Перечень учебников

Учебники онлайн

6.3. Формационный проект Континента

Формационные прорывы человечества всегда совершались не в эволюционистском ключе — в духе непрерывного поступательного развития, а как ответ на вызов уже достигнутым завоеваниям цивилизации, на угрозу инволюции и варварства. Так было на заре европейского модерна, после опустошительных религиозных войн и других вызовов переходного XVI в. Так, вероятно, будет и завтра, после того как человечество соберется с силами ответить на вызовы нового варварства, сопутствующего глобальным перераспределительным практикам тех, кого "медленные" достижения продуктивной экономики уже не устраивают.

Современная тотальная дестабилизация мира связана с закатом прежней формационной перспективы и новым реваншем спекулятивно-перераспределительного начала над продуктивным. Неожиданная доминанта перераспределительства, связанная с ощущениями "пределов роста", привела сегодня к новым геополитическим переделам мира, и вместо демилитаризации, ожидаемой вслед за окончанием "холодной войны", предопределила перерастание последней в новую мировую войну Моря и Континента.

Перспективы долговременного, неконъюнктурного мира могут открыться только вместе с появлением новой формационной перспективы. Ее не могут открыть те, кого настоящее положение в целом устраивает и кто больше полагается на перераспределительные возможности, связанные с преимуществом силы, чем на творческий формационный прорыв всего человечества.

Евразийский континент однажды уже сталкивался с глобальным вызовом перераспределительства, отбросившим его назад, в темную милитаристскую архаику. Он проявился в виде натиска кочевнической империи Чингисхана, задумавшего покорить земледельческие общества Континента и превратить их в придаток своей глобальной империи. Можно сказать, что в те времена роль Океана, откуда на землепашеский Континент пришли "пираты", сыграла евразийская степь. Не случайно в течение весьма длительного времени российская геополитическая и цивилизационная доктрина оперировала дихотомией "Лес — Степь".

Континент, столкнувшись с вызовом интегрированного в единую сверхдержаву кочевничества, сам оставался разъединенным и раздробленным. Это предопределило его тяжелое положение: кочевники разгромили земледельческую цивилизацию России, отбросив Континент в целом далеко назад. На этот вызов необходимо было дать ответ, ибо перераспределительная экономика кочевников закрывала перспективы человечества, истощала его продуктивный материальный и моральный потенциал, привела к невиданному упрощению, ужесточению нравов и закату культуры в порабощенных обществах.

Когда же удалось дать эффективный ответ? Когда Русь, объединенная колониальной администрацией чингизидов, выступила как единый окрепший хартленд — сплоченное ядро земледельческой цивилизации, отстоявшей твердый продуктивный принцип от натиска пиратского перераспределительства. И тотальное столкновение указанных принципов бытия, и победа продуктивного начала как основы цивилизованности совершились именно в России. Россия, собственно, и возникла как евразийское государство в ходе борьбы продуктивного начала с глобальным кочевническим перераспределительством, возглавила эту борьбу и стала олицетворением новой победы человечества.

Это только нашим западникам казалась, что Россия всего лишь прикрыла цивилизованный Запад от натиска кочевнического Востока, одновременно попав в его заложники. На самом деле, если отдавать себе отчет в том, что конфликт продуктивного и присваивающего начал — это главный конфликт во всей истории человечества, то приходится признать, что Россия в качестве пространства, где с таким ожесточением развернулся этот глобальный конфликт и где он получил свое благополучное разрешение, явилось центром мира. Благополучная Европа, отгороженная от этой схватки, по большому цивилизационному и геополитическому счету, вела провинциально-мещанское существование и пользовалась той картиной мира, которая определилась вне ее и сложилась в значительной мере без ее ведома.

Только немногие гении на Западе оценили эту роль России по достоинству. Как пишет А. Тойнби, "в России ответ представлял собой эволюцию нового образа жизни и новой социальной организации, что позволило впервые за всю историю цивилизации оседлому обществу не просто выстоять в борьбе против евразийских кочевников и даже не просто побить их (как когда-то побил Тимур), но и достичь действительной победы, завоевав номадические земли, изменив лицо ландшафта и преобразовав, в конце концов, кочевые пастбища в крестьянские поля, а стойбища — в оседлые деревни" Характерно, что теоретик мондиализма Ж. Аттали называет новых "граждан мира" — адептов глобального "открытого общества" без государственных границ и суверенитетов — "кочевниками" (Аттали Ж. На пороге нового тысячелетия. М.: 1993. Гл. 4). .

Сегодня человечество на новом уровне возвратилось к столкновению продуктивного и перераспределительного начал, к вызову, продуктивному принципу, характерному для континентального бытия со стороны нового кочевничества, на этот раз не степного, а морского Тойнби А. Постижение истории. М.: Наука, 1991. С. 140. . Причем новая контраверса продуктивного и собирательно-перераспределительного принципов затрагивает не только настоящее положение тех, кто подвергся новому натиску глобального пиратства, но и планетарные перспективы человечества в целом.

Дело в том, что наряду с различиями продуктивного и перераспределительного начал в рамках экономической системы современности существует различие этих начал в более общей космоцентричной перспективе. Индустриальная экономика, возникшая на Западе после известного модернизационного сдвига, никогда не соответствовала последовательному критерию продуктивности. Наряду с элементами воспроизводства, которые капиталистическая экономика оплачивала — сырье и рабочую силу,— они включали и такие необходимые ей базовые элементы, воспроизводство которых считалось бесплатным, и использовалось согласно архаическому принципу присваивающего хозяйства. В первую очередь речь идет об экономических "дарах" природы, все более интенсивно эксплуатируемых, но при этом не оплачиваемых, не воспроизводимых на собственно экономической основе. Если эпохой перехода от присваивающего к производительному хозяйству считать конец мезолита, то приходится признать, что по ряду критериев техническая цивилизация продолжает пребывать в мезолите.

Вторая цепь неоплачиваемых издержек производства относится к человеческому фактору: сам прирост населения, равно как и его здоровье, работоспособность, первичные предпосылки социализации, закладываемые в семье, не входят в исчисляемые издержки капиталистического производства, не финансируются на основе "закона эквивалентного обмена", то есть присваиваются в духе собирательства. На это недвусмысленно указал еще К. Маркс в экономических рукописях 1861—1863 гг.: "Разделение труда и его комбинирование в процессе производства представляют собой механизм, который ничего не стоит капиталисту. Другой производительной силой, которая также ничего не стоит капиталисту, является сила науки. Далее, рост населения тоже является такой производительной силой, которая ему ничего не стоит" Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М.: 1971. Т. 47. С. 537. .

Социал-демократический сдвиг в развитии западноевропейского общества ознаменовался переходом от чисто рыночного общества, оплачивающего только те ресурсы, которые успели приобрести выраженную меновую стоимость, к смешанному типу, сочетающему номеналистическую систему рынка с "реалистической" (в смысле учета общих универсалий прогресса, не сводимых к сумме товаров) системой социального государства. И вот теперь от Запада, и главным образом США, идет реванш чисто рыночного начала — иными словами, реванш владельцев капитала, впредь решивших не оплачивать ни в форме дополнительных услуг предприятия как социального института, ни в форме налогов общие "внерыночные" предпосылки своей системы производства богатства.

Цивилизацию хотят вернуть к безответственному "собирательству" тех самых факторов общественного производства, которые стали наиболее хищнически использоваться и превратились в хрупкие и дефицитные. С одной стороны это касается "бесплатного" хищнического присвоения экономических благ, с другой — такого же присвоения общесоциальных предпосылок производительности, связанных с количеством и качеством человеческого фактора, потенциалом культуры, науки и образования.

Таким образом, пиратство Моря сегодня не только направлено на экспроприацию ресурсов "завоеванного" евразийского континента, но и на смену "парадигмы роста" в духе усиления экологического и социального паразитизма частнопредпринимательских практик рыночного общества. В этом смысле задача Континента усложняется: она не сводится к оборонной стратегии, но должна включать новое видение современной цивилизационной системы в духе перехода от дуалистического принципа, сочетающего продуктивное хозяйство с присваивающим, к последовательно продуктивному принципу, исключающему самоубийственный паразитизм цивилизации в экологических и социальных вопросах.

Речь идет о становлении новой системы всеобщего труда, предполагающей заботу о воспроизводстве всех без исключения факторов и условий человеческого существования на земле. Тот факт, что современная либеральная идеология решила избавить предпринимательский класс от уплаты соответствующих "накладных" расходов, от социальной и экологической ответственности, выдает ее нигилистический характер.

Только сейчас на основе уяснения общих социокультурных и экологических предпосылок продуктивной экономики мы можем по достоинству оценить всю "дорыночную" и внерыночную традицию Континента. Великие континентальные цивилизации явили миру пример неутилитарного отношения к культуре, заботы о воздвижении духовной вертикали, возвышающей человека над сиюминутными интересами и нуждами. И с тех пор как основой общественного богатства перестал быть общественный труд, всеобщность трудовой основы (в противовес рецидивам собирательства) означает всеобщность духовно-образовательной основы, вне которой цивилизация не только вырождается в варварство, но и становится паразитарной, истощающей запасы природы и культуры. Паразитизм технологической цивилизации и связанные с этим глобальные проблемы выступают как результат следующих несоответствий:

— между налаженной системой воспроизводства одних факторов существования, вовлеченных в процесс обмена меновыми стоимостями, и отсутствием такой системы в отношении других факторов, еще недавно поставляемых природой, но сегодня становящихся остродефицитными (чистая вода, воздух и почва, некоторые виды натурального сырья);

— между индустриальным (крупносерийным) производством одних благ и условий существования и сохраняющейся "кустарностью" в производстве других, остающихся в рамках либо натурального хозяйства, либо допромышленных форм деятельности.

Современная техническая цивилизация заслужила в глазах многих аналитиков название "постчеловеческой" См.: Кутырев В. А. Естественное и искусственное: борьба миров. Нижний Новгород: 1994. как раз за то, что техническая среда формируется и развивается с использованием всех резервов индустриальной эффективности, тогда как человеческая среда продолжает поддерживаться кустарными усилиями, деградирует и превращается в "маргинала" машинной системы.

Западная рыночная система является паразитарной в двояком смысле:

— она не включает в издержки производства, не оплачивает и не организует нормального воспроизводства факторов, относящихся к общим экологическим, демографическим и социокультурным предпосылкам экономической системы;

— ее массовое производство, основанное на экстраполирующих тиражирующих принципах, рано или поздно ведет к перегрузке тех или иных природных и культурных ниш, объективно требуя перерыва и смены парадигм, что возможно лишь на основе творческого труда. Поэтому различие между творческим (первооткрывательским) и тиражирующим трудом можно считать не менее значимым, чем различие между продуктивным и присваивающим принципами.

Основы перехода от частичного производства (дуалистическая система, основанная на сочетании производящего и присваивающего хозяйства) ко всеобщему и от тиражирующе-экстраполирующей инерции массового производства — к перерывам, связанным с вторжением новаций, заложены в общем фундаменте культуры — источнике фундаментальных идей и прорывов, не предусмотренных ни сложившейся матрицей рынка, ни матрицей потребления.

Все это заставляет нас дать эскиз картины нового информационного общества, существенно отличающийся от соответствующих стереотипов, созданных на Западе, но в особенности после победоносного наступления "новой либеральной волны". Ключевым в этом эскизе является понятие общего информационного (социокультурного) накопления. Накопление означает производство таких общих идей, открытий, образцов деятельности, которые не могут поглотиться целиком сложившимися общественными практиками и представляют некоторый загадочный "избыток" культуры.

Моделью здесь может служить отношение между фундаментальными и прикладными исследованиями, уже описанное в теории новаций. Последняя свидетельствует: фундаментальную науку нельзя обязывать, чтобы она служила сложившейся технологической системе (в широком смысле) и соответствовала принципу отдачи. Чем свободнее от этих требований фундаментальная наука, тем выше вероятность эпохальных открытий и нововведений, еще даже не заказанных обществом — по той простой причине, что оно о них не подозревало в принципе.

Но если прикладную науку и систему производственных технологий питает фундаментальная наука, то последнюю питает культура, как неформализованная система, причудливо сочетающая духовное наследие веков с открытиями совершенного духовного производства, включающего в себя помимо науки также философию искусства, производство образов в системе СМИ. Отсюда ясно, что процесс общего информационного накопления может быть представлен как система следующих неравенств:

рост общего потенциала культуры > роста науки;

рост фундаментальных исследований > роста прикладных;

рост общеметодологической и гуманитарной подготовки > роста специализированной профессионализации кадров;

рост общего образования > роста специального;

развитие внепроизводственной среды > развития внутрипроизводственной и т. п.

Эта система неравенств, относящаяся к процессу опережающего производства общей универсальной информации по сравнению с уже ожидаемой конкретными заказчиками прикладной, находит себе соответствие в аналогичной системе неравенств, связанных с потреблением накопительной информации.

Так, свободное время должно расти быстрее рабочего, несамостоятельное население — быстрее самостоятельного, учащаяся молодежь — быстрее остального населения, гуманитарная среда — быстрее технико-производственной и т. п. Это связано с тем, что первые части перечисленных пар связаны с потреблением продуктов всеобщего духовного производства, тогда как вторые — с потреблением специализированной информации, используемой утилитарно, для заранее известных нужд.

Если оценить уже описанную культурологами и науковедами разницу между континентальной системой образования, науки и культуры и англо-американской, то бросится в глаза тот факт, что социокультурная система Континента больше ориентирована на всеобщее информационное накопление ("универсальных идей"), тогда как социокультурная система Моря характеризуется тяготением к эмпиризму, утилитаризму и принципу непосредственной прикладной пользы.

Сегодня с подачи либеральных наставников явно ощущается тенденция осуждения "романтической расточительности" Континента в сфере духовных практик и требования "заземлить" последние на эмпирически верифицируемые нужды, которые безошибочно определяет главный арбитр — рынок. Но вышеприведенные соображения заставляют нас полагать, что утилитаризм рынка и порожденные им критерии расточительности не только грозят разрушением духовного потенциала современной цивилизации, но и обрекают ее на экологический и социокультурный паразитизм — следование безответственному присваивающему принципу.

Необходимо понять неразрывную связь двух факторов: процесса опережающего роста общих идей по сравнению с прикладными, специализированными формами знания (я это называю процессом общего информационного накопления) и восстановления единства евразийского континента, сегодня раскалываемого Морем. Общее информационное накопление означает повышение роли и статуса духовно-информационных универсалий. Эти универсалии, с одной стороны, являются базой формирования единых больших пространств, а в перспективе — общиконтинентальной идентичности, а с другой — основой процедуры открытия качественно нового будущего.

Сравнительный анализ информационных тенденций в США, Франции и России убеждает в том, что темпы и масштабы общего информационного накопления не зависят напрямую от экономической и научно-технической развитости страны, в том числе и от развития новейших информационных технологий. По этим показателям США значительно опережают Францию, а последняя — Россию. Однако, если оценить соотношение информационно-образовательных универсалий и массива специализированного прикладного знания, то мы увидим, что Россия опережает Францию по уровню общего информационного накопления (избытка фундаментальных культурных и научных идей над краткосрочными прикладными), а Франция — Америку. Дело, следовательно, не в экономическом и технологическом детерминизме, а в детерминизме культуры: наличии или отсутствии большой культурной традиции.

Симптоматично, что американизированная версия современного либерализма воздвигла настоящую идеологическую цензуру, направленную против больших фундаментальных идей. Их предпочтительный статус и ориентация на них объявляются пережитками традиционализма, мешающего народам адаптироваться к современности, к рынку и императивам утилитарно-прагматической морали. На самом деле утрата горизонта больших идей означала бы проедание интеллектуального капитала человечества, подмену информационного накопления недальновидным потреблением — сугубо прагматическим использованием потенциала культуры.

Остается уточнить, почему именно такая позитивистская установка более соответствует архетипу Моря, чем Суши. Первой причиной является большая культурная укорененность Континента, его более глубокая информационная память. Дом первичен по отношению к Кораблю, и именно младшие, менее укорененные сыновья пускаются в пиратские авантюры, тогда как старшие со времен майората выступали наследниками отцовских "имений" в широком смысле этого слова.

Вторая причина относится к соотношению производящего и присваивающего начал. Информационная революция, инициированная Морем, больше относится к технологиям эффективного присвоения, чем к технологиям производительного типа. Современные электронные технологии в сочетании с либерализацией мировой экономической системы необычайно усилили мировую экспансию краткосрочного спекулятивного капитала и других разновидностей нового присваивающего хозяйства. Однако и прежние дихотомии мировой культуры (в частности, различие между англо-американским эмпиризмом и континентально-европейским рационализмом) указывали на разную восприимчивость культурных традиций Суши и Моря к проблемам общего информационного накопления.

Эмпиризм — это апологетика фактологичности, а на самом деле — краткосрочных инструментальных идей, поле приложения которых "здесь и теперь".

Рационализм — это примат универсалий, приоритет общего в сравнении с отдельным. Великая культурная программа рационализма, объявленная еще Платоном — тотально распредметить мир, разглядеть за материей идею, за отдельными фактами — общую логику.

В области распределения занятости населения, в образовательной и культурной политике это означает преимущественный рост времени производства и времени потребления общей информации фундаментального типа по сравнению с временем производства и потребления частноприкладного, рецептурного знания. Нам не вполне ясно, отдают ли себе полный отчет те, кто намеренно раскалывает Континент и на месте интегрированных больших пространств воздвигает малые этносуверенитеты, что тем самым они не только посягают на большое пространство человечества, но и на его большое историческое время — потенциал качественно иного будущего.

Чем меньше в культуре запас общих фундаментальных идей, тем более конъюнктурными и заземленными оказываются ее практики, которые можно охарактеризовать в лучшем случае как рационализацию имеющегося и адаптацию к настоящему, но не как предпосылку инновационного скачка в качественно иное будущее. Собственно, потому сегодня и активизировалось геополитическое мышление с его установками на передел мира, что оказалась замутненной формационная перспектива человечества, связанная с открытием качественно новых возможностей.

По-видимому, настала пора прояснить глубинные информационные предпосылки того, что либеральная классика назвала рыночной моделью в широком смысле слова. Под нею понимается такая саморасширяющаяся система, доступ в которую новых агентов остается постоянно открытым. Ясно, что бесконечность рыночного пространства может базироваться только на непрерывном открытии качественно новых потребностей и новых рынков. Пространство сложившихся потребностей, растущих только количественно, быстро заполняется сложившимися контрагентами, фактически превращающимися в монополистов.

На базе этой закрытой (лапласовской) картины мира в экономике была основана марксистско-ленинская теория монополистического капитализма, сменившая капитализм свободной конкуренции. На самом деле экономика не удовлетворяет раз и навсегда сложившуюся, статичную структуру спроса, а работает в открытом пространстве постоянно формирующихся новых потребностей и, следовательно, новых рынков, что и открывает шансы для новых производителей.

Вместо того чтобы вступать в безнадежную конкуренцию с маститыми производителями тех же товаров, новые контрагенты начинают с социального открытия, касающегося новых потребностей определенных групп населения; удовлетворяя эти потребности, они на время становятся монополистами, получающими сверхприбыль. На этом основана деятельность так называемых венчурных фирм. Затем, когда новый спрос становится массовым, венчурный капитал уступает поле битвы массовому крупносерийному производству, эмигрирует в новое социально-экономическое пространство, связанное с открытием новых потребностей.

Ясно, что если придать этой рыночной конкурентной модели общий онтологический смысл, то обнаружится, что она имеет перспективу только в том случае, если рост фундаментальных идей, открывающих качественно новые реальности, будет непрерывно опережать развитие прикладных идей, удовлетворяющих уже сложившиеся ожидания и запросы. Только в этом случае будущее довлеет над настоящим, а большие совместные перспективы — над мелочными играми этносуверенитетов.

С учетом этого приходится заключить, что англо-американский эмпиризм в значительной мере повинен в той деградации великого проекта модерна, которую мы наблюдаем сегодня. Англо-американская программа "технологизации" и прагматизации культуры — вымывания из нее тех идей, которые не прошли цензуру "чувственной верификации" и операциональности, в конце концов закрыла перспективу качественно иного будущего, что в свою очередь обернулось реваншем геополитической "rеаllу роliсу" над высокими утопиями Просвещения, открывающими прорыв человечества в иное историческое измерение.

Не грозит ли это нам новыми сумерками Просвещения и новыми сегрегационными практиками?

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com