Перечень учебников

Учебники онлайн

От составителей

Облик современного гуманитарного знания немыслим теперь уже без социальной психологии. Еще совсем недавно статус этой науки в нашей стране был достаточно неопределенным. Будучи тесно связана с идеоло­ гией и политикой, социальная психология фактически была лишена пра­ва гражданства в социалистическом обществе, наряду с такими науками, как генетика и социология. Социальнопсихологические проблемы реша­ лись в рамках других, «разрешенных», наук — философии, педагогики, общей психологии. В то же время она активно развивалась на Западе, о чем свидетельствует большое число теоретических и эмпирических иссле­ дований, посвященных самым разным сторонам жизни общества, соци­ альных групп и личности.

Теперь ситуация кардинально изменилась. Начиная с 60х гг. советс­ кая, а затем российская социальная психология переживает свое бурное развитие — как в том, что касается фундаментальных исследований, так и широко развивая прикладные исследования во всех областях обществен­ ной жизни, и мера представленности в ней основных проблем сопостави­ма с объемом их исследования в странах Европы и США. Что же касается актуального момента, то сегодня судьба социальнопсихологического зна­ ния в нашей стране во многом связана с попытками научной рефлексии радикальных социальных преобразований последнего десятилетия.

Институционализация социальной психологии, развитие в ее рамках фундаментальных и прикладных исследований, новое осмысление ею своих общественных функций неизбежно стимулировали утверждение статуса социальнопсихологического образования. К социальной психологии об­ ращаются сегодня психологипрактики, социальные педагоги, социоло­ги. Курс социальной психологии является одним из базовых при подго­ товке широкого круга специалистов — помимо студентовпсихологов, его слушают будущие экономисты, менеджеры, специалисты в области рек­ ламы и средств массовой коммуникации. В большинстве случаев данная подготовка опирается на известный учебник «Социальная психология» профессора Г.М. Андреевой, многократно издававшийся в нашей стране и за рубежом.

Представленная читателю хрестоматия, структурно повторяя этот учеб­ ник, дает возможность более детально ознакомиться с основными про­ блемами современной социальной психологии.

Структурно хрестоматия включает в себя следующие разделы:

а) история и развитие взглядов на предмет социальной психологии;
б) проблемы общения и взаимодействия людей;
в) психология больших и малых групп;
г) особенности социальнопсихологического подхода к изучению личности;
д) практические аспекты социальной психологии.

Конечно, далеко не все указанные разделы равномерно представлены в тексте хрестоматии. В основном составители опирались на необходи­ мость использования данного издания в процессе проведения семинарс­ ких занятий по курсу социальной психологии — согласно тому их плану, который сложился на факультете психологии МГУ им. М.В. Ломоносова.

В хрестоматии представлены тексты зарубежных и отечественных ав­ торов. При их выборе составители руководствовались, помимо требова­ ний содержания, желанием ознакомить читателя с работами, которые, с одной стороны не всегда доступны, с другой, являются, в определенном смысле, базовыми при изучении этой дисциплины. В то же время мы счи­ тали необходимым по возможности полно ознакомить читателя с работа­ ми сотрудников кафедры социальной психологии МГУ им. М.В. Ломоно­ сова — одной из ведущих научных школ в отечественной социальнопси­ хологической науке. Надеемся, что чтение первоисточников позволит читателю не только расширить свои знания, но и «соприкоснуться» со всем имеющимся на сегодняшний момент разнообразием теоретических и эмпирических исследований в области социальной психологии. Мы, конечно же, отдаем себе отчет в том, что далеко не все работы, внесшие значительный вклад в развитие социальной психологии, оказались пред­ ставленными в данном издании. В целом, это объясняется требованиями к объему книги.

Составители выражают искреннюю благодарность проф. Г.М. Андрее­ вой за постоянную поддержку и помощь на всех этапах работы над дан­ ным изданием. Мы признательны также всем авторам, чьи работы вошли в хрестоматию.

Е.П. Белинская
О.А Тихомандрицкая

Предмет и история социальной психологии

Г.М. Андреева* "Социальная психология"

<...> Спецификой российской истории социальной психологии является, повидимому, то, что многие ее проблемы оказывались вкрапленными в идейные построения общественных движений и при­нимались на вооружение различными общественными силами. Отчас­ ти именно поэтому возникла традиция своеобразного «ангажирова­ ния» социальной психологии идеологией.

Одно из первых и систематических употреблений термина «кол­ лективная (социальная) психология» предложено в работе М.М. Ко­ валевского «Социология», представляющей собой курс лекций, про­ читанных в Петербурге в Психоневрологическом институте. Выясняя взаимоотношения социологии с другими науками, Ковалевский уде­ ляет специальное внимание ее отношению к психологии и в этой связи достаточно подробно анализирует концепцию Г. Тарда: он име­ нует ее «психологией коллективной, или групповой», хотя замечает при этом, что сам Тард предпочитает термин «социальная, или кол­ лективная психология». Полемизируя с Тардом по поводу ряда от­ дельных положений его концепции, Ковалевский согласен с ним в общем определении предмета этой дисциплины и ее несомненной. важности: «... единственное средство познать... психологию масс — это изучить всю совокупность их верований, убеждений, нравов, обычаев и привычек». Употребляя современное понятие, Ковалевский говорит там же и о «методах» этой дисциплины: анализ народных сказок, бы­ лин, пословиц, поговорок, юридических формул, писаных и неписа­ных законов. «Этимто длинным путем, а не прямым анализом, хотя бы и очень остроумным, чувств и душевных движений посетителей того или иного салона или клуба, и будут положены прочные основа­ния коллективной психологии».

* Андреева Г.М. Социальная психология//Социология в России/Под ред. В.А. Ядова. М, 1996. С. 457481.

В рамках социологической традиции упоминания о социальной психологии или обсуждения ее отдельных проблем имели место в тру­ дах правоведа Л.И. Петражицкого, основателя психологической шко­ лы права, с точки зрения которого истинными мотивами, «двигате­ лями человеческого поведения» являются эмоции, а социальноисто­ рические образования есть лишь их проекции — «эмоциональные фантазмы». Хотя методологическая основа такого подхода представ­ ляется уязвимой, сам факт апелляции к психологической реальности общественного процесса заслуживает внимания.

Ряд интересных идей содержался и в работах Л. Войтоловского, П.А. Сорокина и др. Так, в работе А. Копельмана уже в 1908 г. была поставлена проблема границ коллективной психологии, которую ав­ тор считал новой областью психологии — психологией народного духа, проявлением которого являются деятельность и переживания групп людей и коллективов.

Как уже отмечалось, наряду с обозначением коллективной пси­ хологии в ряду академических дисциплин, ее вопросы начинают ак­ тивно разрабатываться в публицистике в связи с идейной борьбой тех лет. В данном случае необходимо прежде всего упомянуть имя Н.К. Ми­ хайловского, работа которого «Герой и толпа», опубликованная в 1896 г., дала толчок длительной дискуссии, которую повели с Ми­хайловским революционные марксисты, и в наиболее острой фор­ ме — В.И. Ленин. Интерес Михайловского к социальной психологии был обусловлен стремлением обосновать взгляды народничества. Имен­ но в этой связи он подчеркивает необходимость выделения этой обла­ сти в специальную ветвь науки, поскольку ни одна из существующих изучением массовых движений как таковых не занимается. Коллек­ тивная, массовая психология, с точки зрения Михайловского, еще только начинает разрабатываться, и «сама история может ждать от нее огромных услуг». Для становления этой области исследования ва­ жен анализ механизмов изменения психического состояния и поведе­ния больших социальных групп. Эти и другие рассуждения были ис­ пользованы автором для утверждения определенной общественной и политической позиции, и, возможно, именно это обстоятельство сти­мулировало и в дальнейшем стремление к ангажированности россий­ ской социальной психологии в политическую борьбу.

Хотя нельзя полностью отрицать связи нарождающейся социаль­ной психологии с общественнополитическими течениями современ­ ности и внутри «психологической традиции» развития этой дисцип­ лины, все же здесь эта связь просматривается значительно слабее. Са­ мым крупным явлением в рамках этой традиции, несомненно, были работы В.М. Бехтерева. Уже до революции вышло два фундаменталь­ ных его труда «Общественная психология» и «Внушение в обществен­ ной жизни». Если в первой работе преимущественно обсуждался воп­ рос о предмете новой области науки («психическая жизнь не только индивидов, но и «групп лиц» — толпы, общества, народов»), то во второй всесторонне анализировался важнейший механизм воздей­ ствия — внушение, причем рассмотренное не только на индивидуаль­ ном, но и на «коллективном» уровне. И в том, и в другом случае были заложены идеи будущей, всесторонне разработанной концепции «кол­ лективной рефлексологии», сделана наметка экспериментального ис­ следования отношений между личностью и коллективом, влияния общения на общественные процессы, зависимости развития личнос­ ти от организации различных типов коллективов. В.М. Бехтереву же принадлежит заслуга организации первого университетского курса по социологии в Психоневрологическом институте (в отличие от Петер­ бургского университета), где в лекциях по этой дисциплине также впервые в высшей школе были поставлены проблемы соотношения социологии и социальной психологии.

В целом же развитие социальнопсихологических идей в дорево­ люционной России осуществлялось преимущественно не в недрах пси­ хологии как таковой, а напротив, в рамках более широкого спектра общественных дисциплин, будучи включенным в общий социальный контекст. Здесь следует искать корни той трансформации в истории социальной психологии, которая произошла после революции.

Послереволюционная ситуация: дискуссия 20х годов

Вскоре после революции 1917 г. во всей системе общественных наук в России развернулась широкая дискуссия относительно фило­ софских предпосылок научного знания. Особенно сложный комплекс проблем, связанных с природой марксистского обществоведения, возник, естественно, в социологии. Может быть, именно поэтому более частный вопрос о специфике социальной психологии здесь практи­ чески не обсуждался. В психологии же, напротив, эти проблемы ока­ зались в центре полемики. Основанием послужила более широкая дис­ куссия о необходимости перестраивайия психологической науки на основах марксистсколенинской философии. <...>

Особое место в дискуссии занял Г. И. Челпанов. Не возражая прямо против «соединения» марксизма с психологией, Челпанов сделал ак­ цент на необходимость разделения психологии на две части: эмпири­ ческую, выступающую в качестве естественнонаучной дисциплины, и социальную, базирующуюся на социокультурной традиции. Основа­ ния для такого разделения действительно существовали, и Челпанов видел их, в частности, в трудах Русского Географического общества, где уже давно были обозначены предпосылки для построения «кол­ лективной» или «социальной психологии». Челпанов отмечал также, что в свое время Спенсер выражал сожаление, что незнание русского языка мешало ему использовать материалы русской этнографии для целей социальной психологии. Другая же сторона программы Челпанова о выделении социальной психологии из психологии как таковой заключалась в его критическом подходе к необходимости перевода всей психологии на рельсы марксизма. Именно социальная психоло­ гия была обозначена как такая «часть» психологии, которая должна базироваться на принципах нового мировоззрения, в то время как «эмпирическая» психология, оставаясь естественнонаучной дисцип­ линой, вообще не связана с какимлибо философским обоснованием сущности человека, в том числе марксистским.

Позиция Челпанова встретила сопротивление со стороны целого ряда психологов, выступающих за полную перестройку всей системы психологического знания. Возражения Челпанову были многообразны. В наиболее общей форме они были сформулированы В.А. Артемовыми сводились к тому, что нецелесообразно выделение особой социальной психологии, коль скоро вся психология будет опираться на философию марксизма; усвоение идеи социальной детерминации психики означает, что вся психология становится «социальной»: «существует единая социальная психология, распадающаяся по предмету своего изучения на социальную психологию индивида и на социальную психологию коллектива».

Другой подход был предложен с точки зрения получившей в те годы популярность реактологии, методология которой была развита К. Н. Корниловым. Вопреки Челпанову, здесь также предлагалось сохра­ нение единства психологии, но в данном случае путем распростране­ ния на поведение человека в коллективе принципа коллективных ре­ акций. Именно на этом пути виделось Корнилову построение маркси­ стской психологии. Как и в случае с идеями В.А. Артемова, здесь полемика против Челпанова оборачивалась отрицанием необходимо­ сти «особой» социальной психологии, поскольку постулировалось единство новой психологической науки, построенной на принципах реактологии, что для Корнилова и было синонимом марксизма в пси­ хологии. Ограниченность такого рода аналогии проявилась особенно очевидно при проведении конкретных исследований, когда в каче­ стве критерия объединения индивидов в коллектив рассматривались общие для всех раздражители и общие для всех реакции. Хотя при этом декларировалось важное положение о том, что поведение кол­ лектива не есть простая сумма «поведений» его членов (то есть, по существу, один из принципов социальнопсихологического знания), его интерпретация Корниловым не оставляла для социальной психо­ логии особого предмета исследования, коль скоро требовала унифи­кации любых объяснений в психологии с позиций реактологии.

В дискуссии была специфичной позиция П. П. Блонского, который одним из первых поставил вопрос о необходимости анализа роли со­циальной среды при характеристике психики человека: «Традицион­ ная общая психология была наукой о человеке как индивидууме. Но поведение индивидуума нельзя рассматривать вне его социальной жизни». При этом понимание социальной психологии во многом отож­ дествлялось с признанием социальной обусловленности психики. От­ сюда призыв к тому, чтобы психология стала социальной, так как «поведение индивидуума есть функция поведения окружающего его общества». Нр в этом призыве не было ничего общего с предложени­ ем Челпанова: там акцент на отделение социальной психологии от общей, здесь — вновь мотив о том, что вся психология должна стать социальной. Правда, Блонский вместе с тем полагал, что поскольку в прошлом социальная психология влачила «самое жалкое существова­ ние», постольку речь должна идти о какойто иной социальной пси­хологии. Поэтому в дальнейшей эволюции взглядов Блонского про­ ступает новый аспект: он апеллирует к биологическим основам пове­ дения. «Социальность» как связь с другими характерна не только для людей, но и для животных. Поэтому психологию как биологическую науку тем не менее нужно включить в круг социальных проблем.

Особое место в дискуссии 20х гг. занимает В.М. Бехтерев, создав­ ший в своих работах, пожалуй, больше всего предпосылок для после­ дующего развития социальной психологии в качестве самостоятель­ ной науки, хотя путь к этому и в его концепции был отнюдь не пря­ молинейным. Именно на первые послереволюционные годы приходится дальнейшая разработка Бехтеревым его идей, изложенных в дорево­люционной работе «Общественная психология». Теперь его взгляды на социальную психологию включаются в контекст рефлексологии.

Предметом рефлексологии Бехтерев полагал человеческую лич­ ность, изучаемую строго объективными методами — так, что понятие психики при этом практически устранялось и его заменяла «соотно­ сительная деятельность» как форма связи между реакциями организ­ ма и внешними раздражителями. Предполагалось, что только такой подход дает последовательно материалистическое объяснение пове­ дения человека и, следовательно, соответствует фундаментальным принципам марксизма. Распространив подход рефлексологии на по­ нимание социальнопсихологических явлений, В.М. Бехтерев пришел к построению «коллективной рефлексологии». Он считал, что ее пред­ метом является поведение коллективов, личности в коллективе, ус­ ловия возникновения социальных объединений, особенности их дея­ тельности, взаимоотношения их членов. Такое понимание представ­ лялось преодолением субъективистской социальной психологии, поскольку все проблемы коллективов толковались как соотношение внешних влияний с двигательными и мимикосоматическими реак­ циями их членов. Социальнопсихологический подход должен был быть обеспечен соединением принципов рефлексологии (механизмы объе­ динения людей в коллективы) и социологии (особенности коллекти­ вов и их отношения с обществом). Предмет коллективной рефлексо­ логии определяется так: «...изучение возникновения, развития и дея­ тельности собраний и сборищ... проявляющих свою соборную соотносительную деятельность как целое, благодаря взаимному об­ щению друг с другом входящих в них индивидов». Хотя, по существу, это было определение предмета социальной психологии, сам Бехте­ рев настаивал на термине «коллективная рефлексология», «вместо обычно употребляемого термина общественной или социальной, иначе коллективной психологии».

В предложенной концепции содержалась весьма полезная, хотя и не проведенная последовательно, идея, утверждающая, что коллек­ тив есть нечто целое, в котором возникают новые качества и свой­ ства, возможные лишь при взаимодействии людей. Вопреки замыслу, эти особые качества и свойства развивались по тем же законам, что и качества индивидов. Соединение же социального и биологического в самом индивиде трактовалось достаточно механистически: хотя лич­ ность и объявлялась продуктом общества, в основу ее развития были положены биологические особенности и, прежде всего, социальные инстинкты; при анализе социальных связей личности для их объясне­ния привлекались законы неорганического мира (тяготения, сохране­ ния энергии и пр.). В то же время сама идея биологической редукции подвергалась критике. Тем не менее заслуга Бехтерева для последую­ щего развития социальной психологии была огромна. В русле же дис­ куссии 20х гг. его позиция противостояла позиции Челпанова, в том числе и по вопросу о необходимости самостоятельного существова­ ния социальной психологии.

Участие в дискуссии приняли и представители других обществен­ ных дисциплин. Здесь прежде всего следует назвать МЛ. Рейснера, зани­мавшегося вопросами государства и права. Следуя призыву видного ис­ торика марксизма В.В. Адоратского обосновать социальной психологи­ ей исторический материализм, М.А. Рейснер принимает вызов построить марксистскую социальную психологию. Способом ее построения являет­ ся прямое соотнесение с историческим материализмом физиологичес­ кого учения И.П. Павлова, при котором социальная психология должна стать наукой о социальных раздражителях разного типа и вида, а также об их соотношениях с действиями человека. Привнося в дискуссию ба­ гаж общих идей марксистского обществоведения, Рейснер оперирует соответствующими терминами и понятиями: «производство», «надстрой­ ка», «идеология» и проч. С этой точки зрения в рамках дискуссии Рейс­ нер не включался непосредственно в полемику с Г.И. Челпановым.

Свой вклад в развитие социальной психологии со стороны «смеж­ ных» дисциплин внес и журналист Д. Войтоловский. С его точки зре­ ния, предметом коллективной психологии является психология масс. Он прослеживает ряд психологических механизмов, которые реализу­ ются в толпе и обеспечивают особый тип эмоционального напряже­ния, возникающего между участниками массового действия. Войто­ ловский предлагает использовать в качестве метода исследования этих явлений сбор отчетов непосредственных участников, а также наблюдения свидетелей. Публицистический пафос работ Войтоловского про­ является в призывах анализировать психологию масс в тесной связи с общественными движениями политических партий.

В целом же итоги дискуссии оказались для социальной психологии достаточно драматичными.

<...> Поиск некоторого позитивного решения вопроса о судьбе со­ циальной психологии был обречен на неуспех, что в значительной мере обусловлено было принципиальными различиями в понимании пред­ мета социальной психологии. С одной стороны, она отождествлялась с учением о социальной детерминации психических процессов; с другой — предполагалось исследование особого класса явлений, порожденных совместной деятельностью людей, прежде всего — явлений, связанных с коллективом. Те, кто принимал первую трактовку (и только ее), справед­ ливо утверждали, что результатом перестройки всей психологии на марк­ систской, материалистической основе должно быть превращение всей психологии в социальную. Тогда никакая особая социальная психология не требуется. Это решение хорошо согласовывалось и с критикой пози­ции Г.И. Челпанова. Те же, кто видел вторую задачу социальной психо­ логии — исследование поведения личности в коллективе и поведения самих коллективов, не смогли предложить адекватное решение проблем.

Итогом этой борьбы явилось утверждение права гражданства лишь первой из обозначенных трактовок предмета социальной психологии. Дискуссия приобрела политическую окраску, что и способствовало ее свертыванию: под сомнение была поставлена принципиальная воз­можность существования социальной психологии в социалистичес­ком обществе.

«Перерыв» в развитии социальной психологии

<...> Нарастающая изоляция советской науки от мировой особен­но сказывалась в отраслях, связанных с идеологией и политикой. Не­удача дискуссии, вместе с указанным обстоятельством, способство­ вала полному прекращению обсуждения статуса социальной психоло­ гии, и период этот получил впоследствии название «перерыв».

Вместе с тем термин «перерыв» в развитии советской социальной психологии может быть употреблен лишь в относительном значении: перерыв действительно имел место, но лишь в «самостоятельном» существовании дисциплины, в то время как отдельные исследова­ ния — по своему предмету социальнопсихологические — продолжа­ лись. Нужно назвать по крайней мере три области науки, где этот процесс имел место.

Прежде всего, это философия. Социологическое знание как тако­ вое в то время находилось под запретом, и отдельные проблемы соци­ ологии разрабатывались под «крышей» исторического материализма. Это, в свою очередь, означало разработку с определенных методологических позиций и ряда проблем социальной психологии. Здесь характерна апел­ ляция к ряду марксистских работ, в частности Г. В. Плеханова. Плеханов выделял в своей известной «пятичленной формуле» структуры обще­ственного сознания «общественную психологию», что позволяло ис­ следовать некоторые характеристики психологической стороны обще­ ственных явлений. Он, в частности, утверждал, что для Маркса пробле­ ма истории была также психологической проблемой. Это относится к описаниям психологии классов, анализу структуры массовых побужде­ ний людей — таких, как общественные настроения, иллюзии, заблуж­ дения. Особое внимание уделялось характеристике массового сознания в период больших исторических сдвигов, в частности тому, как в эти периоды взаимодействуют идеология и обыденное сознание. Аналогич­ но рассматриваются и другие проблемы, имеющие отношение к соци­альной психологии: взаимоотношения личности и общества, личности и малой группы (микросреды ее формирования), способы общения, механизмы социальнопсихологического воздействия. <...>

Другой отраслью знания, которая помогла сберечь интерес к оп­ ределенным разделам социальной психологии, была педагогика. Здесь, в основном, были сконцентрированы исследования коллектива, глав­ ным образом, в трудах А.С. Макаренко, А.С. Залужного и др.

Чисто педагогические проблемы коллектива соотносились с идеями В.М. Бехтерева, высказанными в «Коллективной рефлексологии», хотя по­ зиция по отношению к ним была различной. Принималась идея В.М. Бехтере­ ва о том, что коллектив есть всегда определенная система взаимодей­ ствий индивидуальных членов. Что же касается природы этого взаимо­ действия, она трактовалось поразному. У самого Бехтерева взаимодействие определялось как механизм возникновения «коллективных рефлексов». В работах же педагогов больший акцент делался на различные стороны взаимодействия. У А.С. Залужного интерпретация взаимодействия была близка к оригинальному пониманию Бехтерева: «Коллективом мы бу­ дем называть группу взаимодействующих лиц, совокупно реагирующих на те или иные раздражители». Вслед за Бехтеревым, Залужный не ана­ лизировал содержательные характеристики этой совместной деятель­ ности и ее соотношение с внешними социальными условиями. Это дало повод А.С. Макаренко не только вступить в полемику с Залужным, но и заняться обоснованием различных признаков коллектива.

Отвергая «взаимодействие и совокупное реагирование» как «чтото даже не социальное», А.С. Макаренко, гораздо более строго при­ держиваясь марксистской парадигмы, утверждает, что «коллектив есть контактная совокупность, основанная на социалистическом принци­пе объединения, и возможен только при условии, если он объединяет людей на задачах деятельности, явно полезной для общества». Если отбросить жесткую идеологическую схему, прямо апеллирующую к оп­ ределению коллектива Марксом (что в значительной степени «задало» дальнейшую разработку проблемы коллектива в советской социальной психологии), то в конкретном анализе психологических проявлений коллектива у Макаренко можно найти много весьма интересных и по­ лезных подходов. К ним относится, например, характеристика особой природы отношений в коллективе: «... вопрос об отношении товарища к товарищу — это не вопрос дружбы, не вопрос любви, не вопрос сосед­ства, а это вопрос ответственной зависимости». В современной терми­ нологии эта мысль означает не что иное, как признание важнейшей роли совместной деятельности, как фактора, образующего коллектив и опосредующего всю систему отношений между его членами. Другой важ­ ной идеей является концепция развития коллектива, неизбежность ряда стадий, которые он проходит в своем существовании, и описание са­ мих этих стадий, или ступеней. Красной нитью в рассуждениях Мака­ ренко проходит мысль о том, что внутренние процессы, происходящие в коллективе, строятся на основе соответствия их более широкой систе­ ме социальных отношений, что, повидимому, может быть рассмотре­ но как прообраз идеи «социального контекста». <...>

Наконец, третьим «пространством» латентного существования социальной психологии в период «перерыва» была, конечно, общая психология и некоторые ее ответвления. Особое место здесь занимают работы Л.С. Выготского, получившие всемирное признание. Из всего богатства идей культурноисторической школы в психологии, создан­ ной Выготским, две имеют непосредственное отношение к развитию социальной психологии. С одной стороны, это учение Л.С. Выготского о высших психических функциях, которое реализовало задачу выяв­ления социальной детерминации психики (т.е., выражаясь языком дискуссии 20х гг., «делало всю психологию социальной»).

С другой стороны, в работах Л.С. Выготского и в более непосред­ ственной форме обсуждались вопросы социальной психологии, в ча­стности — ее предмета. Полемизируя с Бехтеревым, Выготский не соглашается с тем, что дело социальной психологии — изучать пси­ хику собирательной личности. С его точки зрения, психика отдельного человека тоже социальна, поэтому она и составляет предмет социаль­ ной психологии. В то же время коллективная психология изучает лич­ ную психологию в условиях коллективного проявления (например, войска, церкви). Несмотря на отличие такого понимания от совре­менных взглядов на социальную психологию, обусловленного пред­шествующей дискуссией, в ней много рационального.

В рамках психологии были и другие, довольно неожиданные «при­ ближения» к социальнопсихологической проблематике. Достаточно упомянуть два из них. Прежде всего, это разработка проблем психотех­ники (И.Н. Шпильрейн, С.Г. Геллерштейн, И.Н. Розанов). Ее судьба сама по себе складывалась непросто, в частности, изза «связей» с педологи­ ей (распространенной в то время), но в период относительно благопо­лучного существования психотехника в определенном смысле смыка­ лась с социальнопсихологическими исследованиями. Разрабатывая проблемы повышения производительности труда, психологической и фи­ зиологической основ трудовой деятельности, психотехники широко использовали тот арсенал методических приемов, который был свой­ ствен и социальной психологии: тестирование, анкетные опросы и т.п. Довольно близко к психотехническим 'исследованиям стояли и работы Центрального Института труда (А. К. Гастев), сделавшие акцент на трак­ товке труда как творчества, в процессе которого вырабатывается особая «трудовая установка». Все это подводило к необходимости учета соци­альнопсихологических факторов.

Потребность в социальнопсихологическом знании была настоль­ ко сильна, что даже популярный в начале этого периода психоанализ иногда трактовался как своеобразная ветвь социальной психологии.

Все это позволяет заключить, что «абсолютного» перерыва в раз­витии социальной психологии в СССР даже и в годы ее запрета не было. <...>

Второе рождение: дискуссия конца 50х начала 60х годов

В конце 50х — начале 60х гг. развернулся второй этап дискуссии о предмете социальной психологии и вообще о ее судьбе в советском обществе. <...>

Характерно, что дискуссия вновь началась в рамках психологии, хотя в ней приняли участие и социологи. Опять сыграл роль такой фактор, как большая защищенность психологии от идеологического давления по сравнению с социологией. <...>

Дискуссия началась в 1959 г. статьей А.Г. Ковалева, опубликован­ ной в журнале «Вестник ЛГУ», после чего была продолжена на II Всесоюзном съезде психологов в 1963 г. Почти одновременно дискус­ сия шла и на страницах журнала «Вопросы философии». Основная полемика касалась не только кардинального вопроса «быть или не быть» социальной психологии, но и более конкретных — о предмете социальной психологии и ее «границах» с психологией и социологи­ей. Несмотря на обилие точек зрения, все они могут быть сгруппиро­ ваны в несколько основных подходов. <...>

Первый, получивший преимущественное распространение среди социологов, утверждал социальную психологию как науку о «массовидных явлениях психики». В рамках этого подхода разные исследова­ тели выделяли разные явления, подходящие под определение. Иногда больший акцент делался на изучение психологии классов, других боль­ ших социальных общностей, и в этой связи — на отдельные элементы общественной психологии больших социальных групп (традиции, нра­ вы, обычаи). В других случаях больше внимания уделялось формирова­ нию общественного мнения, таким специфическим массовым явле­ ниям, как мода и пр. В рамках этого же подхода согласно говорилось о необходимости изучения коллективов. Плехановский термин «общественная психология» был интерпретирован как определенный уро­вень общественного сознания, в то время как термин «социальная психология» был закреплен за названием науки.

Второй подход, представленный преимущественно психологами, видел главным предметом исследования в социальной психологии лич­ность. Оттенки проявлялись здесь в толковании контекста исследования личности — то ли с точки зрения типологий личности, ее особеннос­ тей, положения в коллективе, то ли, главным образом, в системе меж­ личностных отношений и общения. Часто в защиту этого подхода при­ водился довод, что он более «психологичен», что и дает большие осно­ вания рассматривать социальную психологию как часть психологии.

Наконец, в ходе дискуссии обозначился и третий, «синтезирую­ щий» подход к проблеме. Социальная психология была рассмотрена здесь как наука, изучающая и массовые психические процессы, и положение лично­ сти в группе. В этом случае проблематика социальной психологии пред­ ставлялась достаточно широкой: практически весь круг вопросов, ис­ следуемых в различных школах социальной психологии, включался в ее предмет. Повидимому, такое понимание более всего отвечало реально складывающейся практике исследований, а значит, и практическим потребностям общества, поэтому оказалось наиболее укоренившимся.

Но согласие в понимании круга задач социальной психологии еще не означало согласия в понимании ее соотношения с социологией и психологией. Что касается первой, то, поскольку в социологии шла довольно острая дискуссия относительно предмета, скольнибудь од­нозначного ответа на вопрос о границах найдено не было. Эти грани­ цы, впрочем, довольно рыхлы до сих пор как в мировой, так и в отечественной социальной психологии. На протяжении длительного времени несколько проблемных областей просто пересекались: на­ пример, социология личности и психология личности, социология малой группы и социальная психология малой группы и т.п. Вместе с тем, если сегодня эта ситуация не кажется драматичной, то в дискус­ сии 50—60х гг. ей придавалось порою именно такое значение. Вопрос о границах социальной психологии и общей психологии также не был разрешен полностью, хотя какието ориентиры и были выстроены; в частности, предполагалось, что основной водораздел проходит по линии личность — личность в группе, хотя конкретное содержание этой оппозиции толковалось поразному, в зависимости от привер­ женности автора к той или иной психологической школе. (В отличие от социологии, про которую в ее марксистском варианте вообще не принято было говорить как про науку, обладающую «школами», в психологии проблема решалась более спокойно и принималось, на­ пример, деление на «московскую» и «ленинградскую» школы.)

Дискуссия на втором ее этапе имела огромное значение для даль­нейшего существования и развития социальной психологии. В целом она означала конституирование социальной психологии как относительно самостоятельной дисциплины, на первых порах утвердившей­ ся в качестве таковой в составе психологической науки. Такое реше­ние имело два следствия: оно определяло специфику институционализации советской социальной психологии, и специфику решения ее методологических проблем. Первое следствие дало знать о себе по тому, где и как были созданы первые научные и учебные «единицы» этой дисциплины. Социальная психология отныне заняла прочное место в структуре научных конгрессов по психологии (начиная с 1963 г.). В 1962 г. в Ленинградском университете образуется первая в стране лаборато­рия социальной психологии, а в 1968 г. — кафедру с таким названием возглавил Е.С. Кузьмин (в МГУ такая кафедра была создана позже, в 1972 г. под руководством Г.М. Андреевой). Обе кафедры возникают на факультетах психологии по той простой причине, что социологичес­ ких факультетов тогда просто не было. В то же время создаются много­ численные социальнопсихологические лаборатории и центры, также тяготеющие к психологическим учреждениям или непосредственно «в практике», например, на промышленных предприятиях. В 1972 г. создается сектор социальной психологии в системе Академии Наук СССР, т.е. по целой совокупности причин психология институционализируется как психологическая дисциплина. (Более далеким отзвуком этой ситуации явилось и то, что в перечне профессий, по которым присваивались ученые степени кандидата и доктора наук ВАК СССР, социальная психология оставалась в рубрике «психологические специ­ альности», и лишь много позже она была уравнена в правах — в 1987 г. в социологии появилась специальность «социальная психология».)

Второе следствие касалось решения методологических проблем социальной психологии. Коль скоро она «проходила» по рубрике пси­ хологических дисциплин, ее взаимоотношения с марксизмом строи­ лись по иной модели, чем в социологии. Марксистский подход не выступает здесь в качестве прямого идеологического диктата, но за­ являет о себе преимущественно как преломленный в общепсихологи­ ческой теории некоторый философский принцип. Это не освобождало от идеологических «вкраплений» в проблематику социальной психо­ логии. Наиболее ярко они проявлялись в оценке западных школ соци­ альной психологии, хотя и здесь довольно редко в форме прямых по­ литических «обличений», но скорее как критика «ложной методоло­ гии» (впрочем, пропорции того и другого варьировали у разных авторов). Апелляции к идеологии присутствовали и в освещении некоторых конкретных проблем, например, коллектива, «психологии социалис­ тического соревнования» и пр. «Идеологический диктат» не насаждал­ ся извне или какимнибудь прямым вмешательством со стороны госу­ дарственных органов или партии — скорее, он проявлялся как «внут­ ренняя цензура», поскольку основная масса профессионалов была воспитана в традициях марксистской идеологии.

Гораздо важнее опосредованное «влияние» марксизма на социальную психологию через философские основания общей психологии. В данном случае необходимо назвать, прежде всего, психологическую теорию деятельности, разработанную на основе учения Л.С.Выготского о куль­турноисторической детерминации психики. Теория деятельности, раз­ витая в трудах С.Л. Рубинштейна, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия, была при­ нята большинством представителей психологической науки в СССР, хотя и в различных ее вариантах. Наиболее полно она была интернализована социальной психологией московской школы, на психологичес­ком факультете МГУ (где деканом был А.Н. Леонтьев). Кардинальная идея теории, заключающаяся в том, что в ходе деятельности человек не только преобразует мир, но и развивает себя как личность, как субъект деятельности, была воспроизведена в социальной психологии и «адап­ тирована» в исследованиях группы. Содержание названного принципа раскрывается здесь в понимании деятельности как совместной, а груп­ пы как субъекта, что позволяет изучать ее характеристики в качестве атрибутов субъекта деятельности. Это, в свою очередь, позволяет трак­ товать отношения совместной деятельности как фактор интеграции груп­ пы. Наиболее полное выражение этот принцип получил позже в психо­ логической теории коллектива.

Принятие принципа деятельности фундаментальным в значитель­ ной степени обусловило весь «образ» социальной психологии как науки. Вопервых, это предполагало акцент не на лабораторные, но на реаль­ ные социальные группы, поскольку лишь в них присутствуют действи­ тельные социальные связи и отношения; вовторых, принятый прин­ цип определил логику построения предмета социальной психологии. <...>

Некоторые следствия из приложений теории деятельности оказыва­ ются весьма близкими современным поискам, особенно европейской социальнопсихологической мысли с ее акцентом на необходимость учета «социального контекста». Определенную роль в таком содержательном оформлении социальной психологии сыграла и общекультурная тради­ция российской мысли, задавшая большую, чем, например, в американ­ ской социальной психологии, ориентацию на гуманитарный характер знания или, как минимум, на примирение сциентистских и гуманисти­ ческих принципов (например, наследие М.М. Бахтина).

Современное состояние: области исследований

70—80е гг. — это период весьма бурного развития социальной психологии в СССР. Ее институционализация к этому времени завер­ шена, и основная форма дальнейшего развития — экстенсивное («вширь») и интенсивное («вглубь») развертывание двух типов ис­ следований. Последнее относится прежде всего к совершенствованию методического и методологического арсенала науки. И в том, и в другом случае большую роль сыграло расширение сферы международных кон­ тактов советских социальных психологов — от участия в международных конгрессах и конференциях, международных организациях (в 1975 г. были избраны членами Европейской Ассоциации Эксперименталь­ ной Социальной Психологии первые четыре советских ученых: Г.М. Андреева, И.С. Кон, А.Н. Леонтьев и В.А. Ядов) до участия в совмес­ тных исследованиях и публикаций в международных журналах.

Обозначаются достаточно четко две сферы социальной психоло­ гии и соответственно два типа исследований: фундаментальные и при­ кладные. Последние получают широкое развитие в таких отраслях общественной жизни, как промышленное производство (с попытками создания здесь социальнопсихологической службы), деятельность СМИ, школа (с утверждением должности «школьного психолога», выполняющего преимущественно социальнопсихологическую рабо­ ту), армия, «служба семьи» и пр. Судьба этой области социальной психологии в дальнейшем значительно изменяется, отчасти в связи с дальнейшей специализацией и отпочкованием так называемой «прак­ тической социальной психологии» (экспертизаконсультирование, тре­ нинг), отчасти — в связи с радикальными социальными преобразова­ниями после 1985 г.

Что же касается «академической» ветви социальной психологии, реализующейся в системе фундаментальных исследований, то здесь по­ лучают широкое развитие практически все основные проблемы науки. <...>

Мера представленности основных проблем вполне сопоставима с объемом их исследования в других странах.

Естественно, что отчетливо обозначились магистральные направ­ ления: психология малых групп (В.Б. Ольшанский, Я.Л. Коломинский, Р.Л. Кричевский, Ю.П. Волков), психология межгрупповых от­ ношений ( B . C . Агеев), психология конфликта (А.И. Донцов, Ю.М. Бородкин), этнопсихология (Т.Г. Стефаненко), социализация (Н.В. Андреенкова, Е.М. Дубовская) и пр. Столь же широкое распростране­ ние получили прикладные исследования почти во всех сферах обще­ ственной жизни: управления (А.Л. Свенцицкий, А.Л. Журавлев), средств массовой информации (А.А. Леонтьев, Н.Н. Богомолова, Ю.А. Шерковин), науки (М.Г. Ярошевский — автор концепции «программноро­ левого подхода», М.А. Иванов), организации (Ю.М. Жуков, Т.Ю. Ба­ заров, Е.Н. Емельянов), политики (Л.Я. Гозман).

В последние годы заявило о себе особое направление — практическая социальная психология, которая частично попрежнему сосре­ доточена в высших учебных заведениях и научноисследовательских институтах, но в значительной мере реализует себя в специальных организациях типа консультационных центров, рекламных бюро и т.п. Практическая социальная психология сделала ряд обобщающих тру­дов методологического характера. Так, получившей широкое распро­ странение практике социальнопсихологического тренинга предше­ ствовали работы Л.А. Петровской. Психологипрактики объединены в несколько обществ и ассоциаций, среди которых можно назвать Ас­ социацию практической психологии, Ассоциацию психотерапии (где заметное звено — групповая психотерапия) и др. Предметом дискус­ сии остается вопрос о взаимоотношениях академической социальной психологии \\ различных видов ее практического воплощения. К со­ жалению, специальных учреждений для подготовки кадров в этой области не существует, и университетские курсы вынуждены выпол­ нять не свойственные им функции.

Что же касается социальнопсихологического образования в це­лом, статус его сейчас достаточно прочен. Ранее всего такое образо­ вание было сосредоточено на психологических факультетах и отделе­ ниях университетов, где в ряде случаев были созданы специальные кафедры социальной психологии (кроме Москвы и СанктПетербур­ га—в Ярославле, РостовенаДону, а также в университетах Украи­ны и Грузии — в Киеве и Тбилиси). На возникших позже социологи­ ческих факультетах специальных кафедр нет, но курсы социальной психологии читаются повсюду. Более того, такие курсы с недавних пор введены и во всех педагогических университетах и институтах, а также и в некоторых высших технических учебных заведениях. Эпизо­ дически курсы социальной психологии читаются на ряде «смежных» факультетов в университетах: юридическом, экономическом, журна­ листики и др. Как уже отмечалось, специальность «социальная психо­логия» присутствует в перечне специальностей государственной атте­ стационной системы.

Уроки и перспективы

С таким багажом советская социальная психология пришла к мо­менту начала радикальных социальных преобразований, получивших импульс вместе с «перестройкой»: подобно тому, как в истории этой науки на Западе общественные потрясения 1968 г. дали основания для ее глубокой рефлексии, социальные изменения в СССР не могли не заставить советскую социальную психологию также переосмыслить и путь своего развития, и свои реальные возможности, причины успе­ хов и слабостей. Коренные преобразования в экономической структу­ ре общества, характере политической власти, во взаимоотношениях общества и личности сказались на изменениях в самом предмете ис­ следований и должны были быть осмыслены в терминах науки. Еще рано говорить о подлинном осмыслении социальной психологией новой реальности, но коекакие выводы можно сделать и в этой связи обри­совать некоторые перспективы.

Как отмечалось, накопленный советской социальной психологи­ей опыт, ее теоретические и экспериментальные разработки, несмот­ ря на то, что создавались в марксистской парадигме, не выводили отечественную социальную психологию из русла развития мировой науки. Во всяком случае, одна общая черта, несомненно, присутству­ ет: социальная психология любой школы на любом отрезке ее исто­ рии всегда апеллировала к стабильному обществу. Собственно, такая переменная, как «стабильность—нестабильность», практически не фигурировала в исследованиях. В этом смысле социальная психология значительно отличается от социологии, где проблема социальных из­ менений давно включена в общий контекст науки. В социальной пси­ хологии, во многом за счет того, что эталоны ей на международной арене задавала американская традиция с ее позитивистскиэмпиричес­ ким креном, эта проблема явно возникает лишь в последние годы в рамках зарождения европейской «оппозиции» американскому образцу. Так, в работах А. Тэшфела был остро поставлен вопрос о недопустимо­ сти игнорирования в социальнопсихологических исследованиях соци­ альных изменений, происходящих в обществе. В советской традиции эта идея присутствовала в лучшем случае на уровне деклараций, в исследо­ вательской же практике она оказалась безоружной перед лицом гло­ бальных общественных трансформаций, и одна из причин этого — до­минирование не социологической, а психологической версии предмета. Аппарат социальнопсихологического исследования, его средства не адаптированы к изучению феноменов изменяющегося мира. Поэтому, если социальной психологии приходится существовать в этом мире, ее первая задача — осознать характер происходящих преобразований, по­ строить собственную программу трансформирования сложившихся подходов в связи с новыми объектами исследований, новыми типами отношений в обществе, новой ситуацией.

Радикализм преобразований, осуществляемых в России, настоль­ ко глубок, что многие из их проявлений просто не могут быть «схва­ чены» в рамках разработанных социальнопсихологических схем: са­ мая существенная черта современного российского общества — не­ стабильность — исключает его анализ методами и средствами, приспособленными для анализа стабильных ситуаций. Соображение о том, что социальная психология изучает «сквозные» проблемы чело­ веческих взаимоотношений, их общие, универсальные механизмы, не может поправить дело. Хотя идея включения в социальнопсихоло­ гические исследования социального контекста принципиально давно принята наукой (что нашло отражение в работах С. Московиси, А. Тэш­ фела, Р. Харре и др.), теперь в нашей стране «контекст» этот настоль­ ко сложен, что требует специального осмысления. Уже сегодня можно обозначить те процессы, с которыми сталкивается массовое сознание в ситуации нестабильности и которые требуют пристального внима­ ния социальных психологов.

К ним можно отнести глобальную ломку социальных стереотипов, обладавших глубокой спецификой в нашем обществе: исключитель­ ная «длительность» их утверждения (практически в течение всего пе­ риода существования советского общества), широта их распространенности (внедрение в сознание самых разнообразных социальных групп, хотя и с разной степенью интенсивности), наконец, поддерж­ ка их не только силой господствующей идеологии, но и институтами государства.

Изменение системы ценностей — второй блок социальнопсихоло­ гических феноменов, требующих внимания исследователей. Это каса­ ется соотношения групповых (прежде всего, классовых) и общечело­ веческих ценностей. Воздействие идеологических нормативов было настолько велико, что идея приоритета классовых ценностей прини­малась в массовом сознании как сама собой разумеющаяся, и напро­ тив, общечеловеческие ценности трактовались как проявления «абст­ рактного гуманизма». Неготовность к их принятию обернулась в новых условиях возникновением вакуума, когда старые ценности оказались отброшенными, а новые — не воспринятыми.

С этим связан и третий блок проблем, сопряженных с кризисом идентичности. Инструмент формирования социальной идентичности — процесс категоризации в значительной мере модифицируется в не­ стабильном обществе: категории, фиксирующие в познании устояв­ шееся, есть порождения стабильного мира. Когда же этот мир разру­ шается, разрушаются и социальные категории, в частности те, кото­ рые обозначают социальные или этнические группы (как быть сегодня, например, с такой категорией, как «советский человек»?). Послед­ ствия этого для многих людей довольно драматичны.

Перечень такого рода проблем может быть продолжен, однако вывод уже напрашивается: социальная психология сталкивается с новой социальной реальностью и должна ее осмыслить. Мало просто обно­ вить проблематику (например, исключить тему «психологические про­ блемы социалистического соревнования»); недостаточно также про­ сто зафиксировать изменения в психологии больших и малых соци­ альных групп и личностей (в той, например, области, как они строят образ социального мира в условиях его нестабильности), хотя и это надо сделать. Вместе с тем коекакие шаги в этом направлении уже делаются, например, в исследованиях ломки стереотипов, кризиса идентичности и др. Необходим поиск принципиально новых подходов к анализу социальнопсихологических явлений в изменяющемся мире, новой стратегии социальнопсихологического исследования.

Возможно, они приведут к совершенно новой постановке вопро­ са об общественных функциях социальной психологии. Хотя в прин­ ципе такие функции определены и изучены, их содержание может существенно изменяться, если социальная психология сумеет изба­виться от нормативного характера, который был присущ ей в пред­ шествующий период, то есть в меньшей степени будет считать своей функцией предписание должного и, напротив, в большей степени предоставлять человеку информацию, оставляющую за ним право на самостоятельный выбор решения. <...>

К. Дж. Герген "Социальная психология как история"*

<...> Цель настоящей статьи состоит в том, чтобы доказать, что социальнопсихологическое исследование есть по преимуществу ис­ следование историческое. В отличие от естественных наук социальная психология имеет дело с фактами, которые подвержены заметным временным флуктуациям и по большей мере неповторимы. Принци­ пы взаимодействия людей не могут быть с легкостью выявлены с течением времени, потому что нестабильны факты, на которых они базируются. Здесь невозможна аккумуляция знания в обычном, науч­ ном понимании этого процесса. Ниже будут изложены два ряда аргу­ ментов в защиту данного тезиса: в первом случае в центре внимания будет воздействие науки на характер социального поведения, во вто­ром — процесс исторических изменений. <...>

* Герген КДж. Социальная психология как история /Социальная психология: Саморефлексия маргинальности. М., 1995. С. 23—49.

Влияние науки на процесс социального взаимодействия

<...> В последнее десятилетие обратная связь между учеными и об­ ществом получает все более широкое распространение. Стремительно расширяются разнообразные каналы коммуникации. Современное ли­ беральное образование предполагает знакомство с основными постула­ тами психологии. Средства массовой информации также постепенно осознают широкий интерес публики к психологическим проблемам. Издатели популярной периодики обнаружили прибыльность публика­ций, отражающих мнение психологов по поводу современных моделей поведения. Если к названным тенденциям прибавить экспансию книж­ ного рынка популярных изданий по психологии, растущие требования обоснованности общественных затрат на психологические исследова­ ния со стороны правительства, распространение техники разрешения конфликтов, становление (с помощью рекламы и деловых игр) психо­ логии торговли и предпринимательства, а также возрастающий уровень доверия важнейших институтов (коммерческих, государственных, со­циальных) к сведениям кабинетных ученых, занятых психологией по­ ведения, — все это позволит ощутить ту теснейшую взаимосвязь, кото­рая существует между психологом и его культурным окружением. <...>

Однако не только практическое применение наших научных прин­ ципов может изменить характер эмпирических данных, на которых эти принципы базируются, но и сам процесс разработки этих прин­ ципов способен лишить их фактического основания. Можно привести три ряда аргументов, касающихся данной проблемы: первый связан с необъективностью оценок в процессе психологического исследова­ ния, второй — с «освобождающим эффектом» психологического зна­ ния, третий — с превалирующими ценностями культуры.

Являясь аналитиками человеческого взаимодействия, мы обрече­ ны на своеобразную двойственность. С одной стороны, мы дорожим беспристрастностью в решении научных проблем, так как хорошо пред­ ставляем себе последствия чрезмерной приверженности какойлибо системе ценностей. С другой стороны, как социализированные индиви­ ды мы несем с собой массу ценностей, связанных с природой соци­ альных отношений. Социальный психолог, чья система ценностей не влияет на предмет его исследований, исходы наблюдения или способы описания, будет скорее исключением, чем правилом. Мы включаем наши личностные ценности и в разрабатываемые нами теории социального взаимодействия. Воспринимающий эти теории получает, таким обра­зом, двоякую информацию: бесстрастное описание того, что является, и искусно замаскированное предписание того, что желательно. <...>

Например, в работах, посвященных конформизму, конформиста нередко рассматривают как гражданина второго сорта, как предста­ вителя социального стада, который отказывается от личных убежде­ ний в угоду ошибочному мнению других. В результате модели социаль­ ного конформизма привлекают общественное внимание к таким фак­ торам, которые в принципе могут повлечь за собой социально нежелательные действия. В сущности, психологическая информация блокирует влияние подобных факторов в будущем.

Аналогичный подтекст нередко содержат и исследования измене­ ния аттитюдов. Знание принципов смены аттитюдов вселяет лестную уверенность в своей способности изменять окружающих людей, кото­ рые таким образом низводятся до статуса манипулируемых. Тем самым теории смены аттитюдов обращают внимание широкой публики на не­ обходимость психологической защиты от факторов потенциального воз­ действия. Точно так же теории агрессии, как правило, третируют агрес­ сора, модели межличностных соглашений осуждают отношения эксп­ луатации, а концепции морального развития пренебрегают теми, чей уровень нравственного становления не достиг оптимальной стадии. Сво­ бодной от ценностных предрассудков может, на первый взгляд, пока­ заться теория когнитивного диссонанса; однако в большинстве работ этой теоретической ориентации в крайне нелестных выражениях опи­ сываются источники снижения диссонанса. Как это глупо, — скажем мы, — что люди должны плутовать, стремиться получить низкий тесто­ вый балл, менять свое мнение о других или есть нелюбимую пищу — и все это только для того, чтобы поддерживать социальное согласие!

<...> Категории, которыми оперирует психология, редко свобод­ ны от ценностей; большинство из них вполне можно было бы заме­нить другими понятиями с совершенно иным ценностным багажом. Социальный конформизм можно было назвать просоциальным пове­ дением, изменение аттитюдрв — когнитивным взаимодействием, а склонность к риску — проявлением социального бесстрашия. <...>

Передача ценностей посредством знания лишь отчасти происхо­ дит сознательно. Приверженность ценностям — это неизбежный побочный продукт социального бытия, и мы как участники социаль­ ного процесса, преследуя свои профессиональные цели, вряд ли можем отгородиться от ценностей общества. Кроме того, используя для науч­ ного общения язык своей культуры, мы не найдем таких терминов для обозначения социальной интеракции, которые не были бы обре­ менены ценностными предписаниями. Мы могли бы, вероятно, свес­ ти на нет скрытые предписания, составляющие атрибут научной ком­муникации, если бы воспользовались чисто техническим языком. Од­ нако даже технический язык приобретает оценочный характер, как только ученые начинают использовать его в качестве рычага социаль­ ного изменения. Видимо, наилучший выход — это предельное внима­ ние к собственной предвзятости и откровенность ее выражения. Цен­ ностная тенденциозность может оказаться неизбежной, но мы в со­ стоянии избежать ее облачения в костюм объективной истины.

Знание и свобода поведения

В психологической исследовательской практике не принято сооб­ щать о теоретических предпосылках исследования его объекту ни до, ни в ходе эксперимента. <...> Точно так же в психологически инфор­ мированном обществе чистая проверка теорий, о которых общество информировано, становится трудно осуществимой задачей. Здесь и заключено фундаментальное различие между естественными и соци­альными науками. <...>

Мое общее предположение таково: искушенность в сфере психоло­гических принципов освобождает людей от поведенческих последствий этих принципов. Она делает индивида крайне чутким к внешним воз­ действиям и привлекает его особое внимание к определенным аспектам окружающей среды и собственной личности. Так, знание о невербаль­ных сигналах психологического стресса или разрядки позволяет избе­ гать подачи этих сигналов в тех случаях, когда это выгодно субъекту; сведения о том, что люди, попавшие в беду, имеют меньше шансов получить помощь в толпе зевак, могут положительно повлиять на реше­ ние предложить свою помощь в подобных обстоятельствах; информа­ция о мотивационном подъеме как о факторе, влияющем на интерпре­ тацию событий, может помочь индивиду, переживающему это состоя­ ние, принять меры предосторожности. В каждом из приведенных примеров знание психологических принципов расширяет диапазон аль­ тернативных действий, приводя к модификации или постепенному ис­ чезновению прежних поведенческих моделей.

Бегство к свободе

Процесс исторического обесценивания психологической теории можно далее проследить, обратившись к анализу присущих западной культуре эмоциональных предрасположенностей. Наиболее важным в данном случае является ощущение общего беспокойства, которое свой­ ственно западному человеку при ограничении диапазона его альтер­ нативных реакций. <...>

Повсеместное распространение этой усвоенной социальной цен­ ности имеет огромное значение для социальнопсихологической тео­ рии с точки зрения сроков ее исторической достоверности. Обосно­ ванные теории социального поведения становятся действенным ору­ дием социального контроля. Поскольку поведение индивида в той или иной мере поддается предсказанию, он оказывается психологически уязвимым. Окружающие его люди могут изменить внешние условия или собственное поведение в отношении данного индивида, рассчи­ тывая получить максимум выгоды при минимальных издержках. <...> Психологическое знание становится, таким образом, грозным ору­ жием в руках других. Следовательно, психологические принципы таят в себе потенциальную опасность для тех, кто им подчиняется. Поэто­му стремление к личной свободе может провоцировать такое поведе­ ние, которое лишает достоверности психологическую теорию. Чем большей способностью предвидения обладает психологическая тео­рия, тем шире ее социальное распространение и тем более громкой и повсеместной будет общественная реакция.

Общепринятая ценность личной свободы — это не единственный эмоциональный фактор, от которого зависит долговечность социальнопсихологической теории. Значимой ценностью для западной культуры выступает также индивидуальность или уникальность личности. <...> Психологическая теория с ее номотетической структурой не способна воспринять уникальное событие или явление; она рассматривает инди­ видов только как представителей соответствующих классов объектов. Ответная массовая реакция сводится к утверждению дегуманизирующего характера психологической теории. Как отмечал в этой связи А. Маслоу, пациенты обычно негодуют, если их начинают классифициро­вать по рубрикам и награждать медицинскими ярлыками. Крайне жест­ ко реагируют на попытки психологической дешифровки их поведения и представители различных социальных групп — женщины, негры, со­ циальные активисты, жители пригородов, наставники, престарелые. Таким образом, мы пытаемся лишить ценности те теории, которые заманивают нас в ловушку своей обезличенностью. <...>

Психологическая теория и культурные изменения

Опровержение трансисторичности законов социальной психологии не исчерпывается анализом влияния психологической науки на общество. Необходимо рассмотреть и другой ряд аналитических аргу­ ментов. Мы обнаружим, что зафиксированные закономерности, а сле­ довательно, и теоретические принципы жестко привязаны к текущим историческим обстоятельствам. Например, переменные, которые слу­жили надежными гарантами политической активности на ранних эта­ пах войны во Вьетнаме, заметно отличаются от подобных индикато­ ров более позднего периода этой же войны. Напрашивается очевид­ ный вывод об изменениях в мотивации политической активности с течением времени. <...>

Подобные функциональные сдвиги не ограничиваются сферами непосредственного общественного интереса. Например, теория социального сравнения Фестингера и экстенсивное направление дедуктивного исследования базируются на двойном допущении, согласно которому: а) люди стремятся к адекватной самооценке и б) с этой целью сравнивают себя с другими. Нет никаких оснований предпола­ гать, что склонности, о которых идет речь, предопределены генети­ чески; мы без труда можем представить себе людей или целые обще­ ства, применительно к которым эти допущения не будут иметь силы. Многие социальные аналитики критически относятся к общеприня­ той тенденции определять свое Я со скидкой на мнение окружающих и пытаются посредством своих критических замечаний изменить само общество. Таким образом, целое исследовательское направление ока­ зывается в сущности зависимым от совокупности приобретенных склонностей — склонностей, которые могут измениться под воздей­ ствием времени и обстоятельств.

Точно так же от исходного допущения зависит и теория когни­ тивного диссонанса, которая основывается на принципе непереноси­ мости когнитивных противоречий. Подобная непереносимость вряд ли имеет генетическую основу: найдутся, разумеется, индивиды, ко­ торые поиному ощущают когнитивное противоречие. К примеру, ран­ ние писателиэкзистенциалисты всячески приветствовали несообраз­ ность как таковую. Мы опятьтаки вынуждены констатировать, что прогностическая сила теории (в данном случае теории когнитивного диссонанса) зависит от наличного состояния личностных диспози­ ций. Аргументы, которые приводились выше в связи с теорией соци­ ального сравнения, вполне могут быть использованы применительно к работе Шехтера по проблеме аффилиации; описанный Мильграмом феномен послушания, вне всяких сомнений, связан с современным отношением к власти. В исследованиях, посвященных смене аттитюдов, доверие к передающему информацию потому является столь силь­ ным фактором мотивации, что в рамках нашей культуры мы приучены целиком и полностью полагаться на авторитеты; переданное же сообщение со временем начинает рассматриваться как независимое от своего источника только потому, что в данный текущий момент времени связь между содержанием информации и ее источником ока­ зывается для нас бесполезной. Склонность поддерживать скорее дру­зей, чем посторонних, обнаруженная при изучении конформизма, ча­ стично обусловлена усвоенным знанием о том, что товарищеская изме­ на наказуема в современном обществе. Анализ каузальной атрибуции связан с культурно обусловленной традицией, согласно которой чело­ век рассматривается как источник своих действий. Эта тенденция впол­ не может претерпеть изменение, и некоторые исследователи аргументированно доказывают, что именно так и случится в будущем. <...>

Доводы, изложенные выше, показывают бесперспективность даль­ нейших попыток построения общей теории социального поведения. Необоснованной представляется и связанная с этими попытками вера ученых в то, что знание, касающееся законов социального поведе­ ния, может быть накоплено точно так же, как это происходит в есте­ ственных науках. Занятия социальной психологией есть по преимуще­ ству занятия исторические, где исследователь поглощен объяснением и систематизацией современных ему социальных явлений. <...> Речь идет о существенных изменениях в самом характере исследовательс­кой работы социального психолога, среди которых особого внимания заслуживают пять направлений.

1. За интеграцию чистого и прикладного знания

<...> Среди представителей академической психологии широко распространено предубеждение против прикладных исследований. Но­ вая точка зрения на социальнопсихологическую науку разбивает те­ оретические основания этого предубеждения. Результаты теоретичес­ких усилий «чистого» исследователя не менее преходящи: обобщения в области чистого знания обычно не выдерживают испытания време­ нем. В своих интерпретациях социального взаимодействия психологи с успехом используют научную методологию и концептуальноанали­ тический инструментарий. Однако, учитывая бесперспективность вся­ких попыток совершенствования научных принципов социальной пси­ хологии с течением времени, было бы гораздо полезнее применять этот инструментарий для решения текущих социальных проблем. <...> Изложенные соображения диктуют необходимость сосредоточенного изучения современных социальных вопросов с использованием наи­ более общих концептуальных схем и научных методов.

2. От прогнозирования к обострению социальной восприимчивости

Основными задачами психологии традиционно считались пове­ денческое прогнозирование и контроль. В свете новых аргументов эти цели представляются ошибочными и не могут служить основанием для психологического исследования. Психологическая теория может играть беспрецедентную роль в качестве катализатора социальной вос­ приимчивости и чувствительности. Она может сделать достоянием масс весь набор факторов, потенциально воздействующих на поведение в различных обстоятельствах. С помощью психологического анализа мож­ но также вычислить роль этих факторов в данный конкретный мо­ мент времени. Социальная психология способна обострить воспри­ имчивость к малейшим социальным воздействиям и самым не­ значительным гипотезам, считавшимся бесполезными прежде, причем как в сфере социальной политики, так и в области личных взаимоот­ ношений. <...>

3. Разработка индикаторов психосоциальных диспозиций

<...> Ошибочным является толкование социальнопсихологи­ ческих процессов как базовых в естественнонаучном смысле сло­ ва. Скорее их следует рассматривать как психологические копии культурных норм. Точно так же как социолог занимается определе­нием временных сдвигов в политических ориентациях или моделях социальной мобильности, так и социальный психолог должен сле­ дить за изменением психологических склонностей в их связи с соци­ альным поведением. Если устранение когнитивного диссонанса — это важный процесс, то мы должны уметь определить социальную функ­ цию этой психологической склонности, характер ее социального распространения с течением времени, а также доминирующие в дан­ ный момент способы разрешения когнитивных противоречий. Если выясняется, что обостренное чувство собственного достоинства ска­ зывается на характере социальных интеракций, многоаспектный социокультурный анализ должен помочь в выявлении социальных мас­ штабов данной диспозиции, ее роли в разных субкультурах и тех сфе­ рах социального поведения, связь которых с данной диспозицией наиболее вероятна в избранный момент времени. Поэтому так необ­ ходима совокупность методологических приемов, способных отобра­ зить форму, влияние и глубину распространения психосоциальных диспозиций в их временном аспекте. По сути дела мы нуждаемся в методике получения социальных индикаторов, чутко реагирующих на психологические сдвиги.

4. Изучение стабильности поведения

<...> Существуют такие мощные социальноприобретенные склон­ ности, которые неподвластны ни «психологии просвещения», ни ис­ торическим переменам. Например, люди в целом всегда будут стре­ миться избежать воздействия физически болезненных раздражителей, независимо от изощренности этих раздражителей или принятых куль­ турных норм. Поэтому как исследователи мы должны мыслить в тер­ минах континуума исторических длительностей, на одном полюсе ко­ торого сосредоточены процессы, наиболее подверженные историчес­ кому влиянию, а на другом — явления, обладающие наивысшей исторической стабильностью.

С учетом сказанного очевидной становится необходимость исследо­ вательских методов, которые позволят дифференцировать социальные феномены по степени их исторической стабильности. С этой целью можно было бы обратиться к приемам кросскультурного анализа. <...>

При изучении минувших исторических периодов можно было бы использовать технику контентанализа. Однако пространствен­ новременное осмысление поведенческих моделей, которое, бе­зусловно, принесет с собой немало оригинальных соображений, касающихся исторической стабильности, сопряжено с определен­ными трудностями. Так, некоторые стереотипы поведения устой­чивы до тех пор, пока они не подвергнутся тщательному изуче­нию, другие же просто утрачивают свои функции с течением вре­мени. Упование людей на промысел Божий имеет длительную историю и обширную культурную географию; тем не менее мно­гие социальные критики с сомнением относятся к возможности сохранения этой ориентации в будущем. Таким образом, при оценке поведенческих феноменов с точки зрения их исторической дли­тельности мы призваны объяснять не только их реальную, но и потенциальную историческую продолжительность. <...>

5. За единую социальноисторическую науку

Мы установили, что социальнопсихологическое исследование есть прежде всего систематическое изучение современной истории. В таком случае было бы недальновидным культивировать существую­ щую сегодня изоляцию нашей дисциплины, ее оторванность от тра­ диционной исторической науки, вопервых, и других исторически ориентированных научных дисциплин (включая социологию, поли­ тологию и экономическую науку), вовторых. <...>

Осмысление политических, экономических, институциональных факторов — это весомый совокупный вклад в целостную интерпрета­ цию социальных процессов; изучение же одной только психологии оборачивается искажением современных условий общественной жизни.

М.Г. Ярошевский "Социальная и культурноисторическая психология"*

Философские идеи о социальной сущности человека, его связях с исторически развивающейся жизнью народа получили в XIX в. конкретно\ научное воплощение в различных областях знания. Потребность фило­ логии, этнографии, истории и других общественных дисциплин в том, чтобы определить факторы, от которых зависит формирование продук­тов культуры, побудила обратиться к области психического. Это внесло новый момент в исследования психической деятельности и открьшо пер­ спективу для соотношения этих исследований с исторически развиваю­ щимся миром культуры. Начало этого направления связано с попытка­ ми немецких ученых (Вейц, Штейнталь) приложить схему Гербарта к умственному развитию не отдельного индивида, а целого народа.

Реальный состав знания свидетельствовал о том, что культура каж­ дого народа своеобразна. Это своеобразие было объяснено первичны­ ми психическими связями «духа народа», выражающегося в языке, а затем в мифах, обычаях, религии, народной поэзии. Возникает план создания специальной науки, объединяющей историкофилологичес­ кие исследования с психологическими. Она получила наименование «психология народов». Первоначальный замысел был изложен в ре­дакционной статье первого номера «Журнала сравнительного иссле­дования языка» (1852), а через несколько лет гербартианцы Штейнталь и Лазарус начали издавать специальный журнал «Психология народов и языкознание» (первый том вышел в 1860 г., издание про­ должалось до 1890 г.). <...>

Сторонником «психологии народов» как самостоятельной отрас­ли выступил в России А.А. Потебня. «Психология народов, — писал он в книге «Мысль и язык», — должна показать возможность разли­чия национальных особенностей и строения языков как следствие общих законов народной жизни». Потебня не принял ни гербартовской, ни штейнталевской схемы. В своих исследованиях («Из записок по русской грамматике», 1874) он преодолевает психологизм и ста­новится на позиции историзма: история мышления русского народа характеризуется исходя из смены объективных структур языка, а не из эволюции гипотетических душевных элементов. Этот исторический подход был утрачен последователями Потебни (ОвсяникоКуликовским и др.), ставшими на путь психологизации, а тем самым и субъективизации явлений языкового и художественного творчества.

* Ярошевский М.Г. История психологии. М.: Мысль, 1985. С. 293—302.

В Англии Спенсер, придерживаясь контовского учения о том, что общество является коллективным организмом, представил этот орга­ низм развивающимся не по законам разума, как полагал Конт, а по универсальному закону эволюции. Позитивизм Конта и Спенсера окдзал влияние на широко развернувшееся в преддверии эпохи импери­ализма изучение этнопсихологических особенностей так называемых нецивилизованных, или «первобытных», народов. В сочинениях само­ го Спенсера («Принципы социологии») содержался подробный об­ зор религиозных представлений, обрядов, нравов, обычаев, семей­ ных отношений и различных общественных учреждений этих народов. Что касается интерпретации фактов, то эволюционнобиологический подход к культуре вскоре обнаружил свою несостоятельность как в плане социальноисторическом, так и в плане психологическом.

Другое направление в изучении зависимости индивидуальной пси­ хики от социальных влияний связано с развитием неврологии. В част­ ности, хотя и в необычном виде, элемент социальнопсихологичес­ких отношений выступил в феноменах гипноза и внушаемости. Эти феномены показывали не только зависимость психической регуляции поведения одного индивида от управляющих воздействий со стороны другого, но и наличие у этого другого установки, без которой внуше­ ние не может состояться. Установка захватывала сферу мотивации. Так, изучение гипнотизма подготавливало существенные для психологии представления. Их разработка велась во Франции двумя психоневро­ логическими школами — нансийской и парижской.

Клиникой в Нанси руководил Льебо, а затем Бернгейм. Нансийская школа, сосредоточившись на психологическом аспекте гипнотических состояний, вызывала их путем внушения и связывала с деятельностью воображения. Занимаясь лечением истерии, представители этой школы объясняли симптомы этого заболевания (паралич чувствительности или движений без органических поражений) внушением со стороны другого лица (суггестия) или самого пациента (автосуггестия), пола­ гая, что и внушение, и самовнушение могут происходить бессозна­ тельно. Гипноз — специальный случай обычного внушения.

Парижскую школу возглавлял Шар ко (1825—1893), утверждавший, что гипнозу подвержены только лица, предрасположенные к истерии. Поскольку истерия, как полагал Шарко, — это нервносоматическое заболевание, постольку и гипноз, будучи с ней связан, представляет патофизиологическое явление.

Спор между Нанси и Парижем история решила в пользу первого. Вместе с тем обсуждение ставших предметом спора феноменов оказа­ лось плодотворным не только для медицины, но и для психологии. Понятие о бессознательной психике, абсурдное с точки зрения интроспекционизма, отождествлявшего психику и сознание, формиро­ валось (помимо влияния философских систем Лейбница, Гербарта, Шопенгауэра и др.) на основе эмпирического изучения психической Деятельности. Его порождала медицинская практика.

Вопросы структуры личности, соотношения сознания и бессозна­ тельного, мотивов и убеждений, индивидуальных различий, роли со­циального и биологического в детерминации поведения подвергались анализу на патопсихологическом материале в работах французских ученых П. Жане (преемника Шарко), Т. Рибо, Т. Бинэ и др.

Под влиянием представлений о роли внушения в социальной де­ терминации поведения складывалась концепция Г. Тарда (18431904). В книге «Законы подражания» (1893) он, исходя из логического анализа различных форм социального взаимодействия, доказывал, что их осно­ ву составляет ассимиляция индивидом установок, верований, чувств других людей. Внушенные извне мысли и эмоции определяют характер душевной деятельности как в состоянии сна, так и при бодрствовании. Это позволяет отличить социальное от физиологического, указывал Тард в другой книге — «Социальная логика» (1895). Все, что человек умеет делать, не учась на чужом примере (ходить, есть, кричать), относится к разряду физиологического, а обладать какойлибо походкой, петь арии, предпочитать определенные блюда — все это социально. В обществе под­ ражательность имеет такое же значение, как наследственность в био­ логии и молекулярное движение в физике. Как результат сложной ком­ бинации причин возникают «изобретения», которые распространя­ ются в людских массах под действием законов подражания.

Под влиянием Тарда Болдуин становится одним из первых пропа­гандистов идей социальной психологии в США. Он различал два вида наследственности — естественную и социальную. Чтобы быть пригод­ ным для общественной жизни, человек должен родиться со способ­ ностью к обучению, великий метод всякого обучения — подражание. Благодаря подражанию происходит усвоение традиций, ценностей, обычаев, опыта, накопленных обществом и внушаемых индивиду. «Социальная наследственность выдвигает на передний план подража­ние; гений... иллюстрирует изобретение».

В обществе непрерывно происходит «обмен внушениями». Вокруг индивида с момента рождения сплетаются «социальные внушения», и даже чувство своей собственной личности развивается у ребенка постепенно, посредством «подражательных реакций на окружающую его личную среду».

Тард, Болдуин и другие сосредоточились на поиске специфичес­ ких психологических предпосылок жизни отдельной личности в со­ циальном окружении, механизмов усвоения ею общественного опы­ та, понимания других людей и т.п. Во всех случаях в центре анализа находилась психология индивида, рассматриваемая с точки зрения тех ее особенностей, которые служат предпосылкой взаимодействия людей, превращают организм в личность, обеспечивают усвоение со­ циальных фактов. Иным путем пошел Э. Дюркгейм (18581917), выде­ ливший в качестве главной задачи изучение этих фактов как таковых, анализ их представленное™ в сознании коллектива в целом безотноси­ тельно к индивидуальнопсихологическому механизму их усвоения.

В работах «Правила социологического метода» (1894), «Индивиду­ альные и коллективные представления» (1898) и других Дюркгейм исходил из того, что идеологические («нравственные») факты — это своего рода «вещи», которые ведут самостоятельную жизнь, незави­ симую от индивидуального ума. Они существуют в общественном со­ знании в виде «коллективных представлений», навязываемых инди­ видуальному уму.

Мысли Конта о первичности социальных феноменов, их несводи­ мости к игре представлений внутри сознания отдельного человека раз­ вились у Дюркгейма в программу социологических исследований, сво­ бодных от психологизма, заполонившего общественные науки — фило­логию, этнографию, историю культуры и др. Ценная сторона программы Дюркгейма состояла в очищении от психологизма, в установке на по­зитивное изучение идеологических явлений и продуктов в различных общественноисторических условиях. Под ее влиянием развернулась рабо­ та в новом направлении, принесшая важные конкретнонаучные плоды.

Однако эта программа страдала существенными методологическими изъянами, что, естественно, не могло не сказаться и на частных исследованиях. Дюркгеймовские «коллективные представления» выс­ тупали в виде своего рода самостоятельного бытия, тогда как в дей­ ствительности любые идеологические продукты детерминированы материальной жизнью общества. Что касается трактовки отношений социального факта к психологическому, то и здесь позиция Дюркгей­ ма наряду с сильной стороной (отклонение от попыток искать корни общественных явлений в индивидуальном сознании) имела и сла­ бую, отмеченную Тардом: «Какую пользу находят в том, чтобы под предлогом очищения социологии лишить ее всего ее психологическо­ го, живого содержания?»

Дюркгейм, отвечая Тарду, указывал, что он вовсе не возражает против механизмов подражания, однако эти механизмы слишком общи и потому не могут дать ключ к содержательному объяснению «коллек­ тивных представлений». Тем не менее противопоставление индивиду­ альной жизни личности ее социальной детерминации, безусловно, оставалось коренным недостатком дюркгеймовской концепции.

Эта ошибка определяла дуалистические тенденции исследований Блонделя, первых работ Пиаже и других психологов, испытавших вли­ яние Дюркгейма. Выводя особенности познания из характера обще­ ния, Дюркгейм и его последователи (ЛевиБрюль, Гальбвакс и др.) неизбежно вставали на путь игнорирования определяющей роли объек­ тивной реальности, существующей независимо от сознания, как ин­ дивидуального, так и коллективного.

Вместе с тем антипсихологизм Дюркгейма имел положительное значение для психологии. Он способствовал внедрению идеи первич­ности социального по отношению к индивидуальному, притом утвер­ ждаемой не умозрительно, а на почве тщательного описания конкретноисторических явлений. Относительная прогрессивность взгля­ дов Дюркгейма станет еще более очевидной, если их сопоставить с другими социальнопсихологическими концепциями, типичными для рассматриваемого периода. Эти концепции отличались открытым ир­ рационализмом и телеологизмом. Оба признака характерны для двух направлений конца XIX — начала XX в.: концепции ценностей и кон­ цепции инстинктов.

Ограниченность физиологического объяснения свойств личности побудила Г. Мюнстерберга отстаивать мнение, что изучение характера человека, его воли и мотивов должно осуществляться в особых кате­гориях, главной из которых является категория ценности, лежащая за пределами наук о природе, следовательно, и естественнонаучного изучения психики.

Философское оправдание идеи двух несовместимых «психологии» дали неокантианцы В. Виндельбанд и в особенности Г. Риккерт, счи­ тавшие, что принятый естествознанием способ образования понятий хорош для ассоциативной психологии, изображающей сознание как лишенную индивидуальных качеств механику «атомов», но не приго­ ден для описания социальноисторической жизни, которая требует особых «идеографических» понятий, обозначающих индивидуальное, неповторимое.

Успехи научнопсихологического знания разрушали, как мы ви­ дели, механистический ассоцианизм, ведя к более адекватным взгля­ дам на детерминацию психического. Идеалистическая философия под­ держивала его как единственно совместимую с науками о природе доктрину, рядом с которой должна возвыситься другая психология, объясняющая истинно человеческое в личности путем обращения к царству стоящих над ней вечных, духовных ценностей.

Если Мюнстерберг и Риккерт исходили из Канта, то другой не­ мецкий философ, Дильтей (1833—1911), воспитывался на гегелевс­ ком учении об «объективном духе». В статье «Идеи описательной пси­ хологии» (1894) он выступил с проектом создания наряду с психоло­ гией, которая ориентируется на науки о природе, особой дисциплины, способной стать основой наук о «духе». Дильтей назвал ее «описатель­ ной и расчленяющей» психологией. Конечно, термины «описание» и «расчленение» сами по себе еще не раскрывали смысла проекта. Это достигалось их включением в специфический контекст. Описание про­ тивопоставлялось объяснению, построению гипотез о механизмах внут­ ренней жизни, расчленение — конструированию схем из ограничен­ ного числа однозначно определяемых элементов.

Взамен психических «атомов» новое направление предлагало изу­ чать нераздельные, внутренне связанные структуры, наместо меха­ нического движения поставить целесообразное развитие. Так Дильтей подчеркивал специфику душевных проявлений. Как целостность, так и целесообразность вовсе не были нововведением, появившимся впервые благодаря «описательной психологии». С обоими признаками мы сталкивались неоднократно в различных системах, стремившихся уло­ вить своеобразие психических процессов сравнительно с физически­ ми. Новой в концепции Дильтея явилась попытка вывести эти призна­ ки не из органической, а из исторической жизни, из той чисто чело­веческой формы жизнедеятельности, которую отличает воплощение переживаний в творениях культуры.

В центр человеческой истории ставилось переживание. Оно высту­ пало не в виде элемента сознания в его традиционноиндивидуалис­тической трактовке (сознание как вместилище непосредственно дан­ ных субъекту феноменов), а в виде внутренней связи, неотделимой от ее воплощения в духовном, надындивидуальном продукте. Тем самым индивидуальное сознание соотносилось с миром социальноистори­ ческих ценностей. Этот мир, как и неразрывные связи с ним челове­ ка, Дильтей трактовал сугубо идеалистически. Уникальный характер объекта исследования обусловливает, по Дильтею, уникальность его метода. Им служит не объяснение явлений в принятом натуралистами смысле, а их понимание, постижение. «Природу мы объясняем, ду­ шевную жизнь мы постигаем». Психология поэтому должна стать «понимающей» ( verstehende ) наукой.

Критикуя «объяснительную психологию», Дильтей объявил по­ нятие о причинной связи вообще неприменимым к области психи­ческого (и исторического): здесь в принципе невозможно предска­ зать, что последует за достигнутым состоянием. Путь, на который он встал, неизбежно повел в сторону от магистральной линии психоло­ гического прогресса, в тупик феноменологии и иррационализма. Союз психологии с науками о природе разрывался, а ее союз с науками об обществе не мог быть утвержден, поскольку и эти науки нуждались в причинном, а не в телеологическом объяснении явлений. «Понимаю­ щая психология» Дильтея была направлена, с одной стороны, против материалистической теории общественного развития, с другой — про­ тив детерминистских тенденций в экспериментальной психологии.

Вызов, брошенный Дильтеем «объяснительной психологии», не остался без ответа. С решительными возражениями выступил Эббингауз. Он указал, что нарисованная Дильтеем картина состояния пси­ хологии целиком фиктивна. Она напоминает лишь «мифологемы» Гербарта. Требование отказаться от гипотез и ограничиться чистым опи­ санием звучит особенно неубедительно в эпоху, когда эксперимент и измерение резко расширили возможность точной проверки психоло­ гических гипотез. Источник раздоров между психологами, «войны всех против всех» не гипотезы, а первичные факты сознания. «Ненадеж­ ность психологии ни в коем случае не начинается впервые с ее объяс­ нений и гипотетических конструкций, но уже с простейших установ­ лений фактов... Самое добросовестное спрашивание внутреннего опыта одному сообщает одно, другому же совершенно другое».

В этих возражениях Эббингауз отмечал как недостатки интроспек­ ции, так и бесперспективность дильтеевского взгляда на приобрете­ ние достоверного знания о «могучей действительности жизни» путем внутреннего восприятия, которое основано на «прямом усмотрении, на переживании... того, что дано непосредственно». Программа объяс­ нительной психологии свелась к интуитивному и телеологическому истолкованию внутренней жизни, не имеющему объективных крите­ риев и причинных основаций и тем самым неизбежно выпадающему из общей системы научного знания о человеке.

В то же время в концепции Дильтея содержался рациональный момент. Она соотносила структуру отдельной личности с духовными ценностями, создаваемыми народом, с формами культуры. На эту идею ориентировался ученик Дильтея — Шпрангер (1882—1963), автор книги «Формы жизни» (1914). В ней описывалось шесть типов человеческого поведения в соответствии с основными областями культуры. В каче­ стве идеальной характерологической модели ( Idealtypus ) выступал че­ ловек (личность) — теоретический, экономический, эстетический, социальный, политический и религиозный. Переживания индивида рассматривались в их связях с надындивидуальными сферами «объек­ тивного духа». Феноменологический описательный подход, предло­женный Дильтеем взамен причинноаналитического, оказал влияние и на ряд немецких психологовидеалистов, например Пфендера (1870— 1941), Крюгера (18741948) и др.

Другое социальнопсихологическое направление выдвинуло в ка­ честве основы общественных связей не культурные ценности, а при­ митивные, темные силы. Во Франции Лебон (1841—1931) выступил с сочинением «Психология толпы», в котором доказывал, что в силу волевой неразвитости и низкого умственного уровня больших масс людей (толп) ими правят бессознательные инстинкты. В толпе само­ стоятельность личности утрачена, критичность ума и способность суж­ дения резко снижены. Свою теорию Лебон использовал для нападок на социализм, объявленный им порождением инстинкта разрушения. Переехавший в США английский психолог МакДугалл в работе «Вве­ дение в социальную психологию» (1908) использовал понятие об инстинкте для объяснения социального поведения человека. Его кон­ цепция носила воинственнотелеологический характер. Под инстинк­тами имелись в виду внутренние, прирожденные способности к целе­ направленным действиям. Организм наделен витальной энергией, и не только общие ее запасы, но и пути ее «разрядки» предопределены ограниченным репертуаром инстинктов, превращенных МакДугаллом в единственный двигатель поступков человека как социального существа. Ни одно представление, ни одна мысль не может появиться без мотивирующего влияния инстинкта. Все, что происходит в облас­ ти сознания, находится в прямой зависимости от этих бессознатель­ ных начал. Внутренним выражением инстинктов являются эмоции (так, ярость и страх соответствуют инстинкту борьбы, чувство самосохра­нения — инстинкту бегства и т.д.).

Концепция МакДугалла приобрела огромную популярность на Западе, в особенности в Соединенных Штатах. Ею руководствовались социологи, политики, экономисты. По книге «Введение в социальную психологию» обучались, как свидетельствует историк психологии Мерфи, сотни тысяч учащихся колледжей. В его теории видели вопло­щение «дарвиновского подхода» к проблемам социального поведения. Но дарвиновский подход, строго научный в области биологии, сразу же приобретал реакционный, антиисторический смысл, как только его пытались использовать для объяснения общественных явлений, в том числе и общественной психологии. К этому нужно добавить, что дарвиновский подход к инстинкту был несовместим с телеологией. МакДугалл считал спонтанное, независимое от материальной детер­минации стремление к цели определяющим признаком живого. Пре­вращение инстинктов, иррациональных, бессознательных влечений в движущую силу истории индивида и всего человечества типично для реакционных тенденций психологической мысли эпохи империализма.

Итак, на рубеже XX в. различные течения социальной психологии разрушали понятие об изолированном внесоциальном индивиде. Свои методологические представления эти течения черпали либо в идеали­ стической философии Канта, Гегеля и Конта, либо в эволюционной биологии. Марксистское учение о социальной детерминации психи­ ческих явлений, противостоявшее всем этим направлениям, было либо неведомо исследователям, либо неприемлемо для тех, кто следовал канонам буржуазной идеологии. <... >

В. Вундт "Задачи и методы психологии народов"*

1. Задачи психологии народов

<...> Единственная точка зрения, с которой можно рассматривать все психические явления, связанные с совместной жизнью людей, — психологическая. А так как задачей психологии является описание дан­ ных состояний индивидуального сознания и объяснение связи его эле­ ментов и стадий развития, то и аналогичное генетическое и причин­ ное исследование фактов, предполагающих для своего развития духовные взаимоотношения, существующие в человеческом обществе, несомненно также должно рассматриваться как объект психологичес­ кого исследования.

* Вундт В. Проблемы психологии народов//Тексты по истории социологии XIX XX веков: Хрестоматия. М.: Наука, 1994. С. 7590.

Действительно, Лацарус и Штейнталъ противопоставили в этом смысле индивидуальной психологии— психологию народов. Присмотрим­ ся прежде всего поближе к программе, предпосланной Лацарусом и Штейнталем их специально психологии народов посвященному жур­налу: « Zeitschrift fur Volkerpsychologie und Sprachwissenschaft ».

В самом деле, программа так обширна, как только можно: объек­ том этой будущей науки должны служить не только язык, мифы, ре­ лигия и нравы, но также искусство и наука, развитие культуры в общем и в ее отдельных разветвлениях, даже исторические судьбы и гибель отдельных народов, равно как и история всего человечества. Но вся область исследования должна разделяться на две части: абст­рактную, которая пытается разъяснить общие условия и законы «на­ ционального духа» ( Volksgeist ), оставляя в стороне отдельные народы и их историю, и конкретную, задача которой — дать характеристику духа отдельных народов и их особые формы развития. Вся область пси­ хологии народов распадается, таким образом, на «историческую пси­ хологию народов» ( Vollergeschichtlische Psychologic ) и «психологическую этнологию» ( Psychologische Ethnologic ). <...>

Лацарус и Штейнталь отнюдь не просмотрели тех возражений, которые прежде всего могут прийти в голову по поводу этой програм­ мы. Прежде всего они восстают против утверждения, что проблемы, выставляемые психологией народов, уже нашли свое разрешение в истории и ее отдельных разветвлениях: хотя предмет психологии на­родов и истории в ее различных отраслях один и тот же, однако метод исследования различен. <...>

Едва ли представители истории и различных других наук о духе удовольствуются уделенной им в подобном рассуждении ролью. В сущ­ ности, она сведена к тому, что историки должны служить будущей психологии народов и работать на нее. <...>

Но здесь сейчас же приходит на ум возражение, что столь различ­ ные по своему характеру области, в сущности, совсем не допускают сравнения между собой, так как возникают и развиваются они в со­ вершенно различных условиях.

В особенности ясно проявляется это, в данном случае, в несрав­ ненно более тесной связи общих дисциплин со специальными в на­ уках о духе. <...> В развитии душевной жизни частное, единичное не­сравненно более непосредственным образом является составной час­ тью целого, чем в природе. <...>

Общая задача всюду заключается не просто в описании фактов, но в то же время и в указании их связи и, насколько это в каждом данном случае возможно, в их психологической интерпретации. К какой бы области, следовательно, ни приступила со своими исследованиями психология народов, всюду она находит, что ее функции уже вы­ полняются отдельными дисциплинами. <...>

2. Программа исторической науки о принципах

Но должны ли мы в виду вышеизложенных сомнений вообще от­рицать право психологии народов на существование?

<...> Различение между душой и духом, которое и без того уже перенесло понятие души из психологии в метафизику или даже в на­турфилософию, в психологии совершенно лишено объекта. Если она и называет, согласно традиционному словоупотреблению, объект сво­ его исследования душой, то под этим словом подразумевается лишь совокупность всех внутренних переживаний. Многие из этих пережи­ ваний, несомненно, общи большому числу индивидуумов; мало того, для многих продуктов душевной жизни, например языка, мифичес­ ких представлений, эта общность является прямотаки жизненным условием их существования. Почему бы в таком случае не рассматри­ вать с точки зрения актуального понятия о душе эти общие образова­ ния представлений, чувствования и стремления как содержание души народа, почему этой «душе народа» мы должны приписывать меньшую реальность, чем нашей собственной душе?

<...> Реальность души народа для нашего наблюдения является столь же изначальной, как и реальность индивидуальных душ, так как индивидуум не только принимает участие в функциях общества, но в еще большей, может быть, степени зависит от развития той среды, к которой он принадлежит.

<...> Душевная жизнь в сознании человека иная, чем в сознании высших животных, отчасти даже психика культурного человека отли­чается от психики дикаря. И совершенно тщетны были бы надежды на то, что когданибудь нам удастся вполне подвести душевные явления высшей ступени развития под те же «законы», которым подчинена психика на низшей ступени эволюции. Тем не менее между обеими ступенями развития существует тесная связь, которая и помимо вся­ ких допущений генеалогического характера ставит перед нами задачу рассмотрения законов высшей ступени развития душевной жизни в известном смысле как продукта эволюции низшей ступени. Все духов­ ные явления втянуты в тот поток исторической эволюции, в котором прошлое хотя и содержит в себе задатки развития законов, пригодных для будущего, однако эти законы никогда не могут быть исчерпываю­ щим образом предопределены прошлым. Поэтому в каждый данный момент можно в крайнем случае предсказать направление будущего развития, но никогда не самое развитие. <...>

Индивидуум не менее, чем какаялибо группа или общество, за­ висит от внешних влияний и от процесса исторического развития; поэтому одной из главных задач психологии навсегда останется исследование взаимодействия индивидуумов со средой и выяснение процесса развития. <...>

3. Главные области психологии народов

Остаются, в конце концов, три большие области, требующие, повидимому, специального психологического исследования, три области, которые — ввиду того, что их содержание превышает объем индивидуального сознания — в то же время обнимают три основные проблемы психологии народов: язык, мифы и обычаи. <...>

От истории в собственном смысле слова эти три области отлича­ются общезначимым характером определенных духовных процессов развития, проявляющихся в них. Они подчиняются, в отличие от про­ дуктов исторического развития в тесном смысле этого слова, общим духовным законам развития. <... >

Психология народов, со своей стороны, является частью общей психологии, и результаты ее часто приводят к ценным выводам и в индивидуальной психологии, так как язык, мифы и обычаи, эти про­ дукты духа народов, в то же время дают материал для заключений также и о душевной жизни индивидуумов. Так, например, строй язы­ ка, который, сам по себе взятый, является продуктом духа народа, проливает свет на психологическую закономерность индивидуального мышления. Эволюция мифологических представлений дает образец для анализа созданий индивидуальной фантазии, а история обычаев ос­ вещает развитие индивидуальных мотивов воли.

Итак, психология народов — самостоятельная наука наряду с ин­ дивидуальной психологией, и хотя она и пользуется услугами после­ дней, однако и сама оказывает индивидуальной психологии значи­ тельную помощь.

<...> В этих областях искомый характер общей закономерности со­ четается с выражающимся в жизни как индивидуума, так и народов характером исторического развития. Язык содержит в себе общую фор­ му живущих в духе народа представлений и законы их связи. Мифы таят в себе первоначальное содержание этих представлений в их обус­ ловленности чувствованиями и влечениями. Наконец, обычаи пред­ставляют собой возникшие из этих представлений и влечений общие направления воли. Мы понимаем поэтому здесь термины миф и обычаи в широком смысле, так что термин «мифология» охватывает все перво­ бытное миросозерцание, как оно под влиянием общих задатков чело­ веческой природы возникло при самом зарождении научного мышле­ ния; понятие же «обычаи» обнимает собой одновременно и все те за­ чатки правового порядка, которые предшествуют планомерному развитию системы права, как историческому процессу.

Таким образом, в языке, мифах и обычаях повторяются, как бы на высшей ступени развития, те же элементы, из которых состоят данные, наличные состояния индивидуального сознания. Однако ду­ ховное взаимодействие индивидуумов, из общих представлений и вле­ чений которых складывается дух народа, привносит новые условия. Именно эти новые условия и заставляют народный дух проявиться в двух различных направлениях, относящихся друг к другу приблизи­ тельно как форма и материя — в языке и в мифах. Язык дает духовно­ му содержанию жизни ту внешнюю форму, которая впервые дает ему возможность стать общим достоянием. Наконец, в обычаях это общее содержание выливается в форму сходных мотивов воли. Но подобно тому как при анализе индивидуального сознания представ­ ления, чувствования и воля должны рассматриваться не как изолированные силы или способности, но как неотделимые друг от друга составные части одного и того же потока душевных пережива­ ний, точно так же и язык, мифы и обычаи представляют собой об­щие духовные явления, настолько тесно сросшиеся друг с другом, что одно из них немыслимо без другого. Язык не только служит вспо­ могательным средством для объединения духовных сил индивидуу­мов, но принимает сверх того живейшее участие в находящем себе в речи выражение содержании; язык сам сплошь проникнут тем мифо­ логическим мышлением, которое первоначально бывает его содер­ жанием. Равным образом и мифы, и обычаи всюду тесно связаны друг с другом. Они относятся друг к другу так же, как мотив и поступок: обычаи выражают в поступках те же жизненные воззрения, которые таятся в мифах и делаются общим достоянием благодаря языку. И эти действия в свою очередь делают более прочными и развивают дальше представления, из которых они проистекают. Исследование такого вза­ имодействия является поэтому, наряду с исследованием отдельных фун­ кций души народа, важной задачей психологии народов. <...>

Если поэтому на первый взгляд и может показаться странным, что именно язык, мифы и обычаи признаются нами за основные про­блемы психологии народов, то чувство это, по моему мнению, исчез­ нет, если читатель взвесит то обстоятельство, что характер общезна­ чимости основных форм явлений наблюдается преимущественно в указанных областях, в остальных же — лишь поскольку они сводятся к указанным трем. Предметом психологического исследования, кото­ рое имеет своим содержанием народное сознание в том же смысле, в каком индивидуальная психология имеет содержанием индивидуаль­ ное сознание, может быть поэтому, естественным образом, лишь то, что для народного сознания обладает таким же общим значением, какое для индивидуального сознания имеют исследуемые в индиви­ дуальной психологии факты. В действительности, следовательно, язык, мифы и обычаи представляют собой не какиелибо фрагменты твор­ чества народного духа, но самый этот дух народа в его относительно еще не затронутом индивидуальными влияниями отдельных процес­сов исторического развития виде.

Г. Лебон "Душа толпы"*

I . Общая характеристика толпы. Психологический закон ее духовного единства

<...> С психологической точки зрения слово «толпа» получает со­ вершенно другое значение. Сознательная личность исчезает, при­ чем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, име­ нуемое толпой, принимают одно и то же направление. Образуется коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные черты. Собрание в таких случаях становится орга­ низованной толпой или толпой одухотворенной, составляющей еди­ ное существо и подчиняющейся закону духовного единства толпы.

Одного факта случайного нахождения вместе многих индивидов недостаточно для того, чтобы они приобрели характер организован­ ной толпы.

Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какогонибудь великого национального события и при­ обретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы. Стоит ка­ койнибудь случайности свести этих индивидов вместе, чтобы все их действия и поступки немедленно приобрели характер действий и по­ ступков толпы. <...>

Не имея возможности изучить здесь все степени организации тол­пы, мы ограничимся преимущественно толпой, уже совершенно орга­ низованной. Таким образом, из нашего изложения будет видно лишь то, чем может быть толпа, но не то, чем она всегда бывает. Только в этой позднейшей фазе организации толпы среди неизменных и пре­ обладающих основных черт расы выделяются новые специальные черты и происходит ориентирование чувств и мыслей собрания в одном и том же направлении, и только тогда обнаруживает свою силу выше­ названный психологический закон духовного единства толпы. <...>

Самый поразительный факт, наблюдающийся в одухотворенной толпе, следующий: каковы бы ни были индивиды, составляющие ее, каков бы ни был их образ жизни, занятия, их характер или ум, одно­го их превращения в толпу достаточно для того, чтобы у них образо­вался род коллективной души, заставляющей их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем думал бы, действовал и чув­ ствовал каждый из них в отдельности. <...>

* Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995. С. 156—185.

Не трудно заметить, насколько изолированный индивид отлича­ ется от индивида в толпе, но гораздо труднее определить причины этой разницы. Для того чтобы хоть несколько разъяснить себе эти при­ чины, мы должны вспомнить одно из положений современной пси­хологии, а именно то, что явления бессознательного играют выдаю­ щуюся роль не только в органической жизни, но и в отправлениях ума. Наши сознательные поступки вытекают из субстрата бессозна­тельного, создаваемого в особенности влияниями наследственности. В этом субстрате заключаются бесчисленные наследственные остатки, составляющие собственно душу расы. <...>

Элементы бессознательного, образующие душу расы, именно и являются причиной сходства индивидов этой расы.

Эти общие качества характера, управляемые бессознательным и существующие в почти одинаковой степени у большинства нормаль­ ных индивидов расы, соединяются вместе в толпе. В коллективной душе интеллектуальные способности индивидов и, следовательно, их индивидуальность исчезают; разнородное утопает в однородном, и берут верх бессознательные качества.

Такое именно соединение заурядных качеств в толпе и объясняет нам, почему толпа никогда не может выполнить действия, требующие возвышенного ума. Решения, касающиеся общих интересов, принятые собранием даже знаменитых людей в области разных специальностей, мало всетаки отличаются от решений, принятых собранием глупцов, так как и в том и в другом случае соединяются не какиенибудь выдаю­ щиеся качества, а только заурядные, встречающиеся у всех. В толпе мо­ жет происходить накопление только глупости, а не ума. <...>

Появление этих новых специальных черт, характерных для толпы и притом не встречающихся у отдельных индивидов, входящих в ее состав, обусловливается различными причинами. Первая из них зак­ лючается в том, что индивид в толпе приобретает, благодаря только численности, сознание непреодолимой силы, и это сознание дозво­ ляет ему поддаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает один. В толпе же он менее склонен обуздывать эти инстинкты, потому что толпа анонимна и не несет на себе ответ­ ственности. Чувство ответственности, сдерживающее всегда отдель­ных индивидов, совершенно исчезает в толпе.

Вторая причина — заразительность или зараза — также способ­ ствует образованию в толпе специальных свойств и определяет их на­ правление. Зараза представляет собой такое явление, которое легко указать, но не объяснить; ее надо причислить к разряду гипнотичес­ ких явлений, к которым мы сейчас перейдем. В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и притом в такой степени, что инди­вид очень легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному. Подобное поведение, однако, противоречит челове­ческой природе, и потому человек способен на него лишь тогда, ког­ да он составляет частицу толпы.

Третья причина, и притом самая главная, обусловливающая появ­ление у индивидов в толпе таких специальных свойств, которые могут не встречаться у них в изолированном положении, — это восприимчи­ вость к внушению; зараза, о которой мы только что говорили, служит лишь следствием этой восприимчивости. <...> Он уже не сознает своих поступков, и у него, как у загипнотизированного, одни способности исчезают, другие же доходят до крайней степени напряжения. Под вли­ янием внушения такой субъект будет совершать известные действия с неудержимой стремительностью; в толпе же эта неудержимая стреми­ тельность проявляется с еще большей силой, так как влияние внуше­ ния, одинаковое для всех, увеличивается путем взаимности. Люди, об­ ладающие достаточно сильной индивидуальностью, чтобы противиться внушению, в толпе слишком малочисленны и потому не в состоянии бороться с течением. Самое большее, что они могут сделать, — это отвлечь толпу посредством какогонибудь нового внушения. Так, на­ пример, удачное слово, какойнибудь образ, вызванный кстати в вообра­ жении толпы, отвлекали ее иной раз от самых кровожадных поступков.

Итак, исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяе­ мое внушением, и стремление превратить немедленно в действия вну­ шенные идеи — вот главные черты, характеризующие индивида в толпе.

Таким образом, становясь частицей организованной толпы, чело­ век спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изолированном положении он, быть может, был бы культурным чело­ веком; в толпе — это варвар, т.е. существо инстинктивное. У него обна­ руживается склонность к произволу, буйству, свирепости, но также и к энтузиазму и героизму, свойственным первобытному человеку, сход­ ство с которым еще более усиливается тем, что человек в толпе чрезвы­ чайно легко подчиняется словам и представлениям, не оказавшим бы на него в изолированном положении никакого влияния, и совершает поступки, явно противоречащие и его интересам, и его привычкам. <...> Толпа в интеллектуальном отношении всегда стоит ниже изолиро­ ванного индивида, но с точки зрения чувств и поступков, вызываемых этими чувствами, она может быть лучше или хуже его, смотря по об­ стоятельствам. Все зависит от того, какому внушению повинуется толпа. Именно это обстоятельство упускали совершенно из виду все писатели, изучавшие толпу лишь с точки зрения ее преступности. Толпа часто бывает преступна — это правда, но часто также она бывает героична. Толпа пойдет на смерть ради торжества какогонибудь верования или идеи; в толпе можно пробудить энтузиазм и заставить ее, ради славы и чести, идти без хлеба и оружия, как во времена крестовых походов, освобождать Гроб Господен из рук неверных или же, как в 93м году, защищать родную землю. Это героизм, несколько бессознательный, конечно, но именно при егото помощи и делается история. Если бы на счет народам ставились только одни великие дела, хладнокровно обду­манные, то в мировых списках их значилось бы весьма немного.

II . Чувства и нравственность толпы

<...> В числе специальных свойств, характеризующих толпу, мы встре­ чаем, например, такие: импульсивность, раздражительность, неспособ­ность обдумывать, отсутствие рассуждения и критики, преувеличенную чувственность и т.п., которые наблюдаются у существ, принадлежащих к низшим формам эволюции, как то: у женщин, дикарей и детей.

1. Импульсивность, изменчивость и раздражительность толпы

<...> Так как возбудители, действующие на толпу, весьма разно­ образны и толпа всегда им повинуется, то отсюда вытекает ее чрезвы­ чайная изменчивость. <...>

Изза этой изменчивости толпой очень трудно руководить, осо­ бенно если часть общественной власти находится в ее руках.

Толпа не только импульсивна и изменчива: как и дикарь, она не допускает, чтобы чтонибудь становилось между ее желанием и реали­ зацией этого желания. Толпа тем менее способна допустить это, если численность создаст в ней чувство непреодолимого могущества. Для индивида в толпе понятия о невозможности не существует. Изолиро­ванный индивид сознает, что он не может один поджечь дворец, раз­ грабить магазин, а если даже он почувствует влечение сделать это, то легко устоит против него. В толпе же у него является сознание могущества, доставляемого ему численностью, и достаточно лишь внушить ему идеи убийства и грабежа, чтобы он тотчас же поддался искушению. <...>

2. Податливость внушению и легковерие толпы

<...> Как бы ни была нейтральна толпа, она всетаки находится чаще всего в состоянии выжидательного внимания, которое облегча­ ет всякое внушение. Первое формулированное внушение тотчас же передается вследствие заразительности всем умам, и немедленно воз­никает соответствующее настроение. Как у всех существ, находящих­ ся под влиянием внушения, идея, овладевшая умом, стремится выра­зиться в действии.

Блуждая всегда на границе бессознательного, легко подчиняясь вся­ ким внушениям и обладая буйными чувствами, свойственными тем су­ ществам, которые не могут подчиняться влиянию рассудка, толпа, ли­ шенная всяких критических способностей, должна быть чрезвычайно легковерна. Невероятное для нее не существует, и это надо помнить, так как этим объясняется та необычная легкость, с которой создаются и распространяются легенды и самые неправдоподобные рассказы. <...>

Толпа мыслит образами, и вызванный в ее воображении образ в свою очередь вызывает другие, не имеющие никакой логической свя­ зи с первым. <...>

Казалось бы, что искажения, которые претерпевает какоенибудь событие в глазах толпы, должны иметь весьма разнообразный харак­ тер, потому что индивиды, составляющие толпу, обладают весьма различными темпераментами. Но ничуть не бывало. Под влиянием за­ разы эти искажения имеют всегда одинаковый характер для всех ин­дивидов. Первое искажение, созданное воображением одного из ин­ дивидов собрания, служит ядром заразительного внушения. Прежде чем изображение св. Георгия было замечено всеми на стенах Иеруса­лима и на всех окнах, его увидел сначала только один из присутству­ ющих, и путем внушения и заразы чудо, указанное им, было тотчас же принято на веру всеми остальными.

Таков всегда механизм всех коллективных галлюцинаций, о кото­рых часто говорится в истории и достоверность которых подтвержда­ ется тысячами человек. <...>

Самые сомнительные события — это именно те, которые наблю­ дались наибольшим числом людей. Говорить, что какойнибудь факт единовременно подтверждается тысячами свидетелей, — это значит сказать в большинстве случаев, что действительный факт совершенно не похож на существующие о нем рассказы.

Из всего вышесказанного явственно следует, что к историческим сочинениям надо относиться как к произведениям чистой фантазии, фантастическим рассказам о фактах, наблюдавшихся плохо и сопро­ вождаемых объяснениями, сделанными позднее. <...> Разве мы знаем хоть одно слово правды о жизни великих людей, игравших выдающу­ юся роль в истории человечества, например, о Геркулесе, Будде и Магомете?

Не нужно даже, чтобы прошли столетия после смерти героев, для того чтобы воображение толпы совершенно видоизменило их легенду. Превращение легенды совершается иногда в несколько лет. Мы виде­ ли, как менялась несколько раз, менее чем в пятьдесят лет, легенда об одном из величайших героев истории. При Бурбонах Наполеон изоб­ ражался какимто идиллическим филантропом и либералом, другом униженных, воспоминание о котором, по словам поэтов, должно жить долго под кровлей хижин. Тридцать лет спустя добродушный герой превратился в кровожадного деспота, который, завладев властью и свободой, погубил три миллиона человек единственно только для удовлетворения своего тщеславия. <...>

3. Преувеличение и одностронность чувств толпы

Каковы бы ни были толпы, хорошие или дурные, характерными их чертами являются одностронность и преувеличение. В этом отноше­ нии, как и во многих других, индивид в толпе приближается к при­ митивным существам. <...>

Односторонность и преувеличение чувств толпы ведут к тому, что она не ведает ни сомнений, ни колебаний. Как женщина, толпа все­ гда впадает в крайности. <...>

Сила чувств толпы еще более увеличивается отсутствием ответ­ственности, особенно в толпе разнокалиберной.

<...> Облагая преувеличенными чувствами, толпа способна подчи­ няться влиянию только таких же преувеличенных чувств. Оратор, жела­ющий увлечь ее, должен злоупотреблять сильными выражениями. Пре­ увеличивать, утверждать, повторять и никогда не пробовать доказывать чтонибудь рассуждениями — вот способы аргументации, хорошо изве­ стные всем ораторам публичных собраний. Толпа желает видеть и в сво­ их героях такое же преувеличение чувств; их кажущиеся качества и доб­ родетели всегда должны быть увеличены в размерах. Искусство гово­рить толпе, без сомнения, принадлежит к искусствам низшего разряда, но, тем не менее, требует специальных способностей.

4. Нетерпимость, авторитетность и консерватизм толпы

Толпе знакомы только простые и крайние чувства; всякое мне­ние, идею или верование, внушенные ей, толпа принимает или от­ вергает целиком и относится к ним или как к абсолютным истинам, или же как к столь же абсолютным заблуждениям. <...>

Толпа выражает такую же авторитетность в своих суждениях, как и нетерпимость. Индивид может перенести противоречие и оспари­ вание, толпа же никогда их не переносит. В публичных собраниях малейшее прекословие со стороны какогонибудь оратора немедлен­ но вызывает яростные крики и бурные ругательства в толпе, за кото­ рыми следуют действия и изгнание оратора, если он будет настаи­ вать на своем. <...>

Авторитетность и нетерпимость представляют собой такие опре­ деленные чувства, которые легко понимаются и усваиваются толпой и так же легко применяются ею на практике, как только они будут ей навязаны. Массы уважают только силу, и доброта их мало трогает, так как они смотрят на нее как на одну из форм слабости. Симпатии толпы всегда были на стороне тиранов, подчиняющих ее себе, а не на стороне добрых властителей, и самые высокие статуи толпа всегда воздвигает первым, а не последним. Если толпа охотно топчет нога­ ми повергнутого деспота, то это происходит лишь оттого, что, поте­ряв свою силу, деспот этот уже попадает в категорию слабых, кото­ рых презирают, потому что их не боятся. Тип героя, дорогого сердцу толпы, всегда будет напоминать Цезаря, шлем которого прельщает толпу, власть внушает ей уважение, а меч заставляет бояться. <...>

Верить в преобладание революционных инстинктов в толпе — это значит не знать ее психологии. Толпа слишком управляется бессозна­ тельным и поэтому слишком подчиняется влиянию вековой наслед­ственности, чтобы не быть на самом деле чрезвычайно консервативной. Предоставленная самой себе, толпа скоро утомляется своими собственными беспорядками и инстинктивно стремится к рабству. <...> Она питает самое священное уважение к традициям и бессознатель­ ный ужас, очень глубокий, ко всякого рода новшествам, способным изменить реальные условия ее существования. Если бы демократия об­ладала таким же могуществом, как теперь, в ту эпоху, когда было изоб­ ретено машинное производство, пар и железные дороги, то реализация этих изобретений была бы невозможна или же она осуществилась бы ценой повторных революций и побоищ. Большое счастье для прогресса цивилизации, что власть толпы начала нарождаться уже тогда, когда были выполнены великие открытия в промышленности и науке.

5. Нравственность толпы

<...> Толпа может выказать иногда очень высокую нравственность.

Действуя на индивида в толпе и вызывая у него чувство славы, чести, религии и патриотизма, легко можно заставить его пожертво­ вать даже своей жизнью. История богата примерами, подобными крес­ товым походам и волонтерам 93го года. Только толпа способна к про­ явлению величайшего бескорыстия и величайшей преданности. Как много раз толпа героически умирала за какоенибудь верование, сло­ ва или идеи, которые она сама едва понимала! Толпа, устраивающая стачки, делает это не столько для того, чтобы добиться увеличения своего скудного заработка, которым она удовлетворяется, сколько для того, чтобы повиноваться приказанию. Личный интерес очень редко бывает могущественным двигателем в толпе, тогда как у отдельного индивида он занимает первое место. Никак не интерес, конечно, руко­ водил толпой во многих войнах, всего чаще недоступных ее понятиям, но она шла на смерть и так же легко принимала ее, как легко дают себя убивать ласточки, загипнотизированные зеркалом охотника.

<...> Если считать нравственными качествами бескорыстие, по­ корность и абсолютную преданность химерическому или реальному идеалу, то надо признать, что толпа очень часто обладает этими каче­ствами в такой степени, в какой они редко встречаются даже у самого мудрого из философов. Эти качества толпа прилагает к делу бессозна­ тельно, но что за беда! Не будем слишком сетовать о том, что толпа главным образом управляется бессознательными инстинктами и со­ всем не рассуждает. Если бы она рассуждала иногда и справлялась бы со своими непосредственными интересами, то, быть может, никакая цивилизация не развилась бы на поверхности нашей планеты и чело­ вечество не имело бы истории.

СодержаниеДальше
 
© uchebnik-online.com