Перечень учебников

Учебники онлайн

Раздел восьмой. Россия

Введение

История русской этики до сих пор еще не стала предметом специального систематического изучения. Общие исследования по истории русской философии [1], русской общественной мысли и культуры [2], русской церкви и богословской науки [3], так же как и отдельные очерки по истории этики в России [4] не могут дать целостного представления о характере развития этики, ее месте в культуре и духовной жизни, об основных периодах ее развития, направлениях и школах и т.д. Фрагментарность и мозаичность картины русской этики скрадывает и затушевывает целый ряд принципиальных этических идей и учений, что не позволяет увидеть единой линии развития этической мысли, проделавшей путь от нравоучения средневековой Руси через нравоучительную философию эпохи Просвещения и нравственную философию второй половины XIX в. к теории морали и философской этике XX в. Русская этическая мысль эволюционировала от "панэтического" мировоззрения к мировоззренческой целостности этики. При этом главным импульсом ее развития, позволяющим представить этический процесс как единое целое, стало обретение этикой автономии в рамках самого мировоззрения.

1 Наиболее ценным в этом отношении является "Очерк истории русской философии" Э.Л. Радлова, один из разделов которого посвящен краткой истории этики. См.: Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л., Шпет Г.Г. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. С. 183-190; не менее ценной с точки зрения истории этики является также "История русской философии" В.В. Зеньковского, в которой дается анализ этических взглядов целого ряда русских философов.

2 См.: Лаппо-Данилевский А.С. История русской общественной мысли и культуры XVII-XVIII веков. М., 1990; Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли. 5-е изд., перераб. Пг., 1918. Ч. 1-8; Милюков П.Н. Очерки по истории руссской культуры. СПб., 1903-1909. Ч. 1-3; Плеханов Г.В. История русской общественной мысли. М., 1914-1917. Т. 1-3.

3 См.: Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. М., 1992. Т. 1-2; Очерки по истории русской святости. Сост. иеромонах Иоанн (Кологривов). Брюссель, 1961; Бронзов А.А. Нравственное богословие в России в течение XIX столетия. СПб., 1902; Флоровский Г. прот. Пути русского богословия. 3-е изд. Париж, 1983; Глубоковский Н.Н. Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем состоянии. Варшава, 1928.

4 См.: Очерки истории русской этической мысли. М., 1976; Очерки этической мысли в России конца XIX - начала XX века. М., 1985; На рубеже эпох. Из истории русской этической мысли конца XIX-XX вв. Тамбов, 1996; Харчев А.Г., Яковлев Б.Д. Очерки истории марксистско-ленинской этики в СССР. Л., 1972.

Русская этика представляет собой своеобразный культурно-исторический тип этической мысли в ряду таких этических традиций, как древнекитайская, древнеиндийская, античная, христианская, мусульманская, западноевропейская. Своеобразие русской этики выразилось, прежде всего, в ее глубинной мировоззренческой ориентированности. Речь идет не просто о морально-ценностном начале, присущем различным типам мировоззрений, в особенности, религиозно окрашенным, но о фундаментальной укорененности этики в системе мировоззрения. С.Л. Франк отмечал, что русский мыслитель "от простого богомольца до Достоевского, Толстого и Владимира Соловьева всегда ищет "правду"; он хочет не только понять мир и жизнь, а стремится постичь главный религиозно-нравственный принцип мироздания, чтобы преобразить мир, очиститься и спастись" [1]. На основании этого Франк приходит к выводу, что стержнем русского философского мышления и русского мировоззрения в целом является религиозная этика. Это особенно ярко проявилось в "моральной проповеди" Толстого. Однако, этический рационализм Толстого, по мысли Франка, упростил и исказил русский религиозный дух. "Для русской религиозной этики характерно иное: "добро" в ней - это не содержание моральной проповеди или нравственного требования; оно не "должное" или норма, а "истина", как живая онтологическая сущность мира... Другими словами, религиозная этика есть в то же время религиозная онтология" [2].

1 Франк С.Л. Сущность русского мировоззрения // Франк С.Л. Русское мировоззрение. СПб., 1996. С. 152.
2 Там же. С. 153.

Согласно Франку, "онтологичность" русской этики выражается также и в том, что русскому сознанию претит индивидуалистическое толкование морали. В русской этике центральное место занимает не та ценность, которая делает "добрым", спасает лично меня, а тот принцип, порядок и, в конечном счете, религиозно-метафизическое основание, на которое опирается жизнь всего человечества и даже устройство всего космоса и благодаря которому человечество и мир спасутся и преобразятся. Вследствие этого русская этика оказывается не только онтологией, но и историософией. В ней всегда говорится о судьбе и будущем человечества, о смысле истории.

Мировоззренческая ориентированность русской этики накладывает свой отпечаток на ее предмет. С одной стороны, она расширяет границы этического, тем самым лишая его самостоятельности и специфичности, а с другой - смягчает противоположность этических идей и нравов, моральной теории и нравственной жизни, должного и сущего, придавая этике в целом морально-практический характер. В этом смысле русская этика - это всегда не только теория нравственности, но и программа нравственных действий.

Истоки русской этической мысли неразрывно связаны с национальным характером, "нравом", "этосом" русского народа. Западноевропейская этика формируется на образцах античной и патрологической моральной философии. В этом смысле ее истоки лежат не только в нравственной стихии национального духа, но и в философско- и богословско-отрефлектированной моральной традиции, коренящейся в этике Аристотеля, моральной философии Цицерона, моральной теологии Августина и т.д. Иное дело - становление русской этической мысли. Оно проходит без заметного участия как античных, так и христианских оригинальных образцов. Характеризуя этот драматический момент в истории русской культуры, Г.Г. Шпет замечает, что Россия стала христианскою без "античной традиции и исторического культуропреемства" [1]. Ту же мысль развивает и Г.П. Федотов, подчеркивая, что славянский язык церкви, облегчая задачу христианизации народа, делает это "ценой отрыва от классической традиции", в силу чего в России не получила распространение не только научная и философская литература древней Греции, но "даже богословская мысль древней церкви". В связи с этим "русская научная мысль питается преимущественно переводами и упрощенными компиляциями" [2].

1 Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Шпет Г.Г. Соч. М., 1989. С. 28.
2 Федотов Г.П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 413.

Отсутствие прямого античного и христианского культуропреемства сыграло двойственную роль в становлении и развитии русской этической традиции. С одной стороны, это привело к ее вторичнос-ти, упрощенности, наивности и т.п., а с другой - стимулировало развитие самобытных элементов, проистекающих из стихийных начал русского этоса, из особенностей национального характера. Согласно весьма убедительной точке зрения Н.О. Лосского, нравственной доминантой характера русского народа явилось "искание абсолютного добра", определившее не только своеобразие морально-этического творчества, но и общий взгляд на социально-исторический смысл жизни. "Русский человек, - подчеркивает Лосский, - обладает особенно чутким различением добра и зла; он зорко подмечает несовершенство всех наших поступков, нравов и учреждений, никогда не удовлетворяясь ими и не переставая искать совершенного добра" [1]. Глубинная укорененность нравственного начала в русском мировоззрении подтверждается, по мысли Лосского, тем, что даже атеистически настроенная интеллигенция, утратившая христианскую идею Царства Божия, сохранила стремление к совершенному добру, обнаруживающееся, например, в искании социальной справедливости [2].

1 Лососий Н.О. Условия абсолютного добра: Основы этики; Характер русского народа. М., 1991. С. 241.
2 См.: там же. С. 250.

Русская этика уходит своими корнями в стихию нравственного умонастроения, того "морального импрессионизма" (В.В. Зеньковский), непосредственным духовным выражением которого явилась нравоучительная литература и этос религиозного подвижничества. Христианское нравоучение стало первоначальной ступенью эволюции нравственной мысли, ее предэтической фазой. Кристаллизация этической мысли становится возможной в результате секуляризации религиозного сознания, широко развернувшейся с начала XVIII в. Это время отмечено формированием первичных форм моральной рефлексии и соответствующих им протоэтических идей, таких как "гуманистический морализм", "утопический морализм", "нигилистический морализм", "эстетический морализм", "богословский морализм", "моральный абсолютизм" и др. Именно эти первичные формы моральной рефлексии и определили в целом "панморализм" (В.В. Зеньковский) русского мировоззрения и русской философской мысли. Разрастаясь в общественном сознании и получая религиозное, социально-политическое, эстетическое обоснование в русской культуре XVIII - пер. половины XIX в., они образовали ту подпочву русской этики, на которой возросли самостоятельные нравственно-философские учения и теоретические системы морали конца XIX- XX вв.

Глава I. Нравоучение средневековой Руси (XI-XVII вв.)

§ 1. Нравоучение как вид христианского учительства

Нравоучение есть своеобразная форма выражения этического начала в древнерусской культуре в условиях синкретизма христианского сознания. С нормативной стороны нравоучение можно рассматривать как своеобразное этическое предписание, имеющее конкретно-ситуативную и личностную направленность на основе запрещающего или разрешающего образца поведения. Традиционно нравоучение выступало в двух видах: "поучение словом", запечатленное в нравоучительной литературе, и "поучение делом", выступающее в форме непосредственного жизненного подвига, религиозно-нравственного подвижничества, имеющего свое литературное оформление в виде патериков или отечников - сборников нравоучительных рассказов о жизни христианских подвижников.

Нравоучение представляет собой ветвь христианского учительства в целом. Как отмечал А.С. Хомяков, христианское учительство не сводится только к толкованию Писания, к изучению богословия или проповеди, но включает в себя и поучение жизнью, делом. "Поучает не одно слово, но целая жизнь. Не признавать иного поучения, кроме логического поучения словом, - в этом и заключается рационализм" [1]. Христианское учительство исходит из предпосылки равноценности слова и дела, если они осенены Божественной благодатью. "Кто получил от Бога дар слова, тот учит словом; кому Бог не дал дара слова, тот поучает жизнью. Мученики, в минуту смерти возвещавшие, что страдания за истину Христову принимались ими с радостью, были поистине великими наставниками. Кто силою веры и любви приводит к Богу заблудшие души, тот приобретает учеников и становится учителем" [2].

1 Хомяков А.С. Соч.: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 49.
2 Там же. С. 51.

В условиях синкретизма религиозно-нравственного сознания этическая мысль развивается не в форме рационально-логической рефлексии нравственной жизни, т.е. выступает не только как "логическое поучение словом", но в виде "цельного" поучения, в котором слово и дело оказываются равноценными и неразрывно связанными. Этим и объясняется жанровое своеобразие нравоучительной литературы, в рамках которой слово имеет не понятийно-логическую, а "житийную" функцию, т.е. становится значимым только в контексте определенного поступка. В этом смысле средневековая этика опирается не на "моральный логос", а на "моральный этос" - нравственный опыт, запечатленный во всей полноте его вербальных и невербальных форм (жизненно-поведенческих, эстетических, духовно-религиозных и т.д.).

§ 2. Этический "номинализм" нравоучительной литературы

Нравоучительная литература - своеобразный вид духовной письменности, имеющей практическое, религиозно-нравственное назначение, связанное с назиданием в полезных правилах, наставлением в житейских делах, поучением в жизненной мудрости, обличением в грехах и пороках и т.н. В соответствие с этим нравоучительная литература максимально приближена к реальным жизненным ситуациям. Это находит свое выражение в таких жанрах нравоучительной литературы, как "Слова", "Поучения", "Послания", "Наставления", "Изречения" и т.п. Типичным примером нравоучительной литературы можно считать "Поучения" преподобного Феодосия Печерского (ок. 1036-1074), одного из основателей русского монашества и одного из первых духовно-нравственных писателей древней Руси. От Феодосия сохранилось несколько поучений к братии и два поучения к народу. Рассмотрим характерное их содержание. Поучения к братии сводятся к следующему: даются 1) увещания к добродетелям и подвигам - самоотверженной и деятельной любви к Богу, терпению и мужеству в перенесении монашеских подвигов, к непрестанному покаянию, изгнанию злых помыслов и достойному провождению поста; 2) дисциплинарные наставления о поведении во время богослужения и 3) обличения братии за недостаток смирения и послушания, за невоздержание и стяжание земных сокровищ и т.п. Поучения к народу носят мирской характер. Они направлены против общественных пороков и недостатков, вследствие чего содержат в себе обличения, вразумления и наставления. В числе пороков особому обличению предаются остатки язычества, пьянство, грабежи, своекорыстие, мздоимство, несоблюдение постов и т.п. [1]

1 См.: Труды отдела древнерусской литературы. Л; СПб., 1934-1994. Т. 1-45. Т. 5 С. 159-194.

Со временем характер нравоучительной литературы меняется: от простых нравственных изречений она эволюционирует к нравоучительным трактатам. К XV-XVI вв. в Словах и Посланиях все больше просматривается авторская позиция, в основе которой лежит определенный философский фундамент. Особенно характерны в этом отношении нравоучительные сочинения Нила Сорского (ок. 1433- 1508) и Максима Грека (ок. 1470-1556).

Нил Сорский, в русле исихастской традиции "внутреннего делания", предпринимает нравственно-психологический анализ зарождения и развития страсти, определяющей смертные грехи человека: чревоугодие, сребролюбие, блуд, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Максим Грек, воспитанный на образцах итальянской учености эпохи Возрождения, в своих обличительных "Словах" и "Посланиях" выступает против упрощенного и грубого благочестия и обрядоверия на Руси. В "Беседах души и ума", написанных в традициях философского диалога, он развивает мысль о нравственном восхождении души к абсолютному добру.

Несмотря на проблески философской рефлексии, характерной чертой нравоучения в целом оставался своеобразный "этический номинализм", выражающийся в избегании общих отвлеченных понятий, стремлении к их нравственной конкретизации. Характерно, что при переводе с греческого языка древнерусские книжники конкретизировали слишком отвлеченные понятия и образы, передавая их яснее и проще. "Так, слишком общее упоминание о зле в переводе "Пчелы" последовательно уточняется привычными для славянина отрицательными персонажами, например таинственным черным эфиопом: "Многоцветные ризы скрывают эфиопа" - в греческом оригинале на месте последнего слова стоит "зло" [1]. Отвлеченное зло, зло вообще мало понятно древнерусскому книжнику, и он при первой возможности соотносит это зло с конкретными его проявлениями, либо просто опускает соответствующий термин. Оценивая эту особенность нравоучительного сознания, В.В. Зеньковский замечает, что живую и даже напряженную работу ума вызывают здесь "не общие принципы христианства, а вопросы конкретного христианства, в личном и историческом его проявлении" [2]. В этом уже можно видеть зародыш идеи "конкретной этики", получившей свое воплощение в период расцвета русской этической мысли в рамках этики русского зарубежья 30-40 гг. XX в.

1 Колесов .В. Афористика Древней Руси // Мудрое слово Древней Руси. М., 1989. С. 18
2 Зеньковский В.В. Указ. соч. Т. 1. Ч. 1. С. 43.

Наряду с предельной конкретностью нравственных предписаний "этический номинализм" нравоучения отличается еще одним своеобразным свойством: "моральным контрапунктом" древнерусского сознания. Это выражается в том, что максимы, сентенции, пословицы, поучения строятся на основе резкого противопоставления противоположных моральных понятий: добра - злу, любви - ненависти, правды - лжи, счастья - несчастья, богатства - бедности и т.п. "Кажется, будто средневековье не знает полутонов и переходов между крайностями или сознательно пренебрегает ими. Оно возвращает нас к тому времени, когда добро и зло, правда или ложь были конкретными данностями существования и представали во всем объеме своих признаков как неделимое целое, как конкретность быта, не имеющая степеней и силы проявления. Правда либо есть, либо ее нет. Добро либо есть, либо его нет. И тогда правда - это Правда, и добро - Добро" [1].

1 Колесов В.В. Указ. соч. С. 12.

Оценивая феномен нравоучения в целом с точки зрения его философско-этического потенциала, следует избегать двух крайностей: восхваления его как оригинальной нравственно-философской литературы, не уступающей по своим достоинствам лучшим образцам мировой этической мысли, и гиперкритической его оценки как крайне поверхностного, наивного и подражательного морализма. Необходимо констатировать, что нравоучительная литература Древней Руси явилась своеобразной формой неотрефлектированного нравственного опыта, вырастающего на почве русского "этоса" с его исканием абсолютного добра.

§ 3. Этос религиозного подвижничества: аскетизм, святость, юродство

Стихийная мощь русского этоса, связанная с исканием абсолютного добра, выливается в средневековой Руси преимущественно в религиозно-нравственное подвижничество, выступающее в формах затворничества, столпничества, постничества, ношения вериг, юродства - самого типичного из всех видов русского подвижничества. Нравственный смысл всех этих подвигов заключался в личностном преломлении христианских заповедей любви к Богу и ближнему, любви к врагам и непротивлении злому, а также в особом "срастотерпстве" подвижников, связанном с переживанием крестных мук Христа.

В основе религиозного подвижничества лежал аскетизм - один из самых характерных видов нравственного подвига, широко практикуемого как в восточной, так и в западной духовной традиции. Нравственный смысл аскетизма заключается в культивировании воздержания, ведущего к господству над страстями с целью содействия силам добра. Христианская аскетика выступает при этом как сознательное применение целесообразных средств для приобретения добродетелей и достижения религиозно-нравственного совершенства, ведущего к обожению и спасению.

В древней Руси аскетика составляла неотъемлемый элемент как религиозно-подвижнической жизни (монашество, святость, юродство, старчество), так и мирского благочестия. Своеобразие русского аскетизма выразилось в том, что в нем не было резких контрастов духовного и телесного, религиозного и мирского, ведущих к уходу из мира и разрыву с ним. "Русский аскетизм, - отмечал В.В. Зеньковский, - восходит не к отвержению мира, не к презрению плоти, а совсем к другому - к тому яркому видению небесной правды и красоты, которое своим сиянием делает неотразимо ясной неправду, царящую в мире, и тем зовет нас к освобождению от плена мира. В основе аскетизма лежит не негативный, а положительный момент: он есть средство и путь к преображению и освящению мира" [1].

Принцип аскетизма лежит в основе подвигов святости и юродства древней Руси. Древнерусский тип святости, образ святого, "божьего" человека не имеет аналогов ни в западном христианстве, ни в византийской духовной традиции. Своеобразие русского типа - в углублении нравственного начала, в раскрытии нравственного смысла христианства, в полном, непосредственном осуществлении нравственных заповедей Христа, наконец, в органическом единстве духовного созерцания и служения миру, людям. Это служение осуществляется через самоотвержение любви, высшим выражением которого является подвиг самопожертвования. Для русского типа святости не характерны радикальный, героический аскетизм древневосточной (египетской и сирийской) христианской традиции, возвышенный мистицизм греческой или католической святости. Русский святой выражает себя преимущественно через действенную любовь к миру, через кроткое смирение и сострадание. "В этом уничижении и кротости для него раскрывается, - и здесь самая глубокая печать русской святости, - образ уничиженного Христа" [2].

1 Зенъковский В.В. Указ. соч. Т. 1. Ч. 1. С. 37.
2 Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 236.

"Русский святой есть глубоко народный святой" (В.В. Розанов). Он как бы воплощает собой духовную потребность народа в совершенном, "ангельском" человеке. "Редкий русский человек, - пишет В.В. Розанов, - не переживает порывов к этой святости, хотя недолгих и обрывающихся. Вот этою стороною своей нравственной или, вернее, своей духовной жизни и живет русский народ, ею он крепок, через нее восстает из всяких бед... Параллельно с грубостью, ленью, пьянством, пороками, но в другом направлении, идет другая волна - подъема, раскаяния, порывов к идеалу" [1]. В.О. Ключевский в своей публичной лекции "Добрые люди Древней Руси" отметил одну характерную нравственную черту русского народа, заключающуюся в особом значении милостыни на Руси. В условиях общественной неурядицы, при недостатке безопасности для слабого и защиты для ближнего в русском человеке особое развитие получил подвиг сострадания к страждущему, выражающийся в личной милостыне. "Целительная сила милостыни, - подчеркивает В.О. Ключевский, - полагалась не столько в том, чтобы утереть слезы страждущему, уделяя ему часть своего имущества, сколько в том, чтобы, смотря на его слезы и страдания, самому пострадать с ним, пережить то чувство, которое называется человеколюбием"-. Ключевский приходит к выводу, что древнерусский благотворитель, "христолюбец" помышлял не столько об общественной пользе, сколько о своем духовном спасении. "Когда встречались две древнерусские руки, - заключает Ключевский свою мысль, - одна с просьбой Христа ради, другая с подаянием во имя Христово, трудно было сказать, которая из них больше подавала милостыни другой: нужда одной и помощь другой сливались во взаимодействии братской любви обеих" [3]. В этой особенности русского духа вовсе не следует видеть идеализацию народной жизни. Как раз напротив. Как заметил Г.П. Федотов, "святые во многом являются прямым отрицанием мира, то есть жизни народа, к которому они принадлежат. Идеализация русской жизни была бы извращенным выводом из сияния ее святости" [4].

1 Розанов В.В. Л.Н. Толстой и Русская Церковь // Розанов В.В. Религия и культура. М., 1990. Т. 1.С. 364-365.
2 Ключевский В. Добрые люди Древней Руси. Сергиев Посад, 1892. С. 2.
3 Там же.
4 Федотов Г.П. Указ. соч. С. 237.

Дух русской святости особенно ярко и глубоко выразился в подвиге первых русских святых, канонизированных Русской Церковью, "страстотерпцев" князей Бориса и Глеба. Характерно, что их почитание устанавливается как всенародное, упреждая и инициируя церковную канонизацию. Суть их подвига в том, что являясь невинными жертвами политического преступления, зная о намерении своего старшего брата погубить их, святые ничего не предпринимают для того, чтобы спасти свою жизнь, противодействовать убийству, но решают не противиться злу и не оказывать никакого сопротивления, распустив свою дружину.

Мотивы их поведения определяются отнюдь не морально-политическими соображениями (например, идеей послушания старшему брату или заботой о политическом единстве). Ими движет высокая духовная идея, "очищенная от морально-практического приложения, от требования "мужественного исполнения долга", от "героического мученичества". Эта высшая идея, их вдохновляющая, выражающая собой как бы духовный зов русского народа, есть невинное и вольное страдание во имя Христово, невинная и вольная жертва за Христа, искупляющая собой грехи и злодеяния мира. Весь смысл подвига князей заключен в идее непротивления. "Как ни очевидно евангельское происхождение этой идеи - вольной жертвы за Христа, - пишет Г.П. Федотов, - но для нее оказывается невозможным найти агиографические образцы"... "Подвиг непротивления, - заключает он, - есть национальный русский подвиг, подлинное религиозное открытие новокрещенного русского народа" [1]. Оценивая нравственную сущность русской святости в целом, Г.П. Федотов указывает на ее "светлую мерность", отсутствие радикализма, крайних и резких отклонений от завещанного древностью христианского идеала. "Не всегда мистик, еще реже строгий уставщик, русский святой лишь в одном отношении изменяет идеалу рассудительной мерности. В кротком смирении его часто проглядывает юродство".

1 Федотов Г. П. Указ. соч. С. 49.

Юродство - один из подвигов христианского благочестия, особый, парадоксальный вид духовного подвижничества, заключающийся в отречении от ума и добродетели (при полном внутреннем самосознании и душевной нравственной чистоте и целомудрии) и в добровольном принятии на себя образа безумного и нравственно падшего (безнравственного) человека. Нравственный смысл юродства определяется тремя характерными чертами, присущими данному подвигу: 1) аскетическим попранием тщеславия, принимающим форму притворного безумия или безнравственности с целью поношения от людей; 2) выявлением противоречия между Христовой правдой и моральным законом с целью "посмеяния миру"; 3) служением миру своеобразной проповедью, совершаемой не словом и не делом, а силой Духа, духовной властью личности юродивого, наделенного даром пророчества. По меткому наблюдению Г.П. Федотова, между первой и третьей чертой юродства существует жизненное противоречие: аскетическое попрание собственного тщеславия покупается ценою введения ближнего в соблазн и грех осуждения, а то и жестокости. "Вот почему жизнь юродивого является постоянным качанием между актами нравственного спасения и актами безнравственного глумления над ними" [1].

1 Федотов Г.П. Указ. соч. С. 201.

Подвиг юродства получает уникальное в своей парадоксальности преломление в нравственном плане. "Эффектация имморализма" (ГП. Федотов) выступает оборотной стороной юродствующего сокрытия добродетели, стыда перед добродетелью, которые означают стремление юродивого пребывать добродетельным абсолютно, перед Богом, представляясь порочным перед миром и людьми. Смысл этого парадокса проясняют слова ап. Павла: "Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее..." (1 Кор. 1: 27-28). Подобно тому, как "немудрое Божие премудрее человеков", так и "безнравственное Божие нравственнее человеков". В этом смысле юродство является следствием противоречия между Божественной премудростью, облеченной в форму безумия, и человеческой глупостью, облеченной в форму мудрости. Это противоречие разрешается через юродствующее "посмеяние миру": своим мнимым безумием, "мудрой глупостью" юродивый посрамляет "глупую мудрость" мира. Его "безнравственность" оказывается при этом символом мирской порочности и осмеянием мирской "добродетели".

Подвиг юродства является призванием преимущественно русского православия. Именно на Руси юродство как особый чин мирской святости достигает полного расцвета, не ведомого ни греко-византийскому, ни тем более, римско-католическому миру. Из 36 юродивых, официально причисленных Церковью к лику святых, и множества юродивых, почитаемых в народе, но не канонизированных Церковью, только шестеро подвизались на христианском Востоке еще до крещения Руси. Что же касается западного христианства, то говорить о юродстве в строгом смысле этого слова здесь вряд ли возможно. Не случайно, что европейцы, испытывающие призвание к этому подвигу, должны были переселяться в Россию. На Западе черты, сходные с юродством обнаруживаются в образе св. Франциска Ассизского, называвшего себя "скоморохом Божиим". Однако данный тип поведения был инициирован традицией "карнавальной культуры" средневекового Запада с ее "праздниками дураков" и культом шутов, в поведении которых преобладала символика "смеховой культуры", замещающая символику "безнравственного" (М.М. Бахтин). В соответствии с этим "юродивый" западноевропейского образца ставит на место "аскетического попрания тщеславия" "аскетическое радование жизни", а на место "посмеяния миру" - "рассмешение мира". Расцвет юродства на Руси приходится на XIV-XVII вв., когда, по выражению В.О. Ключевского, юродивый становится "ходячей мирской совестью, живым образом обличения людских пороков". Священное право юродивого открыто говорить правду Христову "сильным мира сего", свидетельствует о том, что в юродстве с наибольшей силой выразились "архетипические" черты русского национального духа. Духовное "кочевничество" и свобода, доходящая до анархического индивидуализма, презрение к форме и ко всякой мере, жажда абсолютного во всем, ненависть к общепринятым правилам и мещанскому духу получают в юродстве всецелое выражение. В нем запечатлелся "синтез самых сокровенных стремлений русского человека, последняя разгадка успешности этого почти сверхчеловеческого подвига" [1].

§ 4. Христианский этический идеал, мирское благочестие и житейская нравственность

Христианское нравоучение было ориентировано в целом на монастырский идеал нравственности. Характерно, что при всей практичности и конкретности нравоучения оно выступало по отношению к мирскому благочестию не в качестве нормы, а в качестве образца и идеала. "Невыгодной стороной такого монастырского понимания христианской нравственности, - пишет А.В. Карташев, - явилось то, что мирская христианская жизнь у русских осталась без своего нравственного идеала. Не было такого готового идеала и в русском светском обществе, который бы служил дополнением идеалу монастырскому, наподобие западноевропейского рыцарства, с его культом личной чести, уважения достоинства в другом человеке и поклонения женщине" [2].

1 Очерки по истории русской святости / Сост. иеромонах Иоанн (Кологривов). Брюссель, 1961, C. 249.
2 Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. М., 1993. Т. 1. С. 246-247.

Проповедь аскетизма и отсутствие учения о мирской христианской морали создавали "у чутких людей разлад в их совести и порывы к тому, чтобы, хотя перед смертью формально принять монашеское пострижение" [1]. Это было тем более необходимо, что состояние мирской нравственности весьма отклонялось от христианского идеала. По данным историков [2], в средневековой Руси процветали такие пороки, как 1) грубость нравов, проявляющаяся в грубых развлечениях, жестоких наказаниях и пытках, разбоях и грабежах, кулачном праве и частых драках и т.д.; 2) семейная распущенность (разврат, сводничество, наложничество, отсутствие половой стыдливости и т.д.); 3) пьянство. При этом в русском обществе уживались рядом внешняя набожность и нравственная распущенность. Религиозно-нравственное состояние его было как бы фарисейским, раздвоенным: внутри циркулировали всевозможные пороки, а снаружи - удивлявшее иностранцев благочестие. В целом историки констатируют отсутствие заметного прогресса в нравах русского общества в период с XI по XVII вв.

1 Кaрташев А.В. Очерки но истории русской церкви. С. 247.
2 См.: Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетии. СПб., 1860: Его же. Очерки нравов великоруского народа. Смесь христианства с язычеством // Православный собеседник, 1861. Ч. I; Его же. Очерки великорусских нравов// Христианское чтение, 1880. Ч. II; Преображенский И.В. Нравственное состояние русского общества в XVI в. М., 1881; Дубакин Д.Н. Влияние христианства на семейный быт русского общества в период появления "Домостороя" // Христианское чтение, 1880. Ч. I-И.

Наряду с монастырским идеалом христианской нравственности в народе создается свой духовно-нравственный идеал, который можно было бы назвать идеалом "мирского благочестия" и который оказался запечатленным в таком жанре народного творчества, как "духовные стихи". Как показал Г.П. Федотов, в духовных стихах в малейших подробностях представлен "моральный кодекс" народа, нравственный закон, предписывающий правила должного поведения и обличающий человеческие грехи и пороки. Этот кодекс "народной этики" состоял из трех частей: 1) теллурической (от лат. tellus - земля, почва), предписывающей правила "родового" поведения и порицающей грехи против матери-земли и законов рода (оскорбление родителей, кровосмешение, детоубийство, нерадивое отношение к природе И т.п.); 2) ритуальной, связанной с соблюдением ритуальных норм и церковных обрядов (религиозных праздников, постов, молитвенных чтений, земных поклонов и т.д.) и 3) каритативной, относящейся к христианскому закону любви (милосердно-деятельное отношение к ближнему, особенно отверженному обществом). Наиболее характерным выражением последнего являлся долг милостыни, представляющий собой необходимую ступень на пути к спасению. Оценивая соотношение трех частей христианской "народной этики", Г.П. Федотов приходит к выводу о существовании некоей "средней формулы христианского благочестия", синтезирующей в себе три части нравственного закона. "Потаенная милостыня и ночная молитва убивают все возможности показного, фарисейского благочестия на основе "иосифлянского" ритуализма. Таков средний, очень смиренный и очень русский идеал мирского благочестия" [1].

1 Федотов Г.П. Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам). М., 1991. С. 91.

Таким образом, нравственная реальность средневековой Руси включала в себя несколько уровней этического: 1) монастырский христианский идеал, получающий свое выражение в "этосе" религиозного подвижничества; 2) христианский идеал "народной этики" или мирского благочестия, запечатленный в духовных стихах; и 3) мирскую нравственность, явно отклоняющуюся от христианских заповедей. Однако, несмотря на эти явные отклонения, мирская жизнь находилась здесь под таким сильным влиянием христианского нравственного идеала, которого она уже не сможет иметь в будущем. Идеальные образцы монастырских добродетелей пользовались в русском народе исключительным почитанием и служили конкретными нравственно-воспитательными примерами. В дальнейшем, в ходе секуляризации связь между идеалом и жизнью ослабевает, и этическая мысль имеет все меньше возможностей непосредственно влиять на нравственное состояние общества.

СодержаниеДальше
 
© uchebnik-online.com