Перечень учебников

Учебники онлайн

6.3. О механизме принятия внешнеполитических решений

В контексте обсуждения внешней политики России следует вновь вернуться к вопросу о механизме подготовки, принятия и осуществления решений в этой важнейшей сфере национальной безопасности, о котором уже говорилось в четвертой главе настоящего пособия.

Для профессиональных дипломатов и серьезных внешнеполитических экспертов не подлежит сомнению, что эффективный механизм принятия и реализации внешнеполитических решений – это одно из ключевых условий эффективной внешней политики. Субъективные решения, которые рассчитаны на полшага вперед и основаны на конъюнктурных соображениях, здесь абсолютно не допустимы, поскольку любой шаг может иметь стратегический характер и носить долговременные последствия, даже если принимающие решение об этом шаге субъекты в данный момент времени этого не осознают. Поэтому все успешные страны стремятся приложить максимум усилий для того, чтобы создать и усовершенствовать механизм принятия внешнеполитических решений.

Чем характеризуются подобные механизмы в таких странах, как Соединенные Штаты Америки, Франция, Германия, Великобритания и др.? Можно назвать пять ключевых признаков.

Первый – это коллегиальный характер выработки и принятия внешнеполитических решений, вовлеченность в этот процесс всех или по возможности всех субъектов международной деятельности.

Второй признак – это опора при принятии и выработке внешнеполитических решений на глубокую аналитику, на экспертизу, которая обеспечивается не только правительственными исследовательскими центрами, но и неправительственными организациями. То есть, опора на широкое экспертное сообщество.

Третий признак – такой механизм, как правило, имеет в своей основе стратегическое планирование, которое, в свою очередь основано на краткосрочном, среднесрочном и долгосрочном прогнозировании. Например, американская внешнеполитическая мысль основана на серьезных прогнозах развития мировой обстановки, в том числе и долгосрочного характера. А без прогноза, как известно, никакую стратегию строить нельзя. Таким образом, стратегическое планирование для успешной внешней политики абсолютно необходимо.

Четвертый признак – это прозрачность механизма принятия внешнеполитических решений. В свою очередь, эта прозрачность связана с кропотливой работой со средствами массовой информации. Речь идет о проведении регулярных брифингов субъектами международной деятельности, в том числе, разумеется, и внешнеполитическими ведомствами. В вышеупомянутых успешных странах считается, что такого рода прозрачность принятия и реализации внешнеполитических решений обеспечивает достижение общенационального консенсуса по внешнеполитическим вопросам, поскольку те или иные процедуры и «логика» принятия и выполнения таких решений исполнительной властью становятся доступными для понимания широкой общественностью.

И, наконец, пятый признак – строгая исполнительская дисциплина в выполнении внешнеполитических решений. Допустимыми считаются лишь споры внутри страны по поводу тех или иных внешнеполитических ориентаций, того или иного внешнеполитического курса. Совершенно недопустимыми считаются в успешных странах разногласия и публичное обсуждение этих разногласий между представителями различных исполнительных органов власти и даже между представителями исполнительных и законодательных органов власти за рубежом, на международных конференциях. Еще раз упомянем внешнеполитическую практику США. Там считается, например, что американцы, которые выезжают за рубеж и участвуют в международных конференциях, должны единым фронтом отстаивать национальные интересы США, по поводу которых имеется если не национальный консенсус, то широкое национальное согласие внутри страны. Выносить споры на публичное обсуждение за рубежом считается недопустимым, даже неприличным.

Если мы сравним внешнеполитический механизм с указанными признаками с отечественным внешнеполитическим механизмом, то легко увидим, что ничего или почти ничего из этих компонентов у нас нет.

Известно, что формально за координацию внешнеполитической деятельности у нас отвечает Министерство иностранных дел, но, честно говоря, в последние годы уже при В.Путине было немало признаков того, что Министерство иностранных дел в ряде случаев просто выбрасывалось из процесса подготовки, принятия и выполнения решений в области внешней политики, из внешнеполитической деятельности вообще. В первую очередь, это касается наших взаимоотношений со странами постсоветского пространства. Всем известны примеры наших крайне неудачных, нескоординированных действий и на Украине, и в Грузии, и в Молдавии и проч.

В результате никто не может понять – ни в нашем обществе, ни за рубежом – кто же у нас принимает решения по этим внешнеполитическим вопросам? Во всяком случае, если говорить об Украине, о «газовой войне» с Украиной, о Грузии, о провалившемся с треском российско-белорусском союзе, то складывается впечатление, и это впечатление устойчивое, что МИД в этих случаях вообще не является субъектом внешнеполитической деятельности.

О том, как работает Совет Безопасности РФ, было рассказано в четвертой главе пособия. Этой работы просто не видно. Конечно, у нас имеется еще один субъект внешнеполитической деятельности – Администрация Президента. Но ведь ясно, что Администрация обслуживает в первую очередь мероприятия самого Президента и является, по крайней мере, в соответствии с нашим законодательством, неконституционным, т.е. техническим органом, который обсуживает именно мероприятия Президента. Не более того. Этот орган ни по своему статусу, ни по своим возможностям просто не может взять на себя концептуальную внешнеполитическую работу. Задачи у него другие.

Следующий момент. Экспертное сообщество у нас практически оказалось также выброшенным из процесса выработки внешнеполитических решений. То, что наша исполнительная власть вообще не опирается на экспертное сообщество, очевидно всем. Причем положение дел здесь, даже по сравнению с 90-ми годами прошлого века, ухудшилось. Тогда, по крайней мере, создавались некие аналитические и экспертные группы по внешней политике при Администрации Президента, и даже президентские советы по международной деятельности. Сейчас этого нет вообще. Как нет и стратегического планирования.

Положение дел ухудшилось по сравнению с 90-ми годами и в том смысле, что резко упал уровень прозрачности принятия внешнеполитических решений. Не будем останавливаться на этом подробно, но это факт известный и бросающийся в глаза всем, в том числе и нашим зарубежным партнерам. Регулярной работы со СМИ мы тоже, в общем-то, не видим.

Сейчас в смысле государственной дисциплины в деле выполнения внешнеполитических решений положение дел, вероятно, лучше, чем в 90-е годы прошлого века. Но имеются вопиющие примеры нескоординированности во внешней политике, которые уже относятся к новому президентскому циклу, и которые, вероятно, войдут именно в этом своем качестве – как классические примеры нескоординированной внешней политики – в учебники мировой дипломатии.

Два из них приходятся на конец 2003 года. Первый – это наше маневрирование вокруг о.Тузлы. До сих пор непонятно, какое ведомство принимало решение о строительстве дамбы в Керченском проливе. Можно предположить, конечно, что этот, так сказать, самострой начал губернатор Краснодарского края. Тем более, что мы его видели постоянно: он тогда не вылезал из телевизора. Но многие говорят, что он самостоятельно действовать не мог, и была какая-то «отмашка» из Кремля. Но кто дал такую «отмашку» из Кремля, до сих пор не ясно. На этом фоне симптоматично было четырёхдневное, по крайней мере, если не недельное, молчание нашего МИДа, который, надо сказать прямо, просто не выполнил свою работу, не создал чёткую правовую базу для проведения укрепительных работ, уже не говоря о том, что просто не договорился с украинской стороной и довёл дело до очередного кризиса в отношениях с Киевом. В то же время мы все помним, как наш Посол в Киеве, Виктор Черномырдин, заявлял о необходимости срочно прекратить работы в Керченском проливе. Об этом же заявлял наш Премьер-министр, тогда – М. Касьянов. А наши известные депутаты, напротив, требовали продолжения и даже активизации строительства и произносили грозные декларации-филиппики в адрес официального правительства. В результате, по признанию экспертов и по общему мнению, Россия на глазах у всего мира полностью проиграла информационную войну, которую навязал ей Киев.

Не меньшее недоумение у зарубежных и у отечественных экспертов вызвала наша попытка в конце того же года урегулировать ситуацию в Приднестровье. Вспомним, как это было. Сначала в Приднестровье поехал заместитель Руководителя Администрации Президента (Д.Козак), который никакого отношения к международной деятельности не имел. Он, как сообщили, якобы добился долгожданного компромисса между Кишенёвом и Тирасполем по урегулированию проблемы Приднестровья. Он же провёл переговоры с Киевом. Киев вроде бы тоже согласился с этим. На этом фоне позиция МИДа была совершенно непонятна. Никаких официальных заявлений не было. В последний момент президент Молдавии Воронин - после строгого указания ОБСЕ - отказался подписать это «компромиссное соглашение». В результате проблема урегулирования в Приднестровье была отложена на неопределённый срок, и те события, свидетелями которых мы стали сегодня, стали следствием этой неотрегулированной вовремя и замороженной на три года ситуации. После недвусмысленных результатов референдума в Приднестровье в прошлое воскресенье, когда 97,5% населения проголосовало за независимость (читай – за присоединение к РФ) Кремль оказался в сложнейшем внутри- и внешнеполитическом положении: никаких юридических и моральных оснований не признать волю народа у него нет, но и пойти на этот шаг духу и политической поли у него не хватает. Сложившийся политический тупик – следствие непрофессиональной и нескоординированной внешней политики на этом направлении.

Еще один пример – это наша невнятная политика в отношении Южной Осетии, в которой, кстати говоря, готовится следующий неприятный для Кремля референдум о независимости. Всем понятно только одно: ни стратегии, ни позиции в отношении, скажем, югоосетинского (не говоря уже об абхазском) конфликта у нас нет. Мы даже не можем заявить, что по существу здесь даже речь идёт не о сепаратизме. Тезис о сепаратизме Южной Осетии – это миф. Речь идёт не о сепаратизме, а об ирриденте, то есть о воссоединении Южной Осетии со своей исторической Родиной. Здесь даже Россия ни при чём. Здесь самое главное значение имеет то, что Южная Осетия хочет воссоединиться с Северной Осетией. Никто не может сказать, готовы ли мы сейчас (и просчитывается ли это сейчас) к денонсации Дагомысских соглашений 1992 года, о чём постоянно твердит М. Саакашвили. Что мы будем делать, если такие Соглашения будут, действительно, денонсированы? Ведь российские миротворцы в таком случае будут иметь статус оккупантов. Мы должны будем вывести оттуда свои войска. В этом случае 80% югоосетин, которые являются гражданами России, окажутся в положении изгоев, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Они будут лишены зарплат, пенсий, социальных гарантий и так далее. По существу, это будет Чечня для Грузии, дестабилизация всего региона. Мы явно не готовы к такому варианту развития событий.

Выход из этой крайне неблагоприятной ситуации, как уже говорилось в четвертой главе, состоит в том, что следует принять специальный Закон о механизме выработки, принятия и реализации внешнеполитических решений, который и должен обеспечить четкую координацию деятельности различных внешнеполитических ведомств под руководством Президента. Естественно, в соответствии с нашей Конституцией, в соответствии с конституционными полномочиями Президента и при координирующей роли Министерства иностранных дел. Во всяком случае, вопрос о механизме выработки, принятия и реализации внешнеполитических решений должен быть частью общенациональной дискуссии о новой внешнеполитической доктрине и о внешней политике в целом. Нет сомнений в том, что если такая дискуссия начнется на уровне законодательной и исполнительной власти и в экспертном сообществе, это будет лишь на пользу нашей внешней политике.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com