Перечень учебников

Учебники онлайн

3. Война и природа человека.

Вся история человечества свидетельствует о том, что война — это неотъемлемая, врожденная составляющая человеческого существования, точно так же как тяга к игре, пению, снятию стресса, потребность в сатурналиях, вальпургиевых ночах, маскарадах и т.д. Здесь апологию войны необходимо решительно отделить от признания самой реальности этого феномена. Вся жизнь человека построена на антиномиях. Это — жизнь и смерть, добро и зло, свобода и рабство и многое другое. Некоторые из антиномий неразрешимы. Возможно, к этой категории относится и антиномия между войной и миром. История человечества — это прежде всего история войн. Упрощая вопрос, можно было бы сказать, что животные потому не имеют истории, что они не вели друг с другом войны. Как утверждал Г.В.Ф. Гегель, животное не знает войны, оно знает лишь борьбу, вызванную потребностями в пище, самке, территории для охоты и т.д. Удовлетворив свою потребность, оно довольствуется обретенным и не меняет порядок вещей в природе. Не таков человек. Чтобы выйти из животного состояния, он должен выйти за пределы природы, из мира потребностей и стремиться к благам, которые природа не может предоставить и которые находятся вне пределов чисто биологических устремлений. Человек не только стремится удовлетворить свои чисто биологические потребности, но и жаждет признания себя со стороны другого и, более того, подчинения этого другого. Таким образом, война имеет своей целью не только физическое выживание, но и навязывание собственных ценностей другому. Подвергаясь риску потерять собственную жизнь, человек, который не связан с ней на манер животного, озабоченного сохранением своего существования, утверждает свою самость. При таком положении вещей борьба с другим человеком как бы гуманизируется, т.е. приобретает человеческое измерение. Отношение к другому человеку — это отношение не только любви, но и конкуренции.
Человек воевал в глубокой древности, он продолжает воевать в наши дни и, по-видимому, станет воевать также в будущем. Менялись представления о типах и характере войн и армий, системах обороны, силовых методах, соответствующих изменяющимся реальностям, но во все времена человеческие сообщества в различных формах и ипостасях отнюдь не считали мир высшим благом. Большую часть истории человечества почти все попытки создания сколько-нибудь крупных держав и империй были связаны с экспансией, завоеванием, вмешательством, оккупацией чужих территорий. Во многом сама история человечества предстает как беспрерывная череда войн племен, народов, наций, империй, кланов, партий и т.д. друг с другом. Одни стремились подчинить себе чужие страны и народы, другие жаждали воинской славы, третьи считали, что лучше умереть стоя, чем жить, оставаясь на коленях. Во всяком случае, оправдания войнам всегда находили самые убедительные, поскольку человек, если судить по его деяниям, подсознательно руководствовался мефистофелевской максимой — нет в мире вещи, стоящей пощады. Не случайно и то, что с древнейших времен скептики не переставали утверждать, что homo homini lupus est, т.е. человек человеку волк. А из этой формулы вытекал другой, не менее известный постулат — bellum omnium contra omnes, то есть война всех против всех.
Более того, человеку во все эпохи была свойственна склонность героизировать, романтизировать и воспевать войну. В этой связи не может не обратить на себя внимание такой феномен, как поддержка и даже энтузиазм широких масс людей, которые нередко наблюдались в странах, вовлеченных в войну, перед ее началом. Такая ситуация имела место, например, почти во всех ведущих европейских странах накануне развязывания первой мировой войны. Исследовав общественное мнение европейских стран накануне первой мировой войны, отраженное в тогдашней прессе, выступлениях и высказываниях публицистов, общественных и государственных деятелей, английский военный историк М. Говард пришел к выводу, что единственными, кто стремился предотвратить надвигавшуюся войну, были дипломаты и бизнесмены. Пресса нагнетала страсти, а общественность была настроена по-боевому. Притягательность войны, склонность к ее героизации отнюдь не уменьшились и в наши дни, несмотря на страшные опустошения двух мировых войн XX в. Это дает основание для подозрений в том, что человек втайне любит войну. Пытаясь ответить на вопрос: «Почему в США фильм «Звездные войны» возглавил список кинобестселлеров», Ф. Дайсон дал этому феномену своеобразную зловещую интерпретацию. «В конце концов, — писал он, — это фильм о войне. Ужасы военных катастроф XX столетия должны были научить людей тому, что войны в наше время слишком трагичны, чтобы быть темой для веселого боевика. Но они по-прежнему сознательно или бессознательно любят войну. Возможно, истинной причиной феноменального успеха фильма стало то, что война в нем изображена как эдакое невинное развлечение. Удаленность места действия фильма в пространстве и во времени позволила публике проявить свою тайную любовь к войне совершенно открыто».
В данной связи не может не обратить на себя внимание тот факт, что война занимала немаловажное, если не центральное, место в космогониях и мифах всех прежних эпох и цивилизаций. Существовала довольно тесная связь между религией и войной. В древности, как на Востоке, так и на Западе, между собой постоянно воевали как боги, так и люди. Самое почетное место почти во всех мифологиях и мифологических пантеонах отводилось богам-воителям и героям-воинам, которые, разгромив силы зла, дали начало тем или иным народам, основали города или государства, спасли отечество или совершили какое-нибудь другое в этом роде деяние. В античной Греции защита полиса была неотделима от защиты бога-покровителя этого полиса. Это, в частности, проявлялось в сакрализации войны. Каждый воин ощущал как бы интимную связь с миром священного. Важность войны подтверждается самой структурой общества того периода, которое было разделено в тех или иных вариациях и под разными названиями на три основных класса: священнослужителей, воинов и землепашцев. Хотя в произведениях античности можно встретить сочувствие к жертвам войн, они тем не менее "рассматривались в тот период как неизбежный и даже необходимый элемент в отношениях между народами и государствами. Например, одна из главных тем «Илиады» Гомера — прославление войны и доблести на поле брани, в которой нередко участвуют сами боги. Особенно показательна в этом отношении позиция Гераклита. «Следует знать, — говорил он, — что война всеобща, что все происходит через борьбу и по необходимости». Война, утверждал Гераклит, «отец всего и всего царь; одним она предопределила быть богами, другим — людьми; одних она сделала рабами, других — свободными». Поэтому считал он, «Гомер был не прав, говоря: «Да исчезнет война среди людей и богов!» Он не понимал, что молится за погибель Вселенной; ибо, если бы его молитва была услышана, все вещи исчезли бы». В оценке места и роли войны с ним не расходился Платон, который в своих «Законах» утверждал, что война всех против всех вытекает из самой природы общества, из коренных противоречий, присущих отношениям людей друг к другу. «То, что большинство людей называют миром, — писал он, — есть только имя, на деле же от природы существует вечная и непримиримая война между государствами». Такая же война существует между отдельными поселками, между отдельными домами в поселке, а также между отдельными людьми. Все, как утверждал Платон, находятся в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни, и каждый находится в войне с самим собой».
Рим дал миру триумфальные арки, возводившиеся в честь героев войн. У каждого народа или государства была своя реальная или символическая аналогия триумфальной арки. Героизация и прославление героев и персонажей бесчисленных войн также представляют собой нечто вроде проявления феномена триумфальной арки. Таковой выступает и героизация войны. Вся последующая история человечества дает множество примеров, подтверждающих этот тезис.
Как правило, в трудах по истории прямо-таки главное место отводится именно лицам, наиболее отличившимся на поле брани. С определенными оговорками можно согласиться с Л. И. Мечниковым, который писал: «В памяти людей остается лишь то, что ослепляет; но истинные благодетели человеческого рода остаются в тени. Имена людей, научивших людей употреблению огня, искусству приручения животных и возделывания хлебных злаков, навсегда останутся неизвестными. Пантеон истории населен только извергами, шарлатанами и палачами». Героизация войны не чужда также и современному миру. Среди философов Нового времени наиболее типичное выражение это нашло, например, у Г. В. Ф. Гегеля, П. Прудона и Ф. Ницше. Как отмечал Гегель, жизнь представляет собой вечную трансформацию, ей противопоказаны неподвижность и скука, которые ассоциируются с миром. Человечество отнюдь не похоже на пруд, который ни один ветер не способен привести в движение, поскольку стоячая и гниющая вода ничего, кроме смерти, не отражает. В подобном же духе Прудон видел в мире малопривлекательную неподвиж|ность, отсутствие жизненности и высмеивал пацифистов, которые претендовали на устранение войн из жизни людей. Своего апофеоза апологетика войны, как известно, достигла у Ф. Ницше. В частности, его Заратустра учил любить «мир как Средство к новым войнам. И короткий мир — больше, чем длительный».
Прудон Пьер Жозеф (1809 - 1965) – французский политический и общественный деятель, теоретик анархизма. В 1927 г. поступил рабочим в типографию, стал наюборщиком. Много занимался самообразованием, изучал языки, теологию. В 1838 г. сдал экзамен на звание бакалавра, добился стипендии, которая позволила слушать лекции в Сорбонне. В 1840 г. выпустил книгу, в которой на вопрос, что такое собственность, ответил, позаимствовав формулу жирондиста Ж. П. Бриссо: “Собственность – это воровство”. Фраза стала знаменитой и создала Прудону славу революционера, хотя таковым он вовсе не был. Он не был согласен с теоретиками коммунизма, полагая, что коммунизм чреват неравенством гораздо более сильным, чем мелкая частная собственность. Он довольно безразлично относился к форме правления, по политическим взглядам был республиканцем и демократом, отвергавшим диктатуру и революционное насилие. Переворот Наполеона 2 декабря 1852 г. расценил как начало пути Франции к социализму. Главным произведением Прудона стала книга “Система экономических противоречий или Философия нищеты” (1846), посвященная критике основ капиталистического строя. На эту книгу яростно обрушился Карл Маркс, написавший свою работу “Нищета философии”. Он назвал Прудона идеологом мелкой буржуазии, сторонником социализма ремесленников и крестьян. Прудона называют “отцом анархии’, так как он явился основателем одной из систем анархических воззрений – антиавторитарной, федералистской теории. Первоначально им развивалась идея о “”социальной ликвидации государства и замене его “договорными отношениями” граждан. Впоследствии он признал ошибочность первоначального проекта и обосновал программу федерализации и децентрализации государств путем создания на их основе мелких автономных областей. Неоднократно подвергался судебному преследованию, сидел в тюрьме, но никогда не прекращал писать и бороться, отстаивая ценности равенства и свободы.
В этой связи представляется важным определить, какие именно свойства человеческой природы делают войну столь дьявольски привлекательной. Конечно, войны порождаются вполне осязаемыми материальными, экономическими, социальными, династическими, религиозными и иными факторами. Однако история предоставляет множество примеров, демонстрирующих, что устранение этих и подобных факторов не всегда приводило к устранению войн из жизни стран и народов. С древнейших времен мыслители в поисках глубинных причин, определяющих поведение человека и человеческих сообществ, особенно в периоды разного рода социальных и политических катаклизмов, войн и революций, неизменно обращали свой взор на природу самого человека. Абстрагируясь от многочисленных высказываний древних мыслителей по данному вопросу, отметим здесь лишь то, что уже св. Августин утверждал: причины войн коренятся в греховной природе человека, в его первородном грехе и желании бога покарать людей за их грехи. На этой основе сформировался провиденциалистский подход, согласно которому война находит свое оправдание во вмешательстве Бога или Провидения. Боссюэ, например, утверждал, что «именно Бог создает воинов и завоевателей». Особенно интересны в данном смысле рассуждения Ж. де Местра. Война, с его точки зрения, есть не более, но и не менее, чем как закон самого мироздания. Это результат «предопределенной страсти», которой наделены все живые существа со времени их творения: растения, животные и прежде всего люди, которые убивают не только, чтобы питаться, одеваться и т.д., но и просто ради того, чтобы убивать. Самое главное, по его мнению, состоит в том, что война приходит тогда, когда вопиющая несправедливость народов «взывает к мщению Бога». Этот последний аргумент, как считал де Местр, не только объясняет священный характер войны, но и оправдывает ее. По божественному предписанию, народ возрождается через войну, которая играет такую же роль, какую для дерева играет подрезка.
Местр Жозеф де (1753 - 1821) – публицист, политический деятель, философ, основоположник консервативного течения во французской политической мысли. В 1802 –1817 гг. был посланником Сардинского королевства в Петербурге. Основные произведения – “Опыт о порождающем принципе человеческих учреждений 1810”, “Петербургские вечера” (1821). Называя свой метод экспериментальным, де Местр считал историю опытным полем политической науки. Признавая значимость разума в естественных науках, он ограничивает его компетенцию в области политики и морали, где принципы разума носят абстрактный характер и применимы только к “человеку вообще”, существование которого сам же отрицает. Представление об индивиде, наделенном своеволием и стремлением к социальности, де Местр считает ложной и пустой абстракцией, выдумкой либерализма. Человека обуревают страсти, он зол по природе, т воспитание не может его изменить. Общество и индивид созданы друг для друга, но ни один из них не есть цель сама по себе – оба существуют ради высшего предназначения. Де Местр выступал против концепций общественного договора, особенно против идей Ж.-Ж. Руссо: общество не может быть результатом соглашения, которое уже предполагает существование общества, в том числе власти и языка. Подчеркивая пагубность идеалов свободы, равенства и братства, этот автор отстаивает органически сложившийся традиционный общественный порядок, согласный с Божественной волей, проповедовал синтез религии, философии и науки.
И. Кант не без оснований говорил, что история в целом никоим образом не свидетельствует о человеческой мудрости, скорее, это летопись человеческого несовершенства, безумия, тщеславия и порока. По-видимому, не лишены основания аргументы и доводы авторов, считающих присущие человеку от рождения злое начало, иррациональные и разрушительные побуждения, гордость, тщеславие и корыстолюбие не последними по значимости мотивирующими факторами общественно-исторического развития, важным компонентом которого являются войны. Движение истории, подчеркивал Гегель, осуществляет ее «дурная сторона», «порочное начало» — неповиновение. Неповиновение, непокорность и мятеж, наряду с другими факторами, стали немаловажным стимулом общественно-исторического прогресса. Более того, эту же «дурную сторону» Оскар Уайльд рассматривал как основную добродетель человека, поскольку именно благодаря непокорности и мятежу стал возможен прогресс. Общество, в конечном счете, живет и развивается по законам, корни которых лежат в природе человека. Это в первую очередь относится к разного рода конфликтам и войнам. И, действительно, любая война развязывается и ведется не богами или демонами, а обыкновенными людьми, и, чтобы понять ее природу, необходимо выяснить, какие именно человеческие качества ее вызывают.
«Две опасности угрожают миру — это порядок и беспорядок», — писал П. Валери. - Порядок и планомерность в их завершенной форме — не являются они концом всякой жизни? Творчества? Устремленности в неизведанное? Но вместе с тем хаос — не противен ли он самой сущности самоорганизации человеческой жизни? Не выступает ли он наилучшим условием для реализации принципа войны всех против всех? Однако скажем вместе с В. В. Розановым: «Разве мы не любим иногда хаос, разрушение еще жаднее, чем правильность и созидание?... Однообразие для всех не противоречит ли коренному началу человеческой природы — индивидуальности, а недвижность будущего и «идеала» — его свободной воле, жажде выбирать то или иное по-своему, иногда вопреки внешнему, хотя бы и разумному определению?». При оценке данного факта нельзя упускать из виду реальность несовершенства самой человеческой природы. Речь, помимо всего прочего, идет о таких низменных качествах человека, как зависть, алчность и т. д., в первом ряду которых стоит агрессивность, представляющая собой, по-видимому, одну из врожденных сущностных характеристик человеческой природы. С данной точки зрения, интерес представляет, на первый взгляд, парадоксальный вывод, к которому пришел А. П. Назаретян. По его мнению, «интеллект по своему генезису и по одной из исходных функций есть инструмент агрессии». Живой организм поддерживает свою жизнедеятельность в процессе постоянного взаимодействия со средой, используя энергию, высвобождаемую при разрушении других систем. Иначе говоря, «антиэнтропийные процессы в системе возможны только за счет роста энтропии в другой системе». Одна система живет за счет разрушения другой системы. «В этом смысле, — подчеркивал Назаретян, — интеллект есть орган антиэнтропийной активности, назначение которого состоит в том, чтобы обеспечить надежное поступление в организм свободной энергии (извлекаемой из других организмов) при минимуме энергетических затрат, иначе говоря — оптимальные агрессии и защиты».
Агрессивные побуждения связаны с такими человеческими качествами, как честолюбие, устремленность к активному действию, ориентация на успех и т.д., которые могут мотивировать как разрушительные, так и созидательные деяния людей. Разумеется, эти побуждения в той или иной форме должны иметь выход, ибо их постоянное подавление тяготит человека и чревато для него непредсказуемыми негативными последствиями. Этот фактор приобрел особую значимость с изобретением оружия, которое, по мнению К. Лоренца, досконально исследовавшего феномен агрессивности, стимулировало внутривидовой отбор людей, что, в свою очередь, послужило фактором, интенсифицировавшим человеческую агрессивность. Во многом неизбежность войн на протяжении всей истории человечества определялась фактом разделения людей на тех, которые в случае борьбы предпочитают подчинение смерти, и тех, которые готовы отдать свою жизнь, чтобы защищать свои ценности, сохранить или отвоевать свободу. Первых Гегель называл рабами, а вторых — господами. Возможно, одни из первичных атрибутов взаимоотношений людей составляли отношения господства и подчинения, постепенно приобретшие статус вполне законных и нормальных. Сам импульс к выходу человека из мира животных и стадного состояния, по-видимому, первоначально родился в головах наиболее развитых — как в физическом, так и особенно в интеллектуальном плане — индивидов. И не исключено, что для «очеловечивания» основной массы сородичей они прибегали не только к уговорам и методам убеждения, но и к насильственным методам, которые в совокупности способствовали постоянной трансформации человека.
Лоренц Конрад (1903 - 1989) – австрийский биолог и философ, один из осмнователей эволюционной эпистемологии. Лауреат Нобелевской премии 1973 г. по физиологии и медицине. Заложил теоретический фундамент современной этологии, науки о поведении животных. С конца 50-х годов Лоренц занимался социокультурными и общегуманистическими проблемами, связанными с опасностями, которые несет техническая цивилизация. Среди них в качестве главных он выделял этическую тематику, вопросы агрессивности людей и т. д.
Видимо, к незапамятным ранним временам восходит разделение людей на более и менее приспособленных к жизни, на тех, для кого свобода, говоря современным языком, составляла «наивысшую ценность», и на тех, для которых характерна склонность к «бегству от свободы». Вечной и неизбежной спутницей свободы является стремление быть лучше и выше других, подчинить своей воле этих последних, воля к господству над другими, или, как сказал бы Ф. Ницше, воля к власти. Существует значительная доля истины в доводах представителей политического peaлизма, восходящего к Н. Макиавелли и Т. Гоббсу, по мнению которых, стремление к господству составляет врожденное свойство человека. Точно так же дух господства и стремление к господству всегда составляли ведущий фактор мировых процессов. Интересно, что в «Генеалогии морали» Ницше связывал латинское слово bellum, означающее войну, со словом duellum, означающим дуэль, которое, в свою очередь, выводится из слова duonus, являвшегося архаической формой слова bonus, т.е. благо. Отсюда, утверждал Ницше, bonus стало означать человека дуэли, спора (duo), войны. Если воля к власти объясняет сначала борьбу и насилие, то она также помогает понять войну как силовое противоборство групп людей, подвергая риску саму жизнь. Можно соглашаться или не соглашаться с этим рассуждением. Но представляется очевидным тот факт, что принцип столкновения двух равновеликих воль уже составляет зародыш борьбы или войны. Первое отношение между людьми, которое родилось в результате войны, — это отношение между поработителем и порабощенным, господином и рабом.
Оружие убийства, будучи изобретенным, приобретает собственную логику существования. Открывая новые возможности убийства, оно, как отмечал К. Лоренц, нарушает существовавшее ранее «равновесие между сравнительно слабыми запретами агрессии и такими же слабыми возможностями убийства». Более того, развитие военной технологии способствовало постепенной деперсонализации, обезличению военного дела, снижению моральной ответственности и усилению бесчеловечности участников военного конфликта, а также уменьшению значения их личного героизма и доблести. Увеличение расстояния, на котором действует оружие убийства, в значительной мере снимает проблемы моральной ответственности, угрызений совести, жалости и прочих неприятных для убивающего моментов, если, конечно, они возникают. Считается, что изобретение пороха и огнестрельного оружия подорвало не только социальный порядок рыцарской эпохи, но и ее этику. Именно удаленность от последствий во многом делает возможным то, что даже самый безобидный, казалось бы, человек оказывается способен нажать спусковой крючок винтовки или пусковую кнопку ракеты с ядерной боеголовкой. Личное знакомство, встреча лицом к лицу в определенных ситуациях сами по себе ведут к притуплению агрессивного импульса, а анонимность усиливает его. Как отмечал Лоренц, бывает так, что «наивный человек испытывает чрезвычайно пылкие чувства злобы, ярости по отношению к «этим иванам», «этим фрицам», «этим жидам», «этим макаронникам», то есть к соседним народам, клички которых по возможности комбинируются с приставкой «гады». Такой человек может бушевать против них у себя за столом, но ему и в голову не придет даже простая невежливость, если он оказывается лицом к лицу с представителем ненавистной национальности» По данным многих исследований, коллективная ответственность в определенных условиях способствует снижению моральных критериев. Война же представляет собой коллективный акт, осуществляемый коллективной волей специально подготовленных и предназначенных для этого людей. Этот фактор приобретает все более возрастающую роль по мере технизации и обезличения процесса ведения военных действий. Информационная и телекоммуникационная революции превратили войну из соревнования в грубой силе в соревнование умов в том, кто именно способен быстрее, эффективнее и масштабнее наносить урон противнику, оставаясь при этом на расстоянии тысяч километров от мест намечаемых ударов.
При этом было бы просто абсурдом сводить все причины войн к одной лишь человеческой агрессивности. Конечно, война представляет собой социокультурный и социально-психологический феномен. Она есть неизбежный результат самого жизнеустройства и жизненного уклада людей. Поэтому, чтобы правильно понять сущность войны и найти соответствующие пути и средства ее предотвращения, необходимо принимать во внимание как все атрибуты природы человека, так и комплекс социальных, культурных, экономических, территориально-географических, политических и иных факторов существования человеческих сообществ. Разумеется, в условиях цивилизации открытая агрессия как на индивидуальном, так и на коллективном уровнях в значительной мере сублимируется. Природная агрессивность как бы отходит на задний план, определяющую значимость приобретают целенаправленный расчет и рациональный выбор. В целом можно, хотя и с некоторыми оговорками, согласиться с Клаузевицем, который считал, что война «представляет собой странную троицу, составленную из насилия как первоначального своего элемента, ненависти и вражды, которые следует рассматривать как слепой природный инстинкт; из игры вероятностей и случая, что делает ее свободной душевной деятельностью; из подчиненности ее в качестве орудия политике, благодаря чему она подчиняется простому рассудку ».
В принципе все войны носят идеологический характер в том смысле, что каждая из вовлеченных в нее сторон так или иначе посягает на образ жизни и систему ценностей своего противника. В то же время, будучи соперничеством за власть и влияние во всех их формах и проявлениях, война является политическим актом. Или, как писал Клаузевиц, «война есть не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами». Но агрессивность государства питается прежде всего агрессивностью составляющих его людей. С мотивом агрессии теснейшим образом связано чувство враждебности к чужим. Весь исторический опыт свидетельствует о том, что люди просто не могут обходиться без врагов. В конфликтах вообще и войнах в частности неправомерно усматривать некую аберрацию, некое отклонение от нормы и тем более некий атавизм, результат непреодоленных реликтов неандертализма в человеке. Они представляют собой вполне естественные проявления человеческой природы, поэтому сохранятся в качестве крайних средств разрешения проблем, возникающих между людьми, пока существуют сами люди, человеческие сообщества. Можно не соглашаться с моральными, нравственными, воспитательными или иными суждениями как с увещеваниями, но, как отмечал К. Шмитт, «то, что народы группируются по противоположности «друг—враг», что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реальная возможность каждому политически существующему народу, — это разумным образом отрицать невозможно».
В политической сфере враг — это не просто конкурент в экономике, противник в спортивных или иных состязаниях или недоброжелатель в частной, обыденной жизни. Здесь враг — это, говоря словами Шмитта, «борющаяся совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности... Враг — это hostis, не inаmicus в более широком смысле, polemiоs, не vestros». Если согласиться с этим утверждением, то нельзя не согласиться и с выводом, который Шмитт сделал из данного постулата. Так, часто цитируемое из Нового завета выражение «любите врагов ваших» означает «diligite inamicos vestros», или по-гречески «agalate tous extrous humon», а не «diligite hostes vestros». Если как следует вдуматься в значение этих слов, то обнаружится, что, говоря inamicos (в латинском варианте) или extrous (в греческом варианте), имеют в виду скорее просто противника, соперника, недоброжелателя, ненавистника (назовите как хотите) в чисто бытовом, частном смысле. Что же касается понятия «враг», то оно пронизано прежде всего политическим, публичным началом, теснейшим образом связано с понятиями «война», «борьба», понимаемыми как столкновение противоборствующих сил, организованных политически. Вспомним, что война представляет собой феномен публичный, политический, происходящий между государствами. Не случайно греческое слово «polemiоs», означающее враг, происходит от однокорневого слова «polemon», означающего войну в собственном смысле слова.
И действительно, ведь даже у первоначальных христиан, не говоря уже о христианах средневековья и Нового времени, речь не могла идти о том, чтобы сдаться на милость врага, безучастно смотреть на порабощение родины чужеземными завоевателями, реагировать непротивлением творимому ими злу. Особенно, когда христианство при императоре Константине стало официальной религией империи, ее приверженцы воочию столкнулись с проблемой служения империи, в том числе и с оружием в руках. Вся последующая история христианского мира служит наглядным подтверждением того, что христиане отнюдь не подставляли правую щеку тем, кто ударял их по левой. Более того, часто они сами выступали инициаторами, условно говоря, таких пощечин. По-видимому, в самой человеческой природе коренится потребность иметь врага — злобного и беспощадного, и в силу этого подлежащего уничтожению. Оппозиционность, неуживчивость, конфликтность, враждебность представляют собой такие же естественные формы проявления отношений между людьми, как и взаимная симпатия, солидарность, коллективизм и т.д. Инстинкт самосохранения и инстинкт борьбы составляют две стороны одной и той же медали. Поэтому со значительной долей уверенности можно сказать, что одним из основополагающих побудительных мотивов человеческой агрессии является образ действительного или воображаемого врага, именем которого люди оправдывают свои действия. Привычка направлять свою враждебность вовне, на чужаков привилась человеку вместе со способностями рассуждать, смеяться, удивляться, радоваться и т.д. Б. Паскаль приводил такую притчу: «За что ты меня убиваешь? — Как за что? Друг, да ведь ты живешь на том берегу реки! Живи ты на этом, я и впрямь совершил бы неправое дело, злодейство, если бы тебя убил. Но ты живешь по ту сторону, значит, дело мое правое, и я совершил подвиг!»
Как установлено антропологическими и этнографическими исследованиями, практика использования посторонних, чужих в качестве козлов отпущения стара как мир. Она уходит своими корнями в родоплеменное прошлое человечества. Общий враг, реальный или воображаемый, нередко служил началом, обеспечивающим единство и сплоченность племени или народа. Поэтому, если не было реального врага, который угрожал бы этому единству и сплоченности, то его, естественно, придумывали, конструировали. Его внезапное исчезновение по какой-либо причине, как правило, создает у племени, народа, страны ощущение некоей пустоты. При отсутствии реального врага его роль часто выполняет враг воображаемый. На этой основе уже в первобытную эпоху появились антитезы: «мы—они», «свои— чужие», «племя—враг племени». Показательно, что в ту эпоху человек легко убивает и даже съедает иноплеменника. В его глазах представитель другого рода, племени — это не человек, а некий нелюдь. Не случайно, что само название многих народов переводилось как «люди», противопоставляемые остальным «нелюдям», которые подлежали уничтожению. Такое положение вещей несколько изменилось лишь в период неолита и в последующие эпохи, когда взаимоотношения сначала различных племен, а потом народов были заключены в рамки определенных норм и правил. Но в целом принцип поисков и конструирования врага сохранился на все времена у всех народов. Когда в семье, коллективе, стране дела идут плохо, слишком часто появляется искушение найти виновников всех бед вовне. В качестве козлов отпущения, как правило, выступают разного рода религиозные, национальные и иные меньшинства, а на международном уровне — какое-либо иностранное государство, которое будто вынашивает планы завоевания или порабощения страны. Внешний враг в данном случае часто служит фактором, объединяющим расколотую нацию. В античной Греции внешний враг в лице Персии служил важным пропагандистским аргументом в борьбе полисов между собой. По свидетельству Фукидида, в Пелопонесской войне афиняне ссылались на свою роль защитников свободы Эллады в греко-персидских войнах, чтобы показать свое моральное превосходство над лакедемонянами. На это Гермократ Сиракузский возражал им, заявляя, что они боролись за свою независимость, а не за свободу всей Греции. Для Демосфена, Исократа и Ксенофонта также была характерна склонность объяснять распри между различными полисами вмешательством и кознями врагов всей Эллады. Если первый обвинял в этом македонского царя Филиппа, то Исократ и Ксенофонт — Персию.
С тех пор образ врага и комплекс вражеского заговора служили в качестве излюбленного аргумента всех тех, кто вступал на тропу войны. Так, во время первой мировой войны одной из попыток обоснования противоборства борющихся сторон явилась концепция столкновения несовместимых, враждебных друг другу цивилизаций или цивилизации и варварства. В 1915 г. французский философ А. Бергсон опубликовал листовку под названием «Значение войны», в которой военные усилия Германии оценивались как наступление варварства на цивилизацию, а действия союзников — как стремление разрешить проблему современного мира с помощью большей свободы, братства и справедливости. Германия, утверждал Бергсон, злоупотребила достижениями цивилизации для создания «систематического варварства» и «империи смерти».
Бергсон Анри (1859 - 1941) – французский философ,лауреат Нобелевской премии 1928 г. по литературе, труды которого были названы “благой вестью”, “бегством из темной каморки на свежий воздух”, а беспокойный взгляд на мир сохранил за его именем славу революционизирующего воздействия на философию. Существенные элементы своего “интуитивизма” он заимствовал у Шопенгауэра. Противопоставление двух форм созерцания – пространства и времени, а также противопоставление познания посредством разума и посредством интуиции, прикрепление разума к пространству, косности, мертвой природе, а интуиции – ко времени, неделимому течению и развертыванию, к чистой “длительности”, недоступной разуму – все это также невозможно без шопенгауэрского двойственного воззрения на мир как волю и представление. Точно также невозможен “жизненный порыв” Бергсона “без воли к жизни Шопенгауэра”. “Мои книги, - писал Бергсон, - всегда были выражением неудовлетворенности, протеста. Я мог написать о многом другом, но я писал, чтобы протестовать против того, что мне казалось ложным”.
В свою очередь, германский философ М. Шелер в работе «Гений войны и германская война» (Der Genius des Krieges und der deutsche Krieg) подвел своеобразную философскую базу под военную пропаганду руководства страны. В понимании Шелера война представляла собой конфликт между Россией и Европой, в котором Германия и Австрия выступали в качестве главных защитников общего европейского наследия. Шелер утверждал, что Россия представляет собой самостоятельный культурный круг (Kulturkreis), совершенно отличный от Европы, и ее экспансия на Запад означала бы конец творческого начала европейского духа. Европа оказалась ослабленной изнутри по вине Великобритании, представлявшей капиталистическую цивилизацию. Англия воплощает в себе искусственное, циничное и рациональное общество (Gesellschaft), для которого характерен утилитаризм, подрывающий высшие ценности, в противоположность германскому принципу истинной, эмоциональной, внутренней общины (Gemeinschaft). Иными словами, Шелер отвергал «научное варварство в лице капитализма и либерализма», пронизанного натурализмом и позитивизмом и не признающего этическое и духовное начала. Что касается Германии, то она, утверждал Шелер, еще сохранила антикапиталистический, героический общинный дух, который в сочетании с космополитизмом германского национального духа, ее чувством ответственности за судьбы всего человечества, побуждает ее к тому, чтобы возглавить борьбу за духовное и политическое единство Европы. В целом картине мира, разделенного на три части — монгольско-японскую империю, которая правит Востоком, отсталую в культурном отношении Российскую империю, стремящуюся к экспансии на Запад, и механическую капиталистическую Америку в качестве наследницы утилитарной Англии, — Шелер противопоставлял духовно объединенную Европу под военным руководством Германии.
Шелер Макс (1874 - 1928) – немецкий философ, ученик Эйкена и последователь Гуссерля, в годы первой мировой войны стал политиком, объявившись сначала в Женеве, а затем в Гааге. Его философское творчество выросло во многом из философии жизни Шопенгауэра и из дискуссий с ним. Шелер приписывал воле принцип слепой силы, не знающей цели, что составляет существенную часть его новой антропологии и дуалистической философии истории.
Свое наиболее законченное выражение этот подход получил в период “холодной войны”. Характер и направленность взаимоотношений между государствами во многом зависят от того, как они видят и воспринимают друг друга. От этого зависят обострение или ослабление международной напряженности, успех или неуспех переговоров об ограничении гонки вооружений и предотвращения войны. Можно сказать, что не вооружения или гонка вооружений являются причиной войны, а, наоборот, настроенность на войну ведет к гонке вооружений. Еще в 30-е годы председатель комиссии по разоружению Лиги Наций С. де Мадаряга пришел к выводу о ложности самой постановки вопроса о разоружении как средстве достижения взаимопонимания между народами. Понимаемое так разоружение, считал Мадаряга, является миражом, поскольку оно переворачивает проблему войны с ног на голову. Обосновывая свою мысль, он писал: «Народы не доверяют друг другу не потому, что они вооружены, они вооружены потому, что не доверяют друг другу. Поэтому желать разоружения до достижения минимума общего согласия по фундаментальным проблемам так же абсурдно, как и желать, чтобы люди ходили зимой голышом». В значительной степени гонка вооружений обусловлена политическими и идеологическими конфликтами и противоречиями, питающими недоверие и неприязнь народов друг к другу. И, действительно, прав психолог и публицист С. Кин, который, развивая зафиксированное в уставе ЮНЕСКО положение о том, что войны начинаются в умах людей, писал: «Сначала мы создаем образ врага. Образ предваряет оружие. Мы убиваем других мысленно, а затем изобретаем палицу или баллистические ракеты, чтобы убить их физически. Пропаганда опережает технологию». При этом архетип врага имеет много ипостасей: чужака, агрессора, иноверца, варвара, захватчика, преступника, насильника и т.д. Показав несостоятельность рационалистических доводов в пользу уменьшения риска войны, Кин утверждал, что суть дела не в рационализме и технологии, а в «ожесточении наших сердец». В период холодной войны, писал он, американцы и советские люди, поколение за поколением культивировали ненависть и дегуманизировали друг друга, в результате чего «мы, люди, стали homo hostilis, враждующим видом, животными, изобретающими врагов».
С окончанием “холодной войны” и биполярного миропорядка этот комплекс отнюдь не исчез и не может исчезнуть. В частности, в несколько модифицированной форме возродилась концепция конфликта цивилизаций. В 1993 г. известный американский политолог С. Хантингтон выступил с нашумевшей статьей «Столкновение цивилизаций?». Ее лейтмотивом был тезис о том, что, если XX столетие являлось веком столкновения идеологий, то XXI столетие станет веком столкновения цивилизаций или религий, поскольку противоречия, сложившиеся в течение столетий, «более фундаментальны, чем различия между политическими идеологиями и политическими режимами». Из этих рассуждений выводился сакраментальный вывод: «Следующая мировая война, если она разразится, будет войной между цивилизациями». Подобный прогноз был встречен весьма критически, так как современность демонстрировала отнюдь не консолидацию человечества вокруг неких “цивилизационных центров” или в рамках “культурных кругов”, а прямо противоположные тенденции. Имеет место двуединый процесс интернационализации, универсализации и глобализации, с одной стороны, и фрагментации, локализации, ренационализации, — с другой. В процессе реализации первой тенденции как раз происходит размывание культурных и цивилизационных особенностей при одновременном формировании общих для большинства стран и народов земного шара экономических и политических институтов. Суть второй тенденции состоит в возрождении национальных, этнических, местнических приверженностей внутри стран, регионов, «цивилизаций». К тому же нередко войны и конфликты оказывались и оказываются наиболее опустошительными не столько на разломах цивилизаций или между различными цивилизациями, сколько в пределах одной и той же цивилизации, одной и той же страны, одного и того же народа, между соседними, зачастую близкими по крови, культуре, языку народами. Как справедливо отмечал Г. Зиммель, «на почве родственной общности возникает более сильный антагонизм, чем между чужими. Взаимная ненависть мельчайших соседних государств, у которых вся картина мира, локальные связи и интересы необходимым образом весьма сходны и нередко должны даже совпадать, часто намного более страстна и непримирима, чем между большими нациями, пространственно и по существу совершенно чужими друг другу». Постоянные греко-персидские войны отнюдь не мешали столь частым межгреческим войнам, одной из которых явилась Пелопонесская война, блестяще описанная Фукидидом. Как свидетельствуют источники, эти войны велись с не меньшим ожесточением и свирепостью, чем войны с персами. Так было и в последующие периоды.
Как показывает исторический опыт, особой ожесточенностью характеризуются гражданские войны. По некоторым данным, в ходе тайпинского восстания в Китае, начавшегося в 1850 г. и продолжавшегося 14 лет, число погибших достигло миллионов человек. В ходе гражданской войны в США погибло около 600 тыс. человек, а в гражданской войне в нашей стране число погибших и умерших от голода и других лишений, перевалило за несколько миллионов человек. В своем исследовании войн К. Райт пришел к выводу, что из общего числа 278 войн, имевших место в период с 1480 по 1941 г., 78 (или 28%) являлись гражданскими. А в период 1800-1941 гг. одна гражданская война приходилась на три межгосударственные. По данным германских исследователей, за период с 1945 по 1985 г. в мире произошло 160 вооруженных конфликтов, из которых 151 приходится на страны третьего мира. По их подсчетам, за этот период только 26 дней мир был свободен от какого-либо конфликта. Общее число погибших в этих конфликтах составило от 25 до 35 млн. человек. Естественно, что феномен врага и отражающее его понятие не могут просто так исчезнуть, они принимают лишь новые формы. А война, как отмечал К. Шмитт, есть крайняя реализация вражды, и она представляет собой реальную возможность, «покуда смысл имеет понятие врага». Если в период глобального противостояния двух главных враждебных лагерей ответ на вопрос о взаимных врагах и друзьях считался самим собой разумеющимся, то теперь каждому участнику мирового сообщества данный вопрос придется решать в каждом конкретном случае самостоятельно и конкретно, определить собственные клише и стереотипы врагов и друзей. Это особенно верно, если учесть, что характерное для современного мира возрастание, с одной стороны, закрытости, а, с другой стороны, открытости и транспарентности, ведет к дестабилизации, фрагментации и неустойчивости, возвышению толп одиночек, новых пиратов, тоталитарных сект и банд террористов, мафии и разного рода джентльменов удачи.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com