Перечень учебников

Учебники онлайн

1.2. ТЕОРИИ МОДЕРНИЗАЦИИ И ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОГО ТРАНЗИТА В ИЗУЧЕНИИ РЕГИОНАЛЬНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ

Теории модернизации объясняют смысл долгосрочных переходных процессов от традиционного к индустриальному или постиндустриальному обществу. Модернизация - это социетальный процесс качественных изменений, идущих одновременно и в экономике, и в социальной сфере, и в духовной жизни, и в политической сфере. Мы не намерены всесторонне характеризовать теории модернизации и их истолкования на конкретном материале многочисленных переходных обществ42. Нас интересует политическая модернизация на уровне регионов России с 1990 г. до настоящего времени. По необходимости проводятся сравнения с другими ареалами «вторичной» догоняющей модернизации: регионами стран Восточной и Южной Европы, СНГ, Латинской Америки.

Политическая модернизация неразрывно связана с экономическими, социальными и духовными трансформациями общества, с упрочением высокоразвитого рынка и его инфраструктуры, с развертыванием научно-технического прогресса в сфере экономики, со складыванием высокомобильной социальной структуры классового типа, с распространением высокого уровня доходов и их перераспределением в социальных нуждах. Духовные выражения модернизации - секуляризация культуры, научное рациональное мировоззрение, индивидуалистическая «картина мира», ускорение и массовизация потоков коммуникаций.

Политическая модернизация при всем многообразии своих целей и форм развития имеет проявления43:

- создание дифференцированной политической структуры с высокой специализацией ролей и институтов;

- создание современного суверенного государства, играющего более важную роль в жизни граждан, чем в традиционном обществе;

- упрочение правового государства;

- рост численности полноправных граждан, их активное политическое участие в институциональных формах;

- замещение традиционных элит на «модернизаторские»; оформление рациональной политической бюрократии как доминирующей силы управления и социального контроля;

- качественный скачок в уровне осведомленности граждан о политике благодаря массовой коммуникации и свободным СМИ.

Легко заметить, что названные проявления политической модернизации отражают неповторимый опыт развития Западной Европы и Северной Америки в XVI-XX вв. Поэтому возникла проблема «западноцентризма» и неприменимости исходных гипотез о модернизации к опыту большинства стран мира. Сущность способы и темпы модернизации своеобразны. Они зависят на практике от социокультурных традиций обществ и от их самобытных путей политического развития. В любой стране системные трансформации вызывают конфликт между старыми и новыми ценностями, между «внешними» (институциональными и поведенческими) и «внутренними» (психологическими) изменениями. Конфликт становится наиболее острым и разрушительным в странах и регионах, не готовых к трансформации либо «блокирующих» назревшие новшества в силу своей традиции.

Потребовался коренной пересмотр теорий модернизации. Ш.Эйзенштадт ввел понятие органичной и неорганичной модернизаций44. В странах «первого эшелона» (Северо-Западная Европа, США) преобразования стихийно развивались на почве национально-куль-турных традиций, были эндогенными. В странах «второго эшелона» (к ним относится и Россия наряду с Германией, Японией, Италией) модернизация была неорганичной, сочетала в себе внешние импульсы заимствований и внутренние потребности саморазвития. Основным субъектом реформ стало государство. Внедрение новых ценностей и принципов велось выборочно, в интересах военной и дипломатической конкурентоспособности государства. «Третий эшелон» (Латинская Америка, Азия, Африка) становится объектом угнетения со стороны центров мировой экономической системы, не имея сил и воли выработать самостоятельную стратегию развития. Модернизация в третьем варианте становилась экзогенной, преобладали институты и действия-имитаторы западных стандартов. Но превращение «глубокой периферии» мировой системы в часть демократических политий не наступала. Чаще встречалось циклическое «коловращение» в кругу деформированной старой системы.

С начала 1970-х гг. складываются теории модернизации «второго поколения». Их авторы осознали значение социокультурных типов незападных стран для трансформаций. Р.Арон, О.Тоффлер, Г.Мюрдаль подчеркивали огромное многообразие вариантов реформ45. Ш.Эйзенштадт признал, что разрушение традиционной политической системы само по себе не обеспечивает жизнеспособность новой. Напротив, часто крах традиционных отношений и институтов вел к дезинтеграции обществ и к хаосу. С середины 1980-х гг. получила влияние концепция «модернизации в обход modernity» (т.е. идущей незападным путем). А.Турен и Ш.Эйзенштадт признали эффективность самобытных моделей развития на основе синтеза национальных и мировых ценностей, институтов и отношений. Привился также термин «контрмодернизация», означающий повышение эффективности традиционной системы на основе ее ценностей, т.е. аллергическую реакцию незападных обществ на попытки насаждения западных стандартов политики46.

Современные теории модернизации все более развиваются в русле сравнительного цивилизационного подхода. Своеобразные политии отдельных стран теперь расцениваются как предпосылка укорененности новшеств, как гибкие системы ценностей и институтов, способные к саморегуляции и обновлению. Это прослеживается в статье Дж.Джермани, в работах Ш.Эйзенштадта и С.Хантингто-на47. Ш.Эйзенштадт признает «огромное институциональное разнообразие современных и осовременивающихся обществ», невозможность 100-процентного копирования западной демократии48. Ф.Риггз обращает внимание на феномен «переходного общества», длительно поддерживающего самобытные механизмы воспроизводства «политического порядка» и стабильности в условиях вестернизации49.

Итак, современные теории политической модернизации признают цивилизационную специфику в качестве важнейшего фактора смысла и форм преобразований. Подчеркивается роль ментальных факторов новшеств. Учитывается длительность и противоречивость последствий модернизации в различных социокультурных ареалах. Вместе с тем теории модернизации не отвергают единый глобальный итог перемен - создание демократических политий, укореняющих западные «стандарты» на своей своеобразной «почве».

Российская модель политической модернизации глубоко неоднородна, имеет черты непоследовательности и противоречивости вследствие традиций и исторического пути нашей страны. Потребность в реформах вызванная внутренним состоянием общества и внешним влиянием Запада, сложилась раньше, чем созревали объективные условия реформ. На циклический тип изменений российского общества накладывались линейно-прогрессистские схемы заимствованных реформ, порождая турбулентность и деградацию многих сегментов общества. Реформы проходили в социокультурной среде, для которой была свойственна «государственноцентричная матрица» развития (Е.Н. Мощелков)50. Ее главная черта - соединение политической власти и собственности, ведущая роль государства в элементарном жизнеобеспечении общества. В ходе имперской модели модернизации XVIII- начала XX вв., закрепился глубинный социокультурный раскол российского общества - патологическое состояние застойного равновесия между старыми и новыми институтами, нормами и ценностями, практиками отношений. Механизм взаимодействия и диалога ценностей между сегментами общества был крайне ослаблен. В политическом процессе, как показал А.С.Ахиезер, раскол выражался в гипертрофии инверсионных проявлений и слабости состояний равновесия (медиации). Это порождало непрерывный цикл незавершенных реформ, ответом на которые становились столь же частичные контрреформы. Тем самым противоречия общества не находили позитивного решения, пока «критическая масса» конфликтов не вызывала насильственную перемену социального порядка51.

Если перейти от исторической динамики российской модернизации к ее долгосрочным структурным признакам, то можно согласиться с их классификацией по О.Л. Лейбовичу52:

-основной субъект и инициатор модернизации - государственная власть;

-цели и задачи модернизации определяет властвующая элита по своим ценностям и интересам;

-общество и его институты отчуждаются от целей и процесса модернизации, их интересы слабо учитываются в ходе реформ;

-траектория модернизации - незамкнутый цикл, в нем чередуются незавершенные реформы и контрреформы, переход между последними - разрушительные кризисы;

-методы и средства модернизации имитируют западные образцы и недостаточно адаптированы к социокультурным реалиям России;

-модернизация неравномерна в пространстве и времени, что порождает эффекты территориальной дифференциации процесса перемен.

Таким образом, модернизация по-российски имеет все черты «незападного политического процесса», определение которого дал Л.Пай53. Среди этих черт - невыраженность границ между сферами общественной жизни; раскол в обществе в понимании базовых целей и средств политики; преобладание элит и клик в реальном принятии решений; разрыв между словами и действиями политических акторов; резкие различия в политических ориентациях сегментов общества (поколений, страт, этносов и т.д.); символизм и эмоциональность в восприятии политики и т.д.

Применительно к регионам России можно говорить о своеобразном по целям, ресурсам и содержанию политическом процессе, который В.А.Ковалев остроумно называет «немосковским»54. Традиционный для России сверхцентрализм политической системы, сдерживаемый не законодательным соблюдением полномочий, а неформальным торгом о разделе власти, усугубился последствиями постсоветской децентрализации, подчас вызывавшей хаос. В.А.Ко-валев выделяет факторы политического процесса, отличающие совокупность регионов России от «столичного» пути развития:

1. Место регионов России в глобализации как двойной периферии (внутри мировой системы и внутри страны в сравнении со столичными городами).

2. Зыбкие отношения между политическим «центром» и регионами: инверсионный маятник от самоуправства 1990-х гг. до сверхцентрализма советского времени.

3. Политическое наследие авторитаризма: отсутствие реального разделения властей, подмена публичной политики неформальными пактами элит, контроль власти над партиями и движениями, зависимый статус СМИ, административная мобилизация клиентел.

4. Слабость институтов и ментальности гражданского общества: социальная аномия, безразличие, незащищенность гражданских инициатив, незакрепленность политической культуры участия.

Конечно, названные факторы присущи и общероссийскому политическому процессу, но на региональном уровне их характеристики приобретают более отчетливый и однородный смысл. Таков один из факторов политической периферийности (подробнее о территориальном аспекте см. лекции 3 и 15).

Вторая парадигма рассмотрения региональных политических процессов - транзитология. Она более инструментальна и «технологична» в сравнении с теориями модернизации, более западноцентрична. Она сосредотачивает внимание на истолковании конкретных «траекторий» преобразований переходных обществ, что позволяет оценивать текущий уровень демократизации политической системы в инструментальных категориях55. Демократизация воспринимается в данном случае как совокупность процедурных изменений с неопределенным итогом.

Методология анализа преобразований в посткоммунистических обществах чаще всего основана на концепциях западной транзитологии. А.Ю.Мельвиль предложил различать структурный и процедурный подходы к демократизаци56. Структурный подход представлен в работах С.Липсета, Г.Алмонда и С.Вербы, Л.Инглхарта, Л.Пая и др. Авторы данного подхода считают важнейшим условием успеха демократизации качественные состояния общественной системы, объективные условия закрепления новшеств. Это - достижение государственного единства и общенациональной идентичности; наличие некоего высокого или среднемирового уровня доходов; укоренённость норм и ценностей политической культуры демократии. С.Хантингтон не скрывает западноцентричность транзитологии, когда жестко увязывает консолидацию демократии с возобладанием западной культуры, в т.ч. западного христианства57. Предвидя критику структурного подхода, Хантингтон делал оговорки о возможности «отката» волны демократизации, о непредрешенности развития России и других стран посткоммунистического перехода.

Процедурный подход в изучении трансформаций представлен работами Г.О’Доннелла, Ф.Шмиттера, Х.Линца, А.Степана58. Эти аналитики преуменьшают роль объективных факторов демократизации, сосредотачивают внимание на субъективных стратегиях и последовательности действий участников преобразований - элит, партий, лидеров, групп интересов.

Многие российские исследователи стремятся в ходе прикладного анализа трансформаций нашего общества синтезировать структурный и процедурный подходы (О.Г.Харитонова, А.Ю.Мельвиль)59.

По мнению А.Ю.Мельвиля, недостатки вариантов типологии изменений вызваны тем, что еще не создана развернутая система критериев изменений. В качестве многомерных параметров системы критериев А.Ю.Мельвиль выделяет60:

- характер докоммунистических и досоветстких традиций общества (цивилизационных, культурных политических), наличие демократического опыта;

- особенности внешней среды как фактора трансформаций;

- состояние социально-экономической, политической, культурной сфер в исходных точках трансформаций;

- конкретный вид протекания эрозии и распада авторитарных структур власти;

- принципы смены и воспроизводства элит;

- своеобразие новых политических институтов и путей их выстраивания;

- тактика политических акторов с учетом их психологических особенностей.

Очевидно, неповторимый набор «траекторий» посткоммунистических трансформаций не сводится к фатальному «торжеству демократии». Сложился весьма широкий спектр режимов по оси «тоталитаризм-демократия» с многочисленными переходными вариантами.

Модели посткоммунистических переходов. Д.А.Растоу еще в 1970 г. предложил выделять 3 фазы переходов к демократии61:

- подготовительную фразу, на которой складывается раскол общества на два лагеря, идет их острая и продолжительная борьба;

- фазу принятия решения, когда ключевые акторы политического процесса заключают стратегический компромисс;

- фазу привыкания, в ходе которой совершается институционализация ценностей демократии, её процедур и учреждений.

Г.О’Доннелл и Ф.Шмиттер выразили ту же мысль в иных терминах62. Переход к демократии включает, по их мнению, стадии: либерализацию, демократизацию и ресоциализацию граждан. Акцентирован рост рациональности и прочности новой демократии.

Но многие сторонники западноцентричных моделей транзита, не говоря уже о радикальных критиках, отмечали упрощенность и заданность приведенных выше идей. А.Пшеворский подчеркивает непрочность демократии в большинстве переходных обществ, предлагает 5 альтернативных исходов «высвобождения из-под авторитарного режима»63:

1) ни один демократический институт не может по соотношению сил утвердиться; политические силы борются за новую диктатуру;

2) ни один демократический институт не может утвердиться, но конфликтующие силы соглашаются на демократию как временное решение;

3) отдельные демократические институты могли бы сохраниться, но соперники борются за установление диктатуры;

4) структура конфликтов такова, что демократические институты могли бы выжить, но соперничающие политические силы соглашаются на нежизнеспособную диктатуру либо промежуточные режимы;

5) структура конфликтов такова, что некоторые демократические режимы закрепляются.

Таким образом, резюмирует А.Пшеворский, «путь имеет значение не меньше, чем исходный пункт движения»64.

Рассмотрим переходный политический процесс как стадию развития между исходным авторитарным режимом и конечной консолидированной демократией. В.Я.Гельман отмечает, что важнейшая характеристика перехода - неопределенность элементов политического режима, сочетающих в себе противоречивые черты авторитаризма и демократии65. Неопределенность по мере развертывания перемен возрастает и тем самым переход затягивается. В.Я. Гельман определяет динамику трансформаций таким образом:

1) этап либерализации прежнего режима (независимо от его типа). Возникает неопределенность, вызванная изменением композиции акторов и их стратегий, а также возникновением новых институтов;

2) этап крушения прежнего режима. Неопределенность растет и достигает пика в момент прекращения действия всех или большинства формальных институтов режима;

3) интервал времени между крахом старого и установлением нового режима. Неопределенность максимальна и в институтах, и в стратегиях, и в ресурсах акторов;

4) этап установления нового режима, начало работы всех или большинства его формальных институтов. Неопределенность начинает снижаться;

5) этап консолидации нового режима. Неопределенность исчезает. Композиции акторов, их стратегий и институтов становятся устойчивыми.

По уровню возникающей неопределенности В.Я. Гельман выделяет 5 вариантов моделей переходов (на основе синтеза моделей Т.Карл - Ф.Шмиттера и Дж.Мунка-К.Лефф)66:

1) консервативная реформа - сохранение господства правящей элиты старого режима без смены акторов благодаря адаптации к новым условиям;

2) пакт (реформа «через обмен») - смена режима путем компромиссных договоренностей элит между собой;

3) реформа «снизу» - смена режима в итоге давления масс или контрэлит при использовании компромиссных стратегий;

4) революция - смена режима при силовых стратегиях, при мобилизации масс в борьбе старой и новой элит;

5) навязанный переход («революция сверху») - смена режима в итоге конфронтации внутри старой элиты или между ней и новой контрэлитой; силовые стратегии акторов при отсутствии мобилизации масс.

Понятно, что от первого к пятому типу процесса нарастает неопределенность. Концепция В.Я.Гельмана отчетливо процедурна.

А.Ю.Мельвиль, напротив, стремятся синтезировать структурную и процедурную методологии. Он полагает, что отправной точкой к многомерной модели транзита может стать методология «воронки причинности» (funnel of causality), созданная в работе А.Кэмпбелла и его соавторов «Американский избиратель» (1960 г.)67. Факты и события в таком случае трактуются как элементы целостного процесса, имеющего внешние условия и внутренние факторы развития, структурные и процедурные проявления. Последовательность причин закономерна, предшествующие факты и события «шире» последующих по альтернативным вариантам развития. Многофакторное исследование поэтапно сужает поле своего внимания от макро- до микроуровня событий.

Согласно А.Ю.Мельвилю68, надо использовать две различных «воронки причинности»: на фазе учреждения демократии и фазе её консолидации. В первом случае последовательность уровней переменных демократического транзита такова:

- внешняя международная среда;

- государственно- и нациеобразующие факторы (территория, государство, идентичность…);

- уровень социально-экономического развития и модернизации общества;

- социально-классовые процессы и тип отношений;

- социокультурные и ценностные факторы, господствующие в обществе ценности и ориентации;

- политические факторы и процессы (взаимодействия партий, движений и организованных групп с новыми институтами, выбор политических стратегий и тактик);

- индивидуальные политико-психологические факторы (решения и действия ключевых акторов)69.

По мере «нисхождения» с макроуровня на микроуровень исследования, отмечает А.Ю.Мельвиль, мы переходим от преимущественно структурного к процедурному анализу. При изучении фазы консолидации демократии очередность аналитических действий обратная.

Сценарии выхода из неопределенности обоснованы В.Я.Гель-маном на основе классификации Карл-Шмиттера70.

1) «победитель получает всё». Возможен при чертах режима: доминирование одного актора, неформальные институты, силовые стратегии. В итоге возникает авторитарная ситуация.

2) «сообщество элит»: режим характеризуется несколькими акторами при доминировании одного, неформальными институтами, компромиссными стратегиями. Формируется гибридный режим.

3) «война по правилам»: конкуренция акторов при отсутствии доминирования одного из них, формальные институты, компромиссные стратегии. Складывается демократическая ситуация.

Сценарии выхода из неопределенности обуславливают, таким образом, тип нового политического режима: моноцентрический (авторитарный), гибридный либо полицентрический (демократический).

Обрисованные выше объяснения посткоммунистических трансформаций подвергаются серьезной концептуальной критике. В.Банс и Е.Мачкув считают некорректным перенос теорий и методов транзитологии, разработанных на материале Латинской Америки, на объяснение восточноевропейских и постсоветских переходов71. Мачкув предлагает различать переход от авторитарных режимов к демократическим (транзит) и трансформацию посттоталитарных систем. Последняя, по его мнению, имеет особенности:

- «дилемма одновременности»: преобразуются все сферы и компоненты общества;

- требуется создать «класс» владельцев частной собственности в надежде, что относительно быстро сложится также средний класс (мелкие и средние производители);

- опорой аппарата государственной власти в фазе радикальных перемен служат органы госбезопасности в, в меньшей степени, армия;

- направление трансформации определяется всецело политической волей новых правительств и общественности; отсутствовала продуманная и научно проверенная стратегия инноваций.

В итоге политический процесс (по крайней мере, в странах СНГ) приобретает высокую зависимость от пактов (сговора) элит. Массовое политическое участие формализуется и ставится под контроль властей. Государство стремится сохранить свое доминирующее положение среди акторов политики, «навязывает» демократический проект обществу. Российский политический режим закрепляет после этапа переходной неопределенности черты «делегативной демократии» (по Г.О'Доннеллу) или же «полуавторитаризма» (по Г.Оттауэй)72. Все больше аналитиков сходятся во мнении, что переход России к новому устойчивому порядку завершен и идет закрепление этого порядка (Р.Саква, С.Солник, В.Меркель, А.Круассан)73.

Анализ трансформаций политических регионов России - еще более сложная и противоречивая задача. К общенациональным факторам изменений добавляются факторы региональные и локальные. Д.А.Растоу отмечал, что чрезмерная степень раскола общества может сорвать переход к демократии. «Если линия раскола точно совпадает с региональными границами, результатом скорее всего будет не демократия, а сецессия…» Важное значение имеют «перекрещивающиеся» расколы, которые могут укрепить чувство национального единства74. Мощная децентрализация власти, усугубленная слабой «горизонтальной» интеграцией общества, образовали базовые условия региональных процессов.

Остается актуальной подмеченная А.В.Дахиным и Н.П.Рас-поповым закономерность75. При незрелости элементов гражданского общества региональная политическая система не действует как целостность. «Зона отчуждения» между обществом и государством как раз и становится местом «кристаллизации» событий базового политического процесса. Такими событиями в большинстве российских регионов стали неформальные практики внутриэлитных и элитно-массовых отношений.

Теоретическую модель региональных переходов постсоветского времени создал В.Я.Гельман на основе синтеза структурного и процедурного подходов76. Путь перехода, по Гельману, был обусловлен двумя основными параметрами: 1) «советским наследием» - исторически сложившимся различием позднесоветских региональных систем управления (прежде всего вызванных природными и социально-экономическими факторами);

2) характером перехода - взаимодействием акторов и институциональными изменениями в ходе трансформации.

По итогам сравнения 6 областей Центральной России и Поволжья В.Я.Гельман пришел к выводу77, что тип «советского наследия», благоприятный для демократизации, имел черты высокой автономии территориальных акторов и структурного раскола «центр периферия». Моноцентричному режиму способствовали аграрная однородность региона, низкая автономия акторов и отсутствие структурных расколов. Характер переходного процесса менее очевиден при избранной методике анализа. Гельман предполагал, что силовые сценарии перехода, помноженные на раскол элит и низкую значимость формальных институтов, вызывают затяжной переход с неясными последствиями. Этот вариант доминировал.

Напротив, быстрый компромиссный переход к устойчивому полицентрическому режиму не встречался в изученной выборке регионов. Возможность для принятия ведущими акторами формальных институтов могли создавать только пакты элит, но и это не встречалось. Формальные институты лишь легитимировали неформальную власть. Основными препятствиями для закрепления полицентричных режимов становились неустойчивость ресурсных баз и возможность применения силовых стратегий.

Многие исследователи отказываются оценивать региональные процессы в нейтрально-процедурных тонах и дают им социологическую характеристику. М.Н.Афанасьев полагает, что главная цель и ресурс власти - это получение административно-монопольной прибыли. В регионах складываются корпоративные модели властвования на основе унии политической бюрократии и бизнес-слоев78. С.И.Барзи-лов видит черты системности и самодостаточности в губернаторской власти, которая определяет региональную политическую динамику79. В.А.Ковалев образно сравнивает отношения ветвей и институтов власти с советской «моделью обкома КПСС», а руководителей многих регионов уподобляет «удельным князьям»80. Нет гарантий консолидации демократии. Напротив, переходный режим может вырождаться в привычной авторитаризм либо стагнировать на неопределенно долгое время в форме «псевдоформы» демократии.

Подчеркнем, что региональный уровень политических процессов нельзя (нереалистично!) оценивать изолированно от взаимодействий уровней политического пространства, т.е. межполитичес-ких отношений. К.Мацузато интегрировал компоненты межуровневых взаимодействий в понятии «касикизм»81. Территориальные уровни власти (государственный, региональный, субрегиональный) образуют систему «касикизма». При ней местные лидеры образуют вертикаль соподчинения, обмениваясь политическими ресурсами (голосами избирателей, конкурентными преимуществами своих территорий и т.д.). Лояльность региональной правящей элиты федеральным властям обменивается на «свободу рук» внутри своей территории. К.Мацузато определяет касикизм как «систему доминирования одной партии (формальной или неформальной) на локальном уровне, опирающейся на административные и неформальные ресурсы. Генетически, данная система представляет собой адаптацию коммунистического боссизма к эпохе конкурентных выборов»82.

Включение центр-региональных отношений в поле изучения субнациональных трансформаций позволяет избежать «хаоса неповторимости» в истолковании отдельных траекторий развития. Необходимо сравнивать не только синхронные региональные ситуации, но и этапы изменений: «ельцинский» и «путинский», а также их более дробную градацию

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com