Израиля.
В более отдаленном будущем помимо непосредственных проблем обеспечения безопасности следует ожидать возникновения совершенно новой дилеммы. Она связана с возможностью возникновения действительно широкой дифференциации условий жизни людей. В нынешнем веке достижения науки в таких областях, как геномное профилирование, биомедицинская инженерия и генетическое модифицирование, могут не только существенно продлить продолжительность жизни человека, но и решительно улучшить условия его жизни и даже интеллектуальные качества. Более богатые страны и их более богатые граждане станут первыми, кто воспользуется этими новыми возможностями. Страны и люди победнее будут следовать за ними, если это вообще когда-либо произойдет. Америка, как самая богатая и социально продвинутая страна, скорее всего, окажется среди тех, где преимущества передовой человеческой инженерии будут использоваться в социально значимых масштабах. Для тех, кто будет в состоянии себе это позволить, перспектива экстраординарного улучшения личного здоровья, продления жизни и расширения интеллекта и (на более тривиальном уровне) улучшения внешности станет искушением, перед которым трудно устоять.
В результате существующие в глобальном масштабе проявления неравенства будут обостряться и приобретать все более явные и потенциально опасные политические черты. Такое развитие событий может стать вызовом
263
Америке как ведущей демократии мира и даже самому понятию демократии.
В глобальной реакции на любое проявление новых форм неравенства людей, без сомнения, будет использоваться и дальше углубляться существующее недовольство более привычными формами неравенства. По мере увеличения разрыва в условиях жизни различных народов правительства более бедных стран будут испытывать все большее давление в плане проведения политики, направленной на устранение нового неравенства и выхода на какие-то альтернативные концепции глобального развития. И здесь антиглобалистское контркредо приобретет дополнительную и исключительно мощную привлекательность. Как показал опыт марксизма в XX веке, массовое недовольство проявлениями социального неравенства особенно поддается потенциальной мобилизации, если оно фокусируется на ненависти. В условиях, когда контридеологи представляют американское государство связанным с жестким курсом глобализации как его универсальной доктрины, антиамериканизм получает дополнительную легитимность.
Потенциальное появление нового неравенства в условиях жизни людей будет иметь важные последствия не только для американской гегемонии, но и для американской демократии. Когда в августе 2001 года президент Буш объявил, что правительство США не будет поддерживать прямой запрет на исследования в области изучения стволовых клеток — за такой запрет весьма принципиально высказывались его консервативные сторонники, - он сделал заявление исторической важности. Фактически он признал неизбежность наступления новой эры в эволюции человека. Это решение символизировало вынужденное согласие человечества с развертывающейся революцией в области человеческого бытия, движимой растущим научным потенциалом, который со временем может по-новому определить значение и даже суть человеческой жизни. Куда это в конечном счете приведет человечество - никто пока сказать не может, но мы знаем, что открылись двери, которые через десятилетия могут серьезно изменить самого человека.
264
Поэтому существует серьезный риск, что по мере продвижения вперед XXI века революция в биотехнологии поставит перед нами целый ряд совершенно неожиданных психологических, интеллектуальных и религиозно-философских дилемм. Это будет очень серьезный вызов традиционным великим религиям, так же как и традиционным демократическим принципам.
В плане демократии могут возникнуть новые вопросы в отношении политического определения самого человеческого существа. Традиционная связь политической свободы и политического равенства - основополагающая правовая концепция, на которой строится демократия, -была выведена из идеи о том, что «все люди созданы равными», и убежденности в том, что процесс развития человека по своей сути эгалитарен. Но выборочное улучшение человека путем манипуляции кодом, определяющим человеческие параметры и возможности, может поставить эту идею под сомнение, а вслед за этим и все основанные на ней политические и правовые конструкции. Что останется от аксиомы о равенстве, если интеллектуальные и даже моральные качества некоторых индивидуумов будут многократно искусственно усилены по сравнению с тем, чем наделены другие?
Существует опасность, что некоторые государства будут испытывать искушение проводить курс на улучшение человеческой породы как государственную политику. В прошлом эгоцентричное представление о врожденном превосходстве некоторых народов служило оправданием для колониальной эксплуатации, рабства и — в самом экстремальном случае - для чудовищной расовой доктрины нацизма. Что если подобное превосходство не останется простым самообольщением, а станет реальностью? Ощутимые различия в интеллекте, здоровье и продолжительности жизни между различными народами могут бросить вызов единству человечества, которое, как говорят, должна укреплять глобализация, и демократии, которую Америка хочет распространять.
Следует еще раз повторить, что появление такого рода нового неравенства людей, по всей видимости, будет процессом медленным, и он может контролироваться и
265
ограничиваться по многим аспектам. Лучшее понимание этой проблемы обществом может само по себе заставить более глубоко задуматься над будущим человечества и приглушить демагогию относительно существующей в настоящее время угрозы. У американцев еще есть время подумать более серьезно, чем они это делали раньше, о сложной и хрупкой взаимосвязи между традиционными демократическими ценностями и требованиями национальной безопасности и о влиянии научной революции на использование Америкой своей новой глобальной гегемонии. Однако они уже больше не могут позволить себе роскоши совсем не думать об этом.
1 Весьма показательна в этом плане судьба французского магната Жана-Мари Месьера, возглавлявшего конгломерат развлекательных компаний «Vivendi Universal». Его попытки приобрести киностудию в Голливуде и расширить американские активы компании и, наконец, его решение перевести штаб-квартиру из Парижа в Нью-Йорк вызвали крупный конфликт и, в конечном счете, вынудили его уйти в отставку. Его публичное заявление в том духе, что «франко-французская культурная исключительность мертва», вызвало отповедь со стороны самого президента Жака Ширака, осудившего «психическое расстройство» Месьера. Министр культуры Франции признал, что был «шокирован», а ведущий французский журнал вынес на обложку заголовок: «Месьер спятил?».
2 По данным Института международного образования «Open Doors». 2002, доступен по адресу: http://opendoors.iienetwork.org/.
3 Joffe ]. Who's Afraid of Mr. Big? // The National Interest. - Summer 2001.
4 Notably: «What the World Thinks in 2002», released December 4, 2002, by the Pew Research Center for the People and the Press, as well as «Worldviews 2002» polls released in September 2002 jointly by the Chicago Council'on Foreign Relations and the German Marshall Fund of the United States. See specially pp. 63-69 of the Pew polling data.
5 Из проекта прощального обращения Джорджа Вашингтона, датированного маем 1796 года и цитируемого в: Smith T. Foreign Attachments: The Power of Ethnic Groups in the Making of American Foreign Policy. - Cambr., MA: Harvard University Press, 2000. - P. 23.
6 Особенно захватывающей и красноречивой в этом плане является история службы Генри Моргентау в качестве первого еврея -министра финансов в кабинете Франклина Д. Рузвельта, в частности открытое и частое использование антисемитской риторики конфликтовавшими членами кабинета. См. Beschloss M. The Conquerors. - N.Y., Simon & Schuster, 2002.
266
7 Отчасти это наследие рабовладения: многие темнокожие амери-канцы не знают африканских реалий и даже не знают, из какой части Африки пришли их предки.
8 Американцы арабского происхождения часто жалуются на то, что в последние годы американские евреи занимали высшие посты в тех звеньях аппарата Совета национальной безопасности, Госдепартамента и Министерства обороны, которые связаны с Ближним Востоком, а доступ туда лицам арабского происхождения практически был закрыт.
9 Согласно опросам «PIPA» в октябре 1999-го и в марте 2000 года.
10 Pew. - 2002. - Dec.
1' Куда подобная риторика и создаваемая ею атмосфера могут при-вести американскую внешнюю политику, показывает статья, опублико-ванная в научном журнале бывшим помощником главного юрисконсульта ЦРУ и адъюнкт-профессором Джорджтаунского университета. В статье говорится: «Убийства иностранных лидеров как средство достижения внешнеполитических целей в борьбе с распространением оружия массового поражения и в порядке самообороны являются при определенных условиях не только вполне приемлемой, но и наиболее предпочтительной альтернативой... В отсутствие эффективно действующей системы коллективной безопасности в мире, где все более опасные виды вооружений оказываются в руках тех, кто готов пустить их в ход, убийство лидеров таких режимов, как это ни прискорбно, может быть вполне приемлемым вариантом политики». См.: Lotrionte С. When to Target Leaders // The Washington Quarterly. - Summer 2003. -P. 73, 84. Как считает автор, решение об убийстве будет приниматься на «политическом уровне». О том, что подобное решение может иметь далеко идущие внешнеполитические последствия или послужить примером для подражания, автор не говорит.
12 К сожалению, пример был подан самим президентом, который слишком часто прибегал к откровенной демагогии, чтобы настроить общественное мнение лично против Саддама Хусейна и иракского режима, используя в этих целях угрозу терроризма. За 15 месяцев после 11 сентября президент 224 раза публично упоминал о неких неконкретных «убийцах» (killers), 53 раза - о «душегубах» (murderers) и т.п., заявляя: «Они ненавидят все, что нам дорого» (2 августа 2002 г.). Его горячо поддержал министр юстиции: «В нашем мире появилось расчетливое и разрушительное зло» (Robert F. Worth. Truth, Right and the American Way // The New York Times. - 2002. - Febr. 24. Здесь тоже не было сделано никакой попытки как-то конкретизировать в практическом плане источник зла.
13 Пока еще рано говорить, какими могут быть долгосрочные последствия для гражданских прав Закона о внутренней безопасности 2002 года. По этому закону Министерство внутренней безопасности должно создать специальное подразделение, куда будут стекаться сведения о террористических угрозах, добываемые разведывательными службами и правоохранительными органами. Предложенный законопроект об обеспечении безопасности киберпространства должен дать
267
этому министерству возможность быстро получать необходимую информацию от провайдеров сети Интернет относительно их клиентуры. Одновременно по предложению Министерства обороны, которое первоначально было сформулировано в виде законопроекта о «полном раскрытии информации», но после протестов общественности было изменено на «раскрытие информации о терроризме», команда специалистов по разведке этого ведомства будет «иметь возможность получать информацию из баз данных, исследовать связи между кон-кретными лицами и группами лиц, реагировать на автоматические сигналы тревоги и обмениваться информацией со своих персональных компьютеров. Они смогут обрабатывать различные виды информации: видеосигналы с камер слежения в аэропортах, операции по кредитным картам, резервацию авиабилетов и разговоры с мобильных телефонов». См.: Clymer A. Congress Agrees to Bar Pentagon from Terror Watch of Americans // The New York Times. - 2003. - Febr. 12.
14 Вызывающие тревогу представления на этот счет дают много-численные электронные табло вдоль вашингтонской окружной авто-страды, на которых вспыхивают неясные предупреждения: «Сообщайте о подозрительной деятельности».
Заключение и выводы: мировое господство или лидерство
Американская глобальная гегемония в настоящее время является фактом жизни. Ни у кого, в том числе и у самой Америки, нет выбора в этом вопросе. Если бы Америка, как Китай более 500 лет назад, решила изолироваться от мира, она поставила бы под угрозу свое собственное существование. Но, в отличие от Китая, Америка не сможет изолировать себя от глобального хаоса, который немедленно возникнет. Однако в политике, как и в жизни, все когда-то проходит. Гегемония тоже является преходящей исторической (р"а"зой. В конечном счете, пусть даже не очень скоро, американское глобальное доминирование пойдет на убыль. Поэтому для американцев было бы своевременным попытаться представить, какое наследие оставит эта гегемония.
Реальный выбор состоит в том, как Америка должна осуществлять свою гегемонию, с кем она этой гегемонией может делиться и какова должна быть конечная цель, на которую она должна быть направлена. Какова главная цель беспрецедентной американской глобальной мощи? Ответ на этот вопрос определит, будет ли американское лидерство опираться на международный консенсус или же в основе американского верховенства будет самоуверенное доминирование, основанное на мощи Америки. Всеобщее согласие усилит главенствующую роль Америки в мировых делах, а легитимность этой роли укрепит ее статус как единственной мировой сверхдержавы; доминирование потребует от Америки больших затрат для укрепления ее мощи, хотя она по-прежнему будет обладать уникальным превосходством. Другими словами, в первом случае Америка будет сверх-державой-плюс, а во втором - сверхдержавой-минус.
Само собой разумеется, что первой и главной целью национальной мощи Америки является обеспечение ее собственной безопасности. В условиях, когда обстановка в мире становится все более неопределенной в плане обеспечения безопасности, особенно с учетом возрастающей способности не только
268
269
государств, но и подпольных организаций наносить удары, приводящие к многочисленным жертвам, обеспечение безопасности американского народа должно быть главной целью глобальной политики США. Однако в наш век безопасность одной отдельно взятой страны является химерой. Стремление к безопасности должно включать усилия, направленные на мобилизацию глобальной поддержки этих усилий. В противном случае международное недовольство и зависть по поводу верховенства Америки могут стать угрозой ее безопасности.
В каком-то смысле эта зловещая тенденция уже пробивает себе дорогу. Америка с триумфом вышла из «холодной войны», стала подлинной сверхдержавой-плюс. Спустя десятилетие она рискует стать сверхдержавой-минус. За два года, истекшие после 11 сентября 2001 г., первоначальная глобальная солидарность с Америкой все больше превращается в изоляцию Америки и глобальные симпатии уступают место широко распространяющимся подозрениям в отношении подлинных мотивов использования ею своей мощи.
В этом плане особенно показательно, что увенчавшееся военным успехом, но вызвавшее противоречивую международную реакцию вторжение в Ирак привело к возникновению ставящего в тупик парадокса: военный авторитет Америки никогда не был так высок, а ее политический авторитет так низок. Все признают, что Соединенные Штаты являются единственной державой, способной организовать и победоносно завершить военную операцию в любой части мира. Однако оправдание войны в Ираке - категорические утверждения президента и его высших советников, что Ирак обладает оружием массового поражения, - оказалось не соответствующим действительности. Это нанесло ущерб престижу США в мире не только среди антиамерикански настроенных левых, но и среди правых. Поскольку международная легитимность в значительной степени основывается на доверии, ущерб, нанесенный глобальному авторитету США, нельзя рассматривать как незначительный.
В этой связи представляется особенно важным, как Америка определяет для себя и для всего мира главную цель своей гегемонии. Это определение должно отражать главный стратегический вызов, стоящий перед Америкой, на борьбу с которым она хочет мобилизовать мир. От того, насколько ясно и морально оправданно она это сделает, какое при этом будет проявлено понимание нужд и чаяний других, в значительной степени будут зависеть масштабы и границы эффективного использования американской мощи. Короче говоря, это определит,
270
будет ли Америка сверхдержавой-плюс или сверхдержавой-минус.
После 11 сентября большинству в мире представляется, что основной акцент во внутренней и внешней политике США сделан на «глобальной борьбе с терроризмом». Основной заботой администрации Буша было стремление приковать внимание общественности к этому явлению. С терроризмом, который был обозначен нечеткими контурами, осужден преимущественно в теологических и моралистических терминах, лишен связи с какими-либо нерешенными региональными проблемами, но в целом привязан к исламу, следует бороться с помощью создаваемых для выполнения определенных задач коалиций единомышленников-партнеров, разделяющих (или делающих вид, что разделяют) схожую озабоченность по поводу терроризма как главного вызова нашего времени. Таким образом, искоренение этого зла выглядит как самая неотложная задача, успешное решение которой будет способствовать укреплению глобальной безопасности.
Сосредоточение усилий на терроризме политически привлекательно в краткосрочной перспективе. Главное достоинство такого подхода заключается в простоте. Демонизируя неизвестного врага и спекулируя на смутных страхах, можно получить поддержку в обществе. Но как долгосрочная стратегия такой подход малоперспективен, он может вызвать международные разногласия и пробудить в других нетерпимость («кто не с нами - тот против нас»), всколыхнуть ура-патриотические эмоции и послужить отправной точкой для произвольного определения Америкой других государств как «находящихся вне закона»1. Это чревато тем, что Америку станут воспринимать за рубежом как целиком поглощенную своими собственными интересами, а антиамерикански настроенные идеологи получат основание заклеймить Америку как самозваного стража порядка.
Из определения терроризма как главной угрозы безопасности Америки вытекают три важных стратегических вывода, вызывающие серьезное беспокойство за рубежом: «кто не с нами — тот против нас»; упреждающий военный удар так же оправдан, как и предотвращение; долгосрочные союзы могут быть заменены коалициями ad hoc, создаваемыми для выполнения определенных задач. Первый представляет опасность в плане поляризации, второй создает ситуацию стратегической непредсказуемости, а третий вызывает политическую нестабильность. В совокупности они лишь усиливают представление об Америке как о сверхдержаве, склонной к произвольным действиям.
271
Один опытный европейский наблюдатель, сравнивая современную Америку с античным Римом, сделал глубокое замечание: «Мировые державы, не имеющие себе равных, составляют самостоятельный класс. Они никого не считают себе равными и очень легко зачисляют своих сторонников в число друзей -amicuspopuli Romani*. У них уже больше нет врагов, есть только бунтовщики, террористы и государства-изгои. Они уже не воюют, а только карают. Они искренне возмущаются, когда вас-салы отказываются вести себя так, как это положено вассалам»2. (К этому хочется добавить: они не вторгаются в чужие страны, они их только освобождают.) Эти слова написаны автором до 11 сентября, но они удивительно точно выразили позицию некоторых американских политиков, с которой те отстаивали в ходе обсуждения в ООН в 2003 году решения о войне против Ирака.
Альтернативным подходом к определению главного стратегического вызова могла бы стать ориентация в более широком плане на глобальные беспорядки и их некоторые региональные и социальные проявления, среди которых терроризм является действительно угрожающим симптомом. Такой подход позволил бы США создать прочный и расширяющийся альянс близких по духу демократий и повести его на последовательную борьбу за ликвидацию условий, вызывающих эти беспорядки. В этом плане привлекательность успеха американской демократии и ее влияние на окружающий мир через более гуманное определение глобализации будут подкреплять эффективность и легитимность американской мощи и усиливать возможности преодоления - вместе с другими - причин и последствий глобальных беспорядков.
Сегодня эти беспорядки проявляются в различных формах. Они обостряются и углубляются массовой нищетой и социальной несправедливостью, хотя это и не является единственной причиной такого процесса. В некоторых регионах определенную роль играет национальное угнетение, в других - межплеменная рознь, в третьих - религиозный фундаментализм. Они проявляются вспышками насилия и брожением по всему юго-восточному поясу Евразии, Ближнего Востока, большей части Африки и некоторых регионов Латинской Америки. Они вызывают ненависть и зависть к господствующим и процветающим и в дальнейшем, видимо, будут становиться все более смертоносными, особенно с распространением оружия
Amicus populi Romani (лат.) - друг народа Рима. - Прим. пер.
272
массового поражения. Некоторые проявления этого насилия еще более неразборчивы в выборе жертв, чем терроризм: каждый год гибнут десятки тысяч людей, сотни тысяч получают увечья, а миллионы людей страдают от последствий обычных военных действий.
Признание глобальных беспорядков в качестве основного вызова нашего времени требует понимания сложных проблем. Но в этом как раз и заключается главная слабость американской политической среды. Этот процесс трудно свести к хлестким лозунгам, и, в отличие от терроризма, его нельзя использовать на интуитивном уровне для мобилизации американского общества. Его гораздо труднее персонализировать при отсутствии какой-то демонической фигуры, вроде Усамы бен Ладена. Его так же трудно использовать в целях самовозвышения, как эпическую конфронтацию между добром и злом по типу титанической борьбы с нацизмом и коммунизмом. Но оставлять в стороне глобальные беспорядки - значит игнорировать главную реальность нашего времени: массовое глобальное политическое пробуждение человечества и углубляющееся понимание им невыносимого неравенства условий жизни людей.
Ключевая проблема будущего заключается в том, смогут ли ненавидящие Америку демагоги использовать это пробуждение или это приведет к осознанию мировым сообществом общности своих интересов, отождествляемой с глобальной ролью Америки. Следует признать, что, как и в случае более узкой проблемы борьбы с терроризмом, успешный ответ на глобальные беспорядки будет в большой степени зависеть от американской мощи как основной предпосылки глобальной стабильности. Вместе с тем это потребует долгосрочных обязательств, вытекающих из чувства моральной справедливости, а также из национальных интересов США, направленных на постепенную трансформацию подавляющей американской мощи в некую добровольно принимаемую гегемонию, в которой лидерство осуществляется через общие убеждения совместно с долгосрочными союзниками, а не просто за счет доминирования.
Общие интересы всего мирового сообщества не следует путать с мировым правительством. На данном историческом этапе идея мирового правительства лишена практического смысла. В мире, где отсутствует даже минимальное согласие, необходимое для общего правительства, Америка, безусловно, не может поступиться своим суверенитетом в пользу какой-то наднациональной власти, и она не должна этого делать. Сегодня единственным возможным (в самом приблизительном смысле
273
этого понятия) «мировым правительством» может быть только американская глобальная диктатура, но это будет очень нестабильная и в конечном счете порочная затея, которая сама себя погубит. Мировое правительство может либо остаться прекраснодушной мечтой, либо стать кошмаром, но еще на протяжении жизни нескольких поколений оно не станет серьезным проектом.
С другой стороны, общность интересов мирового сообщества не только желательна, но она уже пробивает себе дорогу. Отчасти это результат спонтанного процесса, присущего динамике глобализации, отчасти следствие целенаправленных усилий, в первую очередь со стороны Соединенных Штатов и Евросоюза, по созданию целостной и всеобъемлющей системы международного сотрудничества3. Двусторонние и многосторонние соглашения о свободной торговле, региональные поли-тические форумы и формальные союзы - все это способствует созданию системы взаимозависимых отношений, на данном этапе в большей степени на региональном уровне, но с тенденцией к расширению глобального сотрудничества. В совокупности все это составляет естественный процесс эволюции межгосударственных отношений в направлении создания международной неофициальной системы управления.
Этот процесс надо поощрять, расширять и институциали-зировать и тем самым укреплять представление об общей судьбе человечества. Общие интересы предполагают баланс выгод и ответственности, означают передачу полномочий, а не диктат. Америка обладает уникальной возможностью возглавить этот процесс, поскольку она одновременно могущественна и демократична по системе правления. Поскольку эгоистическая гегемония неизбежно порождает противодействие, а демократия -подражание, элементарный здравый смысл подсказывает, что Америка должна ответить на это призвание.
Таким образом, в практическом плане сохранение позиций Америки связано с характером ее глобального лидерства. Лидерство предполагает определение лидером того направления, которое позволяет мобилизовать других. Власть ради самой власти, доминирование ради увековечения этого доминирования не могут привести к устойчивому успеху. Доминирование само по себе ведет в тупик. В конечном счете оно мобилизует оппозицию, в то время как его высокомерие порождает само-обман и историческую слепоту. Как отмечалось в предыдущих главах, перспективой человечества в ближайшие два десятилетия станет либо устойчивое движение к сообществу взаимных
274
интересов или ускоряющееся падение в пучину глобального хаоса. Принятие другими американского лидерства является непременным условием избежания хаоса.
В практическом плане мудрое лидерство в мировых делах требует прежде всего рациональной и взвешенной политики самообороны, способной нейтрализовать наиболее вероятные и опасные угрозы американскому обществу, не вызывая параноидального чувства национальной беззащитности. Во-вторых, необходимы продолжительные и последовательные усилия по умиротворению наиболее острых очагов насилия в мире, которые являются источниками эмоциональной вражды, разжигающей насилие. В-третьих, потребуется длительная работа по вовлечению наиболее жизнеспособных и дружественных регионов мира в создание общей системы мер локализации и, там где возможно, ликвидации источников наибольшей опасности. В-четвертых, необходимо признать глобализацию не просто как возможность для расширения торговли и увеличения прибыли, но и как явление, имеющее более глубокое моральное измерение. И в-пятых, нужно воспитывать внутреннюю политическую культуру, которая даст четкое представление о многоплановой ответственности, которой сопровождается глобальная взаимозависимость.
Необходимое глобальное лидерство может быть выработано только в результате сознательных, стратегически осмысленных и требующих больших интеллектуальных затрат усилий со стороны того, кого американский народ изберет своим президентом. Президент должен не просто будоражить американский народ, он должен просвещать его. Политического просвещения и большей демократии нельзя добиться одними лозунгами, разжиганием страхов или самодовольства. Любой политик испытывает подобное искушение, и следование этому курсу приносит свои политические выгоды. Но беспрерывные разговоры о терроризме искажают представление общества о мире. Они создают риск защитной самоизоляции, мешают обществу получить реалистическое представление о сложности мира и усугубляют раздробленность стратегической ориентации нации. В долгосрочном плане Америка сможет осуществлять стратегическое лидерство только при наличии более глубокого понимания обществом взаимной зависимости между национальной безопасностью США и глобальной безопасностью, так же как и бремени, которое налагают глобальное верховенство и связанная с этим необходимость создания стойких демократических альянсов, направленных на преодоление глобальных беспорядков.
275
Стоящий перед Америкой великий стратегический выбор дает основание для нескольких важных выводов. Самым главным является признание критической важности взаимовыгодного и постоянно укрепляющегося американо-европейского глобального партнерства. Взаимовыгодный, хотя все еще асимметричный, Атлантический союз, способный действовать в глобальном масштабе, несомненно, отвечает интересам обеих сторон. С таким союзом Америка становится сверхдержавой-плюс, а Европа может последовательно объединяться. Америка без Европы все еще будет обладать подавляющим преимуще-ством, но она не будет глобально всемогущей, в то время как Европа без Америки будет оставаться богатой, но бессильной. Некоторые европейские страны и лидеры могут поддаться искушению сплотиться на антиамериканской или, скорее, на антиатлантической основе, но от этого в конечном счете проиграют и Америка, и Европа. В качестве сверхдержавы-минус Америка будет вынуждена пойти на гораздо большие затраты для осуществления своего глобального лидерства, а шансы на объединение Европы значительно уменьшатся, поскольку анти-атлантическая платформа не сможет привлечь на свою сторону большинство стран Евросоюза и тех, кто хотел бы вступить в этот союз.
Только совместная работа по обеим сторонам Атлантики даст возможность выработать подлинно глобальный подход, который позволит существенно улучшить обстановку в мире. Для достижения этого Европа должна выйти из своего нынешнего состояния спячки, понять, что ее безопасность в гораздо большей степени зависит от обстановки в мире, чем безопасность Америки, и сделать из этого неизбежные практические выводы. Без Америки она никогда не будет чувствовать себя в безопасности, она не сможет объединиться вопреки Америке, она даже не сможет сколько-нибудь существенно влиять на Америку, если не будет готова действовать вместе с Америкой. Еще достаточно продолжительное время «автономная» военно-политическая роль Европы за пределами Европейского континента, о которой так много говорят в последнее время, будет оставаться весьма ограниченной, потому что лозунги Европы на этот счет намного опережают ее готовность платить за эту роль.
В то же время Америка должна удержаться от искушения разделить своего самого важного стратегического партнера. Нет Европы «старой» или «новой». Это тоже только лозунг без какою-либо географического или исторического содержания.
276
Более того, постепенное объединение Европы никак не угрожает Америке, наоборот, это может принести ей только пользу, поскольку увеличивает вес Атлантического сообщества. Политика divide et impera*, даже если она представляется привлекательной в тактическом плане для сведения счетов, в итоге окажется близорукой и приводящей к противоположным результатам.
Надо также учитывать, что в реальности Атлантический союз не может быть строго паритетным - 50 на 50 - партнерством. Сама идея такого тщательно выверенного равенства является политическим мифом. Даже в бизнесе, где акции могут быть строго поделены в соотношении 50 на 50, такая схема не работает. Более молодая в демографическом отношении, более энергичная и политически единая Америка не может быть полностью состыкована в политическом и военном плане с более разнообразной по своему составу Европой, состоящей из государств солидного возраста, которые объединяются, но еще далеко не едины. Тем не менее каждая сторона Атлантики имеет то, в чем нуждается другая. Америка еще какое-то время оста-нется^высшим гарантом—глобальной безопасности, даже если Европа постепенно будет наращивать свой пока незначительный военный потенциал. Европа может дополнить американскую военную мощь, в то время как объединенные экономические ресурсы США и Евросоюза делают Атлантическое сообщество глобально всемогущим.
Таким образом, единственным вариантом является не европейский партнер в той же весовой категории и тем более не противовес, а европейский партнер, обладающий реальным весом в процессе выработки и реализации общей глобальной политики. Оказание этого критически важного влияния, даже если это не связано со строго паритетным участием в процессе принятия решений, требует от обеих сторон готовности действовать вместе, когда в этом появляется необходимость. Это также означает, что когда возникает потребность в таких действиях, то сторона, обладающая большими возможностями для действий или в большей степени заинтересованная в конечном результате, должна иметь решающее слово. Американское верховенство не должно пониматься как предполагающее автоматическое подчинение Европы, и партнерство не следует понимать как полный паралич при отсутствии первоначального согласия. Обе стороны должны развивать дух взаимных
* Divide et impera (лат.) - разделяй и властвуй. - Прим. пер.
277
уступок, вырабатывать общие стратегические перспективы, создавать новые атлантические механизмы для устойчивого глобального политического планирования4.
Экономическое объединение Европы будет опережать ее политическое объединение, но уже сейчас можно рассмотреть некоторые меры, направленные на реструктуризацию процесса принятия решений в НАТО, для того чтобы учесть складывающийся политический облик Евросоюза. По мере того как отдельные элементы структур Евросоюза будут становиться частью ткани европейского общества, начнет формироваться и общая политическая ориентация Европы. Учитывая, что подавляющее большинство стран - членов НАТО также входит в Евросоюз, процедуры альянса должны отражать тот факт, что он во все меньшей степени становится объединением 26 государств-наций (одни из них сильнее, другие слабее), а в большей степени - североамерикано-европейской структурой. Игнорирование этого обстоятельства будет лишь играть на руку тем, кто выступает за создание самостоятельной и дублирующей европейской военной структуры.
Представляется вполне своевременным созыв трансатлантической конференции для обсуждения перспектив этой нарождающейся реальности. Она должна рассмотреть не только долгосрочную стратегическую программу действий для обновленного и, возможно, реструктуризированного альянса, но также и более широкие последствия того факта, что Америка вместе с Европой становятся действительно всемогущими. Из этого вытекает обязательство Европы более предметно участвовать в обеспечении глобальной безопасности. Горизонты европейской безопасности больше не могут ограничиваться границами континента и его периферией. НАТО уже присутствует в Афганистане, а также косвенно в Ираке, а вскоре, возможно, будет присутствовать и на израильско-палестинской границе. В конечном счете стратегические интересы НАТО будут охватывать всю Евразию.
Прочный трансатлантический альянс США и Евросоюза, основанный на общем видении глобальных перспектив, должен опираться на такое же общее стратегическое понимание характера нашей эпохи, главной угрозы миру, роли и миссии Запада в целом. Это требует серьезного и глубокого диалога, а не взаимных упреков, часто связанных с надуманными представлениями о том, что Америка и Европа дрейфуют в диаметрально противоположных направлениях. Истина заключается в том, что Запад в целом может дать миру очень много, но
278
осуществить это можно лишь в том случае, если у него будет единое представление об этом. Сегодня Запад не испытывает недостатка в военной мощи (у Америки она в избытке) или в финансовых ресурсах (в этом Европа может сравниться с Америкой). Дело, скорее, в способности выйти за пределы узкого круга собственных забот и интересов. В момент, когда человечество стоит перед лицом беспрецедентных вызовов с точки зрения безопасности и благосостояния, лидеры Запада в интеллектуальном плане нередко оказываются бесплодными. Осознанная стратегическая дискуссия может пробудить необходимый дух политического новаторства.
Во всяком случае, если такой генеральный пересмотр стратегических концепций окажется неосуществимым, трансатлантический альянс должен сосредоточиться на конкретных проблемах. В Европе это касается устойчивых и взаимодополняющих процессов расширения Евросоюза и НАТО. Это расширение сейчас вступает в свою третью фазу. Первая - варшавская фаза - была связана с непосредственными геостратегическими последствиями «холодной войны» и предусматривала быстрое принятие в НАТО ПольНги, Чехии и Венгрии; вторая - вильнюсская фаза - была связана с почти одновременным и географически совпадающим решением о расширении НАТО и Евросоюза за счет, соответственно, семи и десяти новых государств; следующий (киевский?) раунд может быть обращен дальше на восток, на Украину и, возможно, на Кавказ, а вероятно даже, в конечном счете и на принятие в НАТО России.
За пределами собственно Европы большой интерес для Америки представляет регион Ближнего Востока, который также беспокоит Европу. План «дорожная карта» для палестино-израильского мирного урегулирования, во многом зависящий от настойчивых и совместных усилий Америки и Европы, не отделим от «дорожной карты» возрождения Ирака как стабильного, независимого, идущего по пути демократизации государства. Без того и другого мир в регионе невозможен. Совместные действия США и Евросоюза будут также способствовать более эффективному проведению курса на избежание лобового столкновения между Западом и исламом, в поощрении позитивных тенденций в мусульманском мире, которые в конечном счете ведут к его включению в современный и демократический мир.
Однако согласованное движение к достижению этой общей цели требует глубокого понимания различных течений внутри ислама, и в этом у Европы есть определенное преимущество
279
перед Америкой. Кроме того, забота Америки о безопасности Израиля уравновешивается симпатиями европейцев к бедственному положению палестинцев. Без полного учета той и другой озабоченности мирное разрешение израильско-палестинского конфликта невозможно5. Мирный исход этого конфликта, в свою очередь, будет способствовать необходимому и давно назревшему преобразованию соседних арабских обществ, снижению антиамериканской враждебности. Нежелание нескольких американских администраций попытаться решить эту проблему явилось одним из факторов, способствовавших росту экстре-мизма в этом регионе.
Америке также предстоит сыграть уникальную роль в развитии демократии в арабском мире. На протяжении более двух веков Америка была колыбелью свободы, центром притяжения тех, кто хотел жить в условиях свободы. Она также была источником вдохновения для тех, кто стремился сделать свою собственную страну такой же свободной, как Америка. В период «холодной войны» только Америка четко провозгласила через радио «Свободная Европа», что она отказывается признать как окончательное подчинение Центральной Европы контролю из Москвы. Именно Америка при президенте Картере выступила в защиту прав человека и тем самым идеологически поставила Советский Союз в положение обороняющегося. Америка, таким образом, не стремилась навязать другим свою политическую культуру, она пропагандировала общие чаяния.
Об этом важно вспомнить именно теперь, когда доминирующая в глобальном масштабе Америка заявляет о своей решимости демократизировать мусульманские страны. Цель это благородная и практичная в том смысле, что распространение демократии способствует укреплению мира. При этом, однако, важно не забывать главного урока истории: любое справедливое дело в руках фанатиков превращается в свою противоположность. Так случилось с религией в Средние века, когда религиозное рвение превратило проникнутую состраданием и кротостью религию в кошмар инквизиции. То же самое случилось в более близкие нам времена, когда олицетворением «свободы, равенства и братства» Французской революции стала гильотина. Ушедший век принес человечеству неслыханные страдания, когда идеалы социализма выродились в бесчеловечный ленинизм-сталинизм.
Продвижение демократии, если этим заниматься с фанатичным рвением, игнорируя исторические и культурные традиции ислама, также может привести к отрицанию самой
280
демократии. Ссылка на то, что после Второй мировой войны Америка успешно установила демократический режим в Германии и Японии, не учитывает исторически важных фактов. Можно назвать только два из них: в 2003 году в Берлине торжественно отметили столетие победы германской Социалистической партии на муниципальных выборах, не где-нибудь, а в столице имперской Германии. Американские реформы в Японии получили общественное признание, потому что их открыто поддержал император Японии. В обоих случаях социальная база позволила Соединенным Штатам после Второй мировой войны ввести там демократическое устройство.
Некоторые предпосылки в этом же плане, хотя и более ограниченные, есть и на Ближнем Востоке, но их реализация потребует исторического терпения и такта. Опыт нескольких исламских стран, расположенных на периферии Запада - особенно Турции, а также Марокко и (несмотря на фундаменталистский привкус) Ирана - наводит на мысль, что, когда демократизация является результатом органичного развития, а не догматического навязывания со стороны чуждой силы, исламское общество постепенно осваивает и принимает политическую культуру демократии.
Учитывая возросшую роль Америки в политической жизни арабского Ближнего Востока после оккупации Ирака, важно, чтобы творцы американской внешней политики не пошли на поводу у доктринерски настроенных и нетерпеливых сторонников навязываемой извне демократизации, можно сказать, «демократизации сверху». Злоупотребление лозунгами на этот счет во многих случаях может отражать неуважение традиций ислама. У других это может быть просто тактическим приемом, который используется в надежде, что акцент на демократизации позволит снизить политическое давление на арабов и израильтян и даст им возможность уйти от компромисса, необходимого для мирного урегулирования. Каковы бы ни были эти мотивы, остается фактом, что подлинная и жизнеспособная демократия успешнее развивается в условиях, которые приводят к постепенным спонтанным переменам, без спешки и принуждения. Первый из названных подходов может реально изменить политическую культуру, а второй может лишь навязать некую политическую корректность, которая по своей природе будет недолговечной.
Стратегический диапазон Атлантической повестки простирается в восточном направлении за пределы Ближнего Востока. Новые Мировые Балканы - дуга кризиса от Персидского залива
281
до Малаккского пролива - станет менее взрывоопасной, если ресурсы трех наиболее процветающих регионов мира - политически энергичной Америки, экономически объединяющейся Европы и коммерчески динамичной Восточной Азии - будут согласованно использованы для совместного противодействия угрозам безопасности, которые создаются волнениями в этом обширном регионе. Эта угроза усугубляется наличием ядерного оружия у двух враждующих соседних государств - Индии и Пакистана, в каждом из которых существует и серьезная внутренняя напряженность. Америка и Европа должны вместе добиваться от Японии и особенно от Китая их более тесного участия в совместных усилиях по сдерживанию тенденций распада. Учитывая, что оба эти государства уже в большой степени зависят от поступления энергоносителей из Персидского залива и Центральной Азии - и эта зависимость постоянно растет, -они не могут стоять в стороне от общих проблем, существующих в этом подверженном насилию регионе, который для одной Америки может стать зыбучими песками.
Америка уже существенно расширила свои военные обязательства в Европе. В военном отношении она постоянно присутствует в Афганистане и некоторых новых независимых государствах Центральной Азии. Принимая во внимание расширяющуюся коммерческую активность Китая в Центральной Азии, зоне, которая до последнего времени находилась под исключительным влиянием России, необходимость более широкого международного сотрудничества для противодействия местным дестабилизирующим тенденциям становится все более актуальной. Надо добиваться от Японии и Китая конкретного участия в политической и социальной стабилизации этого региона.
Глобальная стабильность также будет зависеть от того, как динамика соотношения сил на Дальнем Востоке будет влиять на взаимоотношения Америки, Японии и Китая. Соединенные Штаты должны позаботиться о том, чтобы трансформировать складывающееся равновесие между США, Японией и Китаем в структурированные отношения безопасности. Геополитически Азия чем-то напоминает Европу до Первой мировой войны. Америке удалось стабилизировать Европу, но перед ней маячит перспектива потенциального структурного кризиса в Азии, где все еще соперничают несколько крупных держав, хотя этот процесс сдерживается стратегическим присутствием США на периферии этого региона. В основе такого присутствия лежат американо-японские отношения, но рост регионального влияния
282
Китая и непредсказуемость Северной Кореи требуют более активной политики США по развитию системы как минимум трехсторонних отношений безопасности. Как уже отмечалось, такое трехстороннее равновесие будет устойчивым, оно потребует более активного участия в международных делах Японии и постепенно будет играть более значительную роль в военном плане.
Создание этого равновесия может, в свою очередь, потребовать создания трансъевразийской многосторонней структуры безопасности для реагирования на это новое измерение глобальной безопасности. Если не удастся хотя бы де-факто вовлечь Китай и Японию в общую структуру обеспечения безопасности, это в конечном счете может вызвать опасный тектонический сдвиг, возможно, включающий одностороннюю ремилитаризацию Японии, уже обладающей потенциалом для того, чтобы в очень короткий срок стать ядерной державой. Это еще больше усугубит угрозу стремления Северной Кореи к созданию собственного ядерного арсенала. Необходимость коллективной реакции на действия Северной Кореи лишь подчеркивает общий принцип: только поддерживаемая союзниками и партнерами американская гегемония может эффективно противодействовать все более интенсивному распространению оружия массового поражения, идет ли речь об отдельных государствах или об экстремистских организациях.
Америка должна решать эти дилеммы в контексте исторического по своему значению взаимодействия между американской глобальной мощью и глобальной взаимозависимостью в век мгновенной связи. Главной дилеммой Америки будет нахождение правильного баланса между существующей односторонней гегемонией и складывающимся мировым сообществом, с одной стороны, и демократическими ценностями и обя-занностями, вытекающими из глобальной мощи, - с другой. Глобализация, за которую выступает Америка, может помочь смягчить глобальные беспорядки - при условии, что она не ухудшит, а улучшит положение беднейших стран и будет руководствоваться не только собственными экономическими, но и гуманитарными интересами. Позиция США в отношении многосторонних обязательств, особенно тех, которые не совпа-дают с более узкими и односторонними американскими целями, является показателем ее готовности к глобализации, действительно способствующей развитию равноправной взаимозависимости, в отличие от неравной зависимости6. Позиция США в отношении многосторонних обязательств в последние годы
283
создала широко распространенное впечатление, что создание равных условий для всех членов мирового сообщества не относится к числу приоритетов Америки.
Америка должна более тонко чувствовать риск того, что ее отождествление с несправедливой моделью глобализации может вызвать мировую реакцию, ведущую к появлению нового антиамериканского кредо. В наш век глобального политического пробуждения социальных страстей и фанатичной ненависти безопасность зависит не только от военной мощи. В долгосрочном плане непосредственное влияние на нее будет оказывать и то, как Америка определит и будет проводить в жизнь политику глобализации.
Аналогичным образом Америке следует более вдумчиво относиться к неожиданным политическим последствиям своего уникального культурного воздействия на мир. Глобальная привлекательность американской мощи порождает непредвиденный эффект в виде завышенных ожиданий со стороны жителей различных стран. Они предъявляют к Америке более высокие требования, чем к другим странам, в том числе нередко своим собственным. На самом деле антиамериканизм несет в себе немало признаков разочарования. В результате те, кто разочаровался в Америке, именно в силу слишком больших ожиданий особенно возмущаются тем, что она недостаточно делает для исправления невыносимых условий, в которых они находятся. В итоге культурная привлекательность Америки оборачивается политической дестабилизацией, в то время как Америка стремится укреплять политическую стабильность, исходя из своих долгосрочных стратегических интересов. Таким образом, Америка может получить политические дивиденды от вызванной ею мировой культурной революции только в том случае, если она сделает ставку на действительно общие глобальные интересы.
Поскольку другим критически важным источником глобального образа Америки является магнетическая привлекательность ее демократической системы, американцы должны столь же бережно соблюдать хрупкий баланс между соблюдением гражданских прав и требований национальной безопасности. Это сделать легче, когда войны идут далеко и их издержки социально приемлемы. Но острая реакция общества на преступление 11 сентября, которую, возможно, намеренно подогревали по политическим причинам, может привести к серьезному пересмотру этого баланса. Менталитет осажденной крепости способен отравить любую демократию. То, что сделала
284
с Израилем вражда в окружающем его регионе, с Америкой может сделать страх, подогреваемый существующей в мире враждебностью.
Отсюда следует, что внутренняя безопасность Америки должна обеспечиваться таким способом, который одновременно укреплял бы ее суверенную мощь и глобальную легитимность этой мощи. Стоит еще раз повторить то, о чем уже говорилось ранее. В настоящее время в Америке развернулась третья в ее истории с момента обретения ею независимости большая дискуссия относительно требований ее национальной обороны. По понятным причинам в центре этой дискуссии стоит вопрос о выживании общества в новой обстановке развития и распространения оружия массового поражения, нарастающих глобальных волнений и усиливающегося страха перед терроризмом.
Америка оказалась в новых исторических условиях, которые характеризуются весьма тонким взаимодействием между ее внутренней безопасностью и общей обстановкой в мире. Принимая во внимание ее роль в обеспечении глобальной безопасности и ее исключительную глобальную вездесущность, Америка вправе требовать для себя большей безопасности, чем другие страны. Ей нужна сила, которую можно с решимостью применять в глобальном масштабе. Она должна укреплять свою разведку (а не тратить огромные ресурсы на содержание бюрократического аппарата внутренней безопасности) так, чтобы можно было упреждать угрозы Америке. Она должна сохранять всеобъемлющее технологическое преимущество в отношении всех своих соперников в стратегических и обычных вооруженных силах. Но она также должна определять свою безопасность в таких категориях, которые отвечали бы интересам других. Эта многоплановая задача может решаться более успешно, если мир поймет, что траектория большой американской стратегии ведет в направлении глобального сообщества взаимных интересов.
Крепость на вершине холма может стоять в одиночестве, бросая тень на все, что находится ниже. В таком качестве Америка может быть только объектом глобальной ненависти. В отличие от этого, город на вершине холма может освещать мир надеждой на прогресс человечества, но только в такой среде, где прогресс одновременно является точкой сосредоточения общих надежд и реальностью, достижимой всеми. «Не может укрыться город, стоящий на верху горы... Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела....»7. Так пусть Америка светит.
285
1 Дополнительные сложности вызывает официальное определение терроризма, которым руководствуются Соединенные Штаты. Подчеркивая, что терроризм представляет собой насильственные действия, направленные против невинного гражданского населения со стороны стоящих вне закона частных группировок и предпринимаемые для достижения политических целей, оно снимает ответственность за государственный терроризм, примером которого являются массированные российские бомбардировки в Чечне и «зачистки», призванные запугать чеченское население, а также другие государства, которые в целях борьбы с терроризмом произвольно используют силу против гражданского населения.
2 Bender P. America: The New Roman Empire? // Orbis. - Winter 2003. - P. 155.
3 Масштабы вовлеченности Америки в этот процесс не очень хорошо известны американской общественности. За первые 150 лет своего существования, с 1789 по 1939 год, США заключили 799 формальных договоров и 1182 соглашения по линии исполнительной власти. В промежутке между 1939 и 1999 годами, то есть только за последние 60 лет, США заключили 951 договор и 14 555 соглашений на уровне исполнительной власти. См.: Treaties and Other International Agreements: The Role of the United States Senate // Congressional Research Service. - 2001. - Jan. - S. Prt. 106-71.
4 Многие европейцы относятся к этому вполне реалистически. Например, очень сильную аргументацию в пользу возрождения атлантического альянса сделал Лоран Коэн-Таньюи: Les Sentinelles de la Liberte: L'Europe et L'Amerique a seuil de XXI siecle. - Paris: Jacob, 2003.
5 Когда данная книга уже была в типографии, отсутствие глобальной поддержки усиливающегося произраильского акцента в политике США было наглядно продемонстрировано «сухим счетом» при голосовании 19 сентября 2003 г. резолюции Генеральной Ассамблеи ООН «О незаконной деятельности Израиля на оккупированной палестинской территории». Поддержали резолюцию 153 делегата, «против» проголосовали 4 и 15 воздержались. Четверо голосовавших «против» были: Соединенные Штаты, Израиль, Микронезия и Маршалловы Острова. Все ближайшие союзники США в Европе (в том числе Великобритания) и в Азии голосовали за эту резолюцию. Среди них были Индия, Россия, Бразилия и многие другие.
6 Некоторые возражения США против отдельных международных соглашений могут быть обоснованы, но список соглашений, отвергнутых США за последние годы, символичен и вызывает тревогу: Киотский протокол о контроле климата, Соглашение о Международном уголовном суде, Конвенция о правах ребенка (возражения США поддержало только Сомали), проект протокола о создании механизма по контролю за соблюдением запрета биологического оружия, договор о ПРО, договор о запрете мин и т.п.
Евангелие от Матфея. — Гл. 5. — стих 14—16.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com