Перечень учебников

Учебники онлайн

Основы политической психологии

Глава 12. Прикладные проблемы политической психологии

Прикладное значение политической психологии велико и многообразно. Собственно говоря, об этом, прямо или косвенно, речь шла во всех предыдущих главах. Как уже подчеркивалось, политическая психология имеет практический смысл везде, где действует человеческий фактор. И только там, где роль этого фактора уменьшается (прежде всего, в бюрократизированных структурах и жестко формализованных политических институтах), снижается значение и возможности применения политической психологии.

Если говорить в политико-хронологическом плане, то максимальное значение политическая психология имеет в кризисных ситуациях разрушения прежних структур и институтах. Революции, войны, кризисы, восстания, неустойчивые политические режимы — вот точки наибольшего значения психологического фактора. Со временем, обычно это значение минимизируется: чем более стабильна и упорядочена политическая система, тем меньшую роль играет в ней психологический фактор.

Рассматривая отдельные сферы политики, становится очевидным, что роль политической психологии особенно велика там, где речь идет о воздействии на людей. Из предшествующих глав ясно, что политическая психология имеет серьезное значение в плане воздействия на отдельную личность, будь то обычный человек или политический лидер, на малые группы и происходящие в них процессы, на большие группы и, наконец, на значительные массы людей.

Воздействие на эти четыре группы объектов наиболее важно в четырех основных сферах: во внутренней политике, во внешней политике, в военно-политической сфере и, наконец, в сфере массовых информационных процессов. Во внутренней политике политическая психология имеет прикладное значение практически во всех ее основных измерениях: от борьбы лидеров за власть и психологии власти, до состояния массового сознания, обеспечивающего поддержку или, напротив, не принимающего власть. Во внешней политике политическая психология используется для изучения и воздействия на власть в иностранных государствах, а также на население этих стран, хотя ее возможности явно меньше, чем во внутренней политике. Тем не менее, здесь есть свои, специфические сферы: например, психология дипломатии, переговоров, всего механизма международного взаимодействия, включая деятельность международных организаций, урегулирование конфликтов и налаживание международного сотрудничества, и т. д. В военно-политической сфере политическая психология используется прежде всего для психологической войны с противником, для поддержания боевого духа своих войск, а также для пропагандистско-психологического обеспечения разных аспектов военных действий и т. п. В сфере массовых информационных процессов политическая психология особенно незаменима. Фактически, именно через эту сферу идет большая часть самого психологического воздействия. Соответственно, прикладная психология играет важную роль и внутри самой этой сферы. Прежде всего, это касается оптимизации действий средств массовой информации для их наиболее эффективного воздействия на аудиторию, организации и проведения информационной части избирательных кампаний, организации PR-воздействия на требуемую аудиторию, формировании той или иной “политической моды” и т. д.

Прикладная роль политической психологии складывается из трех основных компонентов. Во-первых, это прикладные политико-психологические исследования — их задачи обычно ставятся практикой, а результаты требуют практического внедрения. Соответственно, здесь большую роль играет арсенал методов прикладного политико-психологического исследования, дающего конкретное знание, практический результат. Во-вторых, это методы, находящиеся на грани между прикладным исследованием и реальным вмешательством психолога в политические процессы. Соответственно, здесь речь идет о психологическом обеспечении близких к политике или реальных политической процессов. Наконец, в-третьих, это психологические методы и приемы, используемые самими политиками в политической практике. Прежде всего, это те приемы борьбы за власть, которые требуют от политиков особой психологической интуиции или наличия точных знаний о том, как сделать эту борьбу эффективной с психологической точки зрения.

Методы политико-психологических исследований

Исследовательские методы и приемы современной политической психологии достаточно разнообразны. Это объясняется, прежде всего, тем, что в политико-психологических исследованиях используются методы и приемы, заимствованные из целого ряда смежных наук: психологии, политологии, социологии, истории, а иногда и психолингвистики, этнографии, антропологии и других научных дисциплин. Многообразие и разнообразие методов связано с двумя основными нричинами. С одной стороны, в политической психологии пока еще отсутствуют общепризнанные жесткие теоретические схемы, которые могли бы диктовать строгую определенность методических процедур. Значит, у исследователя остается достаточное пространство для творчества. С другой стороны, сам сложный междисциплинарный характер объектов, изучаемых политической психологией, вынуждает строить исследование по междисциплинарному принципу, соединяя подходы нескольких дисциплин так, чтобы они наиболее адекватно отражали суть сложного и многоуровневого объекта — поведения человека в политике. В результате, торжествует своеобразный методический плюрализм. Таким образом, выбор методов диктуется самим конкретным объектом исследования. Соответственно, начнем с рассмотрения наиболее конкретных методик политико-психологического исследования, чтобы затем перейти к более общим методам.

Политическая психология личности

При исследовании политической психологии личности применяется целый ряд методов, прежде всего, заимствованных из арсенала психологии. Изучая личность обычного человека, применяют анкеты, разного рода опросники, специальные тесты на выявление и определение политических ценностей и предпочтений (типа тестов Рокича, Оллпорта-Вернона и др.). Ряд специальных тестов нацелены на оценку эмоций, возникающих по поводу политических персон и событий (например, модификации теста рисуночной фрустрации Розенцвейга). Специальные, обычно лабораторные процедуры позволяют изучать особенности политического восприятия — в частности, на примере зрительного восприятия политической символики. Специально разработанные А.А. Хвостовым задания на логичность мышления политической направленности позволяют оценить степень логичности такого мышления, количество и качество логических ошибок и, в целом, уровень адекватности восприятия текстовой политической информации. Существуют и методики, позволяющие оценить политическую направленность психики и поведения личности в целом — например, на основе оценки уровня ригидности мышления, Ф-шкала Т. Адорно позволяет оценит! склонность личности к авторитаризму и, еще более кон кретно, к фашизму.

Исследуя личность политика, используются прожективные методики (например, метод незаконченных предложений, тест цветовых предпочтений Люшера, тесты Роршаха, ТАТ и т. д.), а также личностные тесты-опросники типа MMPI, многофакторного теста Кетелла и др. При изучении профессиональных политиков, а особенно, политических лидеров, многое зависит от терпимости самого политика к исследованию и от его согласия на методические процедуры, требующие достаточное количество времени и внимания. При наличии адекватного отношения политиков к исследованию, важную роль играют интервью и беседы с ними.

Беседа как метод отличается от интервью тем, что носит двусторонний характер. При опросе интервьюер заранее знает, о чем спрашивать респондента, какие ответы можно получить. В беседе участники находятся в сравнительно равном положении. Это позволяет изучать политика без заранее заданных схем, общаться с ним, сосредоточиться на его личности и личностном восприятии обсуждаемых проблем.

Особая разновидность методов изучения политиков — так называемые дистантные методы, которые не требуют прямого, “контактного” взаимодействия психолога с политиком. Сюда относятся разного рода психобиографические методы, включая интервью с его соратниками, родственниками и т. д. Широко применяется и метод экспертных оценок, позволяющий получить некий “усредненный взгляд со стороны” на того или иного политика, причем глазами высококомпетентных в политике лиц — экспертов.

Очень важную роль играет также анализ “продукции” политического деятеля. К “продукции” политика относятся тексты, жесты, манера выступления и т. д. Вся эта продукция успешно изучается с помощью различных вариантов метода контент-анализа. В качестве материала для такого контент-анализа используются тексты, принадлежащие перу данного политика (статьи и книги), видео- и аудио-записи его выступлений. В качестве примера можно сослаться на опыт Д. Винтера и М. Херманн с соавторами, анализировавших методом контент-анализа тексты выступлений Президентов экс-СССР и США М. Горбачева и Дж. Буша в период установления их взаимоотношений для выявления ряда когнитивных характеристик и особенностей этих лидеров. Исследовались такие компоненты политического мышления, как убеждения, понятийная сложность, представления о методах достижения целей и ряд других особенностей. Подчеркнем, что изучались прежде всего спонтанные, а не написанные заранее спичрайтерами тексты. Результаты сравнивались с данными аналогичных исследований политических лидеров разных стран, что позволило получить достаточно объективированные данные. Близок к этому способу анализа и особенно популярный в последнее время метод составления личностных когнитивных карт политиков. На их основе вырос и развивается более общий метод построения “личностных решеток” Келли — от особенностей мышления, он идет вглубь структуры личности политика, позволяя достаточно эффективно прогнозировать его поведение.

К числу дистантных методов относится и впервые примененное еще Г. Лассвелом изучение медицинских карт политиков в одном из элитных санаториев, где их лечили от неврозов, алкоголизма и т. п. Так что история с охотой западных спецслужб за экскрементами Л. Брежнева, приведенная во введении к этой книге, имела под собой вполне реальную экспериментальную политико-психологическую основу. Наши собственные попытки в годы советской власти попытаться получить для исследования медицинские материалы о лидерах даже не первого или второго, а третьего-четвертого эшелонов показали, что в условиях тоталитарного режима это представляет собой одну из важнейших государственно-политических тайн. В последние годы начал развиваться генетический анализ личности политических деятелей.

Политическая психология малых групп

При исследовании политической психологии малых групп, большую роль до сих пор играют разнообразные варианты социометрического метода, разработанного еще Дж. Морено при исследовании политико-психологических последствий Первой мировой войны. Основанные на косвенном опросе предпочтений членов группы по отношению друг к другу, этот метод позволяет выявить неформальную структуру группы, опрделить ее лидеров, ведомых, и даже “отверженных”.

Особенно эффективны социометрические опросы для выявления структуры партийных политических групп. Процедуры социометрического опроса давно и подробно описаны в соответствующей литературе. Получаемые в результате этих опросов данные позволяют построить социометрическую матрицу и социограмму групп, а также рассчитать ряд существенных показателей — индексов групповой сплоченности, групповой экспансивности, а также групповой интеграции.

Многолетние социометрические исследования позволили выявить несколько базовых законов, особенно отличающих функционирование политических групп.

Во-первых, это так называемый социогенетический закон: высшие формы организации групп вытекают из простейших. Хотите понять политическую психологию всей партии — изучайте ее первичную организацию. Хотите понять политическую психологию общества — исследуйте особенности образующих его малых групп.

Во-вторых, социодинамический закон: в любой группе привязанности распределены неравномерно. То есть, всегда есть лидеры и ведомые, а также, по выражению самого Дж. Морено, “социометрический пролетариат” — “отверженные” или “парии”.

В-третьих, закон социальной гравитации: сплоченность индивидов в группе прямо пропорциональна их влечению, притяжению или отталкиванию по отношению друг к другу, и обратно пропорциональна пространственной дистанции между ними (при условии, что возможности для общения константны).

Социометрические методы в свое время были настолько популярны в социально-политической науке и практике, что их создатель Дж. Морено предложил “простой способ” решения всех социально-политических проблем. Для этого, утверждал он, надо всего лишь переформировать малые группы в пределах страны или даже всего человечества так, чтобы во вновь сформированные группы входили только те люди, которых тянет друг к другу. “Социометрическая революция Морено придет на смену пролетарской революции Маркса!”, — резюмировал автор этой, прямо скажем, утопической идеи. Однако, при всем утопизме таких глобальных проектов, социометрия продолжает играть полезную роль в конкретных исследованиях.

Другим методом, позволяющим исследовать политическую психологию групп, обладающих выраженными политическими ценностями, является метод построения их психосемантического пространства.

Используя варианты метода семантического дифференциала Ч. Осгуда, отечественные исследователи научились определять политические штампы и клише в лексике новых российских партий. Изучая партийные документы публичного характера, они сумели построить многомерную типологию сознания политических активистов.

Политическая психология больших групп

При исследовании политической психологии больших групп, широко используются, прежде всего, наблюдение и социологические опросные методы. Наблюдение может быть кратко-, средне- и долговременным. Последнее, как правило, ведется большими исследовательскими группами и требует значительных усилий по сбору материалов и созданию единой системы индикаторов, подлежащих фиксации в ходе наблюдения. В США, например, таким образом было изучено целое поколение людей на всех фазах его существования, от рождения и социализации до пенсионного возраста. Исследователь, ведущий наблюдение, изучает интересующую его ситуацию. Он может непосредственно участвовать в ней. Метод включенного наблюдения позволяет изнутри исследовать процесс зарождения и развития политического конфликта, эволюцию массового движения, деятельность политической партии и т. д. Для исследования ценностных ориентации советских рабочих 60-х годов прошлого века, например, отечественный социолог В.Б. Ольшанский определенное время работал слесарем на московском заводе Ильича. Его коллега И.Т. Левыкин, проживая в деревне, методом включенного наблюдения изучал психологию советского крестьянства того же периода. Американский психолог Т. Лири, войдя в доверие к членам банды уличных хулиганов — тинейджеров, чуть позже, уже в 70-е годы, изучал психологические ориентации популярного тогда молодежного движения хиппи.

Разного рода социологические опросы и анкетирование, проводимые по репрезентативной выборке, в самых разных масштабах, дают полезную информацию, которая поддается политико-психологической интерпретации при условии правильного составления анкет. Такого рода исследования незаменимы в ходе избирательных кампаний разных уровней — они дают возможность оценивать ход кампании и эффективность усилий кандидатов, а также прогнозировать возможные результаты.

Анкетные исследования и опросы населения получили широкое распространение в 30-е гг. XX века, когда Дж. Гэллап провел первый предвыборный зондаж политической ситуации. Сегодня широко используются обе главные группы опросных методов: интервью (предполагающее прямой контакт интервьюера с респондентом) и массовые анкетные опросы (не обязательно предполагающих такой контакт — типа почтовых опросов, публикации анкет в средствах массовой информации и т. п.). Как уже говорилось, это имеет значение для практики, а также для теории. Анализ факторов, влияющих на решение избирателя, изучение зависимости между социологическими характеристиками избирателя (возраст, образование, пол, профессия, уровень дохода и т. п.) и его декларируемым поведением на выборах дает очень важную политико-психологическую информацию.

Особую популярность в последние годы получили так называемые фокусированные интервью, образующие метод фокус-групп. Вместо того, чтобы проводить многотысячные опросы, собирается несколько небольших (7—10 человек) групп “типичных представителей” разных слоев общества, с которыми в течение нескольких часов фокусированно обсуждаются интересующие исследователей темы. В дополнение к количественным социологическим данным, это дает необходимый качественный материал.

Анализ всей возможной статистической информации открыл перед политической психологией новые возможности. Располагая соответствующей техникой анализа, из статистики можно извлечь массу полезных данных, проследить закономерности, выявить тенденции, подтвердить те или иные политико-психологические гипотезы. Достоинство данного метода в том, что он позволяет абстрагироваться от ограничений пространства и времени.

Еще один метод политической психологии — изучение документов. Он включает анализ официальных материалов, стенограмм заседаний парламента, программ партий, отчетов об официальных переговорах и т. д., а также личных документов, дневников, писем, мемуаров. Значительный интерес представляют кино- фото-, фонодокументы, плакаты, картины и т. п.

Политическая психология масс

При исследовании политической психологии масс значительную роль играет метод наблюдения. Когда речь идет о поведении толпы, иных методов исследования в режиме реального времени практически просто не существует. Для ретроспективного анализа используются описания современников, мемуары, а также документы. Если же дело касается “собранной” или “несобранной” публики, то их изучение включает экспертные опросы и анкетирование (для “собранной”) и массовые социологические опросы (для “несобранной” публики).

При исследовании политической психологии практически всех объектов, помимо перечисленных конкретных эмпирических методов политико-психологического исследования перечисленных четырех групп объектов, также применяется ряд общих методов политической психологии. Они используются в отношении подавляющего большинства конкретных объектов,

Так, в частности, особую роль в политической психологии играет эксперимент, имеющий специфическую форму игрового моделирования. При таком моделировании исследуемый процесс или явление воспроизводятся в интересующих исследователя параметрах, через создание ситуации своеобразной игры. Поэтому другое название метода — метод имитационных игр. Имитируя в игровой форме развитие того или иного политического явления (конфликта, переговоров, заседания парла-ментаит. п.), исследователь Получает возможность предвидеть варианты развития реального процесса, а также вскрывать его внутренние, психологические механизмы.

Подобные игры применяются для разрешения спорных, конфликтных проблем отдельных стран и целых регионов. Их основная задача — предвидеть и устранить возможные или уже существующие конфликты. Выгоды такого моделирования понятны: нейтральные эксперты, имитируя поведение участников конфликта, дают возможность прогнозировать их поведение и предлагать им конкретные рекомендации. Если в игре участвуют представители сторон-участниц конфликта, то это позволяет уточнить особенности восприятия и понимания ими спорного вопроса. В свое время была очень успешной дискуссия такого рода между журналистами Сомали, Эфиопии и Замбии по поводу территориальных претензий этих стран друг к другу (1969 г.). В результате возникшего взаимопонимания нормализовался тон прессы внутри этих стран, успокоилось общественное мнение, что и способствовало урегулированию ситуации.

Если же в игре участвуют лица, могущие непосредственно влиять на ситуацию, то это ставит исследование на грань прямого влияния психологов на политику. Так, в начале 70-х гг. в Лондоне (организацией занимался известный в данной сфере немалыми достижениями Лондонский центр исследования конфликтов) была проведена серия встреч представителей руководства греческой и турецкой общин на Кипре в связи с обострением положения на острове. Группа психологов разработала “правила игры” и условия встреч, а также удерживала участников от взаимных оскорблений и конкретизировала дискуссию, уточняла позиции, не давала обсуждению уйти в общие рассуждения, помогала полнее и точнее воспринимать ситуацию и позиции друг друга. Тем самым реально была подготовлена платформа для заключения соглашения об урегулировании положения дел на острове.

Позднее, психологи активно участвовали в подготовке и проведении знаменитой встречи в Кэмп-Дэвиде, где радушный хозяин-посредник, президент США Дж. Картер, принимал лидеров конфликтовавших тогда стран, Израиля и Египта. В результате, была прекращена война и достигнуты мирные договоренности.

Автору этой книги лично довелось организовывать аналогичные игры, которые привели, в результате, к выработке политики национального примирения в Афганистане во второй половине 80-х гг., а в итоге — к выводу советских войск из этой страны. Похожие приемы в рамках той же политики национального примирения привели к позитивным изменениям в конце 80-х гг. в Анголе, Польше и ряде других стран. В целом, это свидетельствует о безусловной эффективности метода игрового моделирования не только в качестве исследовательского приема, но и в гораздо более серьезном качестве метода особого, психологического вмешательства в реальную политику.

Помимо уже перечисленных, в отношении всех объектов своего исследования политическая психология активно использует сравнительно-исторические методы. К ним относятся методы исторического описания, конкретного анализа, сравнительный, периодизации, хронологический, проблемно-хронологический ретроспективный, прогностический, исторических аналогий и др. Сравнительно-исторические методы дают возможность изучать политико-психологические явления и факты в тесной связи с той исторической обстановкой, в которой они возникли и действовали, а также в их качественном изменении на различных этапах развития. Понятно, например, что механизмы лидерства менялись на протяжении истории — от пещерного вождизма до президентства. Однако уловить и зафиксировать эти изменения можно только при сравнительном политико-психологическом анализе. Он особенно необходим для анализа неоднократно повторяющихся в истории явлений, применим для сравнения политических процессов, имеющих генетическое родство, действующих в единой исторической ситуации, но не связанных прямо по происхождению. К такого рода примерам можно отнести, скажем, политическую психологию февральской и октябрьской (1917 г.) революций в России.

Сравнительно-исторические методы предостерегают исследователя от вульгаризации и других искажений политической психологии, позволяют обобщать современный и исторический опыт политики. Сравнение отдельных этапов и периодов политического процесса дает возможность выявить психологические закономерности его развития. Проблемно-хронологический метод предполагает расчленение более или менее широкой проблемы на ряд узких проблем, каждая из которых рассматривается в хронологической последовательности. Метод ретроспективного психологического анализа политических явлений способствует развитию прогностической функции политической психологии, поскольку возможность заглянуть в будущее тесно связана с умением делать адекватные выводы из предшествующего и современного развития, распознавать его законы.

В целом же, особое значение для политической психологии имеет наиболее общий, системный метод. Именно он позволяет изучать политику как комплексный процесс, выявлять на общем фоне развития того или иного политического явления наиболее существенные психологические компоненты, прослеживать их взаимозависимость между собой, а также их влияние на политические явления и процессы. Системный подход подсказывает и еще одну важную вещь. Изучая те или иные объекты, политический психолог должен уметь пользоваться не одним-двумя методами, а выстраивать целостную систему методов своего исследования.

Методы психологического вмешательства в политику

Как уже говорилось выше, целый ряд методов политико-психологического исследования находится на грани прямого вмешательства политической психологии в реальную политику. Прежде всего, это относится к специфическим экспериментальным приемам, в частности, к методу игрового (имитационного) моделирования. Примером перехода этой грани является проблема психологии и психологического обеспечения реальных политических переговоров.

Переговоры

Переговоры — процесс обсуждения двумя или более сторонами проблем, представляющих взаимный интерес, как правило, с целью поиска путей их решения. В настоящее время в мире наблюдается устойчивая тенденция к увеличению количества и интенсивности ведения переговоров в самых разных сферах (политика, дипломатия, торговля, разрешение трудовых споров, национальных конфликтов и т. п.). Соответственно, возрастает число специальных исследований психологической составляющей переговоров.

Согласно М.М. Лебедевой, посвятившей данной проблеме ряд работ, главное предназначение переговоров — разрешать споры и сотрудничать. Реально, это две стороны одной медали; переговоры, ориентированные на сотрудничество, вовсе не исключают того, что у сторон могут появиться серьезные разногласия, и на этой почве возникнет конфликт. Возможна и прямо противоположная ситуация, при которой урегулирование конфликта перерастет в сотрудничество с бывшим соперником. История знает немало примеров, когда даже военные противники впоследствии становились партнерами в торговых отношениях.

И при сотрудничестве, и при конфликте переговоры обычно нужны для принятия совместных решений с последующим их выполнением, хотя в действительности переговоры часто используются и для других целей, не связанных с решением проблем, а порой, даже противоречащих им. Например, для отвлечения внимания партнера, пропаганды собственных взглядов, выяснения точек зрения и т. п. В этом смысле, переговоры могут выполнять несколько различных функций.

В переговорах выделяют содержательный (что именно подлежит обсуждению) и процессуальный (каковы закономерности самого переговорного процесса, а также какова стратегия и тактика участников переговоров) аспекты. Одна из важнейших психологических характеристик переговорного процесса заключается в том, что это всегда совместная с партнером деятельность. Следствием этого является необходимость учета интересов партнеров, а также особенностей его восприятия проблемы.

Обычно стороны обращаются к переговорам в тех случаях, когда односторонние действия невозможны или невыгодны, а также нет предусмотренных в обычном, например, законодательном порядке процедур и регламентированных моделей решения. Когда хотя бы одна из сторон считает, что она способна более эффективно решить проблему самостоятельно, переговоры вряд ли состоятся. Не состоятся они и тогда, когда возникшие противоречия и разногласия можно легко преодолеть на основе нормативных актов, которым следуют обе стороны. В то же время, практика ряда стран показывает, что многие вопросы, связанные даже с гражданским правом, легче и быстрее решать не через судебные или иные правоохранительные инстанции, а еще в досудебном порядке, путем переговоров. Только в том случае, когда переговорные возможности исчерпаны, а согласия не достигнуто, стороны обращаются в суд. Причин избегания разбирательства в суде как минимум две. Во-первых, это необходимость платить судебные издержки. Во-вторых, что может быть более важным, решение суда — это чужое решение, обязательное к исполнению. Стороны же путем переговоров могут найти иное, свое решение, которое в большей степени удовлетворит каждую из них.

Другой характерной чертой переговоров является соотношение интересов партнеров, которые частично совпадают, а частично расходятся (взаимоисключающие и непересекающиеся интересы редко подлежат переговорам). Области совпадения и несовпадения интересов могут быть различными в зависимости от конкретной ситуации, однако они обязательно присутствуют при любых переговорах. Это отличает переговоры от многих иных видов деятельности как с чисто конфликтными интересами (например, спортивные состязания, войны и др.), так и с практически совпадающими (различные виды сотрудничества). При полном совпадении интересов участников, а также понимании путей достижения целей, обсуждение не требуется — стороны просто переходят к совместным действиям. При полном расхождении интересов наблюдаются конкуренция, состязание, противоборство, конфронтация и, наконец, войны. Именно совпадение интересов делает переговоры возможными, а их расхождение побуждает к проведению переговоров.

От интересов участников переговоров необходимо отличать их позиции и переговорные концепции. Позиции на переговорах подразумевают то, как стороны сформулировали свои интересы и представили их партнеру. Позиции могут довольно значительно меняться в ходе переговоров. Переговорная концепция — менее изменчивый элемент. Под ней понимается общий подход к данным переговорам.

Согласование интересов составляет центральное психологическое звено переговорного процесса, их основной смысл. Оно может осуществляться на основе двух подходов: при так называемом “торге”, или при совместном с партнером анализе проблемы. При торге переговоры рассматриваются сторонами как одно из средств реализации своих интересы в наиболее пол-йом объеме. Здесь каждый стремится получить максимально возможное, при этом интересы другой стороны игнорируются. Совместный с партнером анализ проблемы нацелен на разрешение противоречий и взаимное удовлетворение интересов.

Найденное в результате переговоров решение может быть двух основных типов: компромиссным, когда стороны делают уступки навстречу друг другу (по отдельным вопросам, или увязывая их в один пакет), и принципиально новым, когда участники снимают противоречия путем, например, включения данной проблемы в более широкий контекст. Так, появление глобальных проблем, усиление взаимозависимости мира совсем по-иному поставило перед членами мирового сообщества более частные вопросы.

В структуре переговорного процесса выделяется три основные стадии; подготовка к переговорам; их ведение; анализ результатов и выполнение достигнутых договоренностей. В свою очередь, стадия ведения переговоров предполагает прохождение ряда этапов: взаимного уточнения позиций, интересов, точек зрения; обсуждения возможных подходов к решению проблемы; согласования интересов. Этапы ведения переговоров реализуются через способы подачи позиции и различные тактические приемы.

Коалиции

Еще один пример частого психологического вмешательства в политику — создание коалиций. Без понимания психологической сути этого явления, как правило, коалиции оказываются неустойчивыми и быстро распадаются. Понятие “коалиция” — от лат. coalescere, объединяться, обычно используется в двух наиболее известных смыслах. Во-первых, это политический и военный союз двух и более государств против общего противника (Антанта в Первой, или антигитлеровская коалиция во Второй мировой войне). Во-вторых, это соглашение, выработанное партиями либо общественными деятелями для осуществления совместных действий. В обоих смыслах, мы видим внешнюю суть коалиции. За ней же, естественно, стоит суть внутренняя, психологическая.

С психологической точки зрения, в основе любой коалиции лежат несколько факторов. Во-первых, это осознание дефицита собственных ресурсов и желание воспользоваться чужими ресурсами для достижения своих целей. Во-вторых, это наличие общего врага, общей опасности. В-третьих, готовность закрыть глаза на существующие разногласия и противоречия с потенциальным партнером по коалиции в связи с важностью первого и второго факторов. Выдающимся психологическим мастером коалиций был И.В. Сталин. Вначале, имея в виду цели “мировой революции” и понимая недостаточность собственных ресурсов, он вступил в тайную коалицию с Германией против общего врага, мировой буржуазии. Для начала, он решал конкретную задачу, которую Красная армия не смогла решить раньше — захват и раздел Польши. Как известно, были выработаны и подписаны соответствующие протоколы (“пакт Молотова-Риббентропа”). Принципиально важно, что была забыта вся предшествовавшая коминтерновская антифашистская риторика, закрыты глаза на все противоречия с фашизмом.

Затем, после того, как данная коалиция распалась и началась война с Германией, Сталин легко вступил в антигитлеровскую коалицию с “мировой буржуазией” в лице США и Великобритании. В основе этого лежали все те же факторы: понимание, что без “второго фронта” выиграть войну с Германией маловероятно, наличие общего врага в лице А. Гитлера и, наконец, легкая замена антибуржуазной риторики на антифашистскую. Любопытно, что абсолютно теми же факторами руководствовались и партнеры по новой коалиции — особенно Великобритания, обиженная на Гитлера за то, что он до этого нарушил мюнхенские соглашения. Впрочем, обижаться было не на что: и У. Черчилль, и А. Гитлер всего лишь показали себя не менее выдающимися мастерами политических коалиций. Обратим внимание на особую роль личности лидера в формировании коалиций. Для этого нужна особая психика и изощренное сознание.

Действию аналогичных факторов подчиняются не только внешнеполитические, но и внутриполитические процессы. Особе значение имеет формирование партийно-фракционных коалиций в парламентских странах для образования правящего большинства и, соответственно, формирования правительства. Так, в частности, Д.Д. Робертсон разработал, на основе теории коалиций В. Райкера, типологию коалиционного лидерства (то есть, “парламентского” по Д.М. Бернсу). По его мнению, на стиль лидерства влияет тип правящей коалиции, который, в свою очередь, определяется конфигурацией политических партий, попадающих в коалицию, пропорцией мест в главной палате и количеством партий в коалиции. Как известно, главными типами коалиции во внутриполитическом измерении являются “коалиция меньшинства”, “минимальная выигрышная коалиция” и “сверхбольшая коалиция”.

Коалиция меньшинства порождает особое, “консультативное” лидерство, так как для получения поддержки, скажем, премьеру обычно необходимо проводить консультации за пределами коалиции. Минимальная выигрышная коалиция ведет к появлению лидера-гегемона который доминирует во всех сферах, по которым принимается решение. В сверхбольшой коалиции стиль премьера будет компромиссным, так как ему придется достигать консенсуса и примирять конфликтующие интересы внутри коалиции.

В специальных экспериментах Дж.К. Марнингхана коалиции изучались в лабораторных условиях. Четыре модели коалиционных игр (“минимальных ресурсов” Гамсона, “сделки” Комориты и Черткоффа, “взвешенной вероятности” Комориты и “модель Рофа-Шапли”), являвшихся моделями конфликтных ситуаций, исследовались с точки зрения их прогностического значения, фактора увеличения или уменьшения вероятности получения выигрыша, и проявлений феномена “сила в слабости”. Оказалось, что игроки с меньшими ресурсами чаще включаются в выигрышные коалиции. Наиболее прогностически адекватными оказались модели “сделки” (торга за условия коалиции) и “взвешенной вероятности” (рационального конструирования коалиции). Феномен “сила в слабости” (роль игрока, обладающего небольшими ресурсами, оказывается решающей при его присоединении к той или иной коалиции, которая в результате становится выигрышной) возникал в ситуации легкой взаимозаменяемости таких игроков и повышенных ожиданий ими предложений от других. Слабость таких игроков оказывается “сильной”, когда их несколько, и они пользуются спросом — тогда возникает торг. Однако их шансы на успех не очень велики. Скорее, они возрастают по ходу игры: увеличивающиеся в ходе игры ресурсы ведут к повышению вероятности включения игрока в выигрышную коалицию.

Во внутриполитической сфере в процессе и в результате формирования коалиций могут возникать различные политические группировки. Эти процессы также имеют свою, обычно скрытую, политико-психологическую основу.

Политические группировки и их взаимодействие

Понятие “группировка” в политике используется в трех значениях. Во-первых, это взаимодействие двух или более разнородных центров политической деятельности, на основе соглашений демонстративно общего характера. Во-вторых, взаимодействие на основе тайного сговора, тщательно скрываемого от общественности и не носящего характера формального соглашения или союза. В-третьих, это согласованные или совместные акции на основе временного (или кажущегося) совпадения их интересов. То есть, группировки делятся на демонстративные, тайные и временные. Решающим фактором является наличие общих интересов — только на их основе возможна совместная деятельность.

Без наличия действительно общих интересов, группировки в политике имеют тенденции к распаду. Однако, при определенных условиях (взаимная потребность участников друг в друге, необходимость сплотиться перед лицом общей опасности) они могут превращаться в относительно устойчивые коалиции и без позитивных общих интересов — скажем, достижения программных целей. Тогда сплачивает ситуация и негативные общие интересы — та же общая опасность, представляющая угрозу для реализации интересов. Классические примеры группировок — это предвыборные партийно-политические объединения. В них всегда понятен общий интерес как позитивного (пройти, скажем, в парламент), так и негативного свойства (не проиграть, не остаться “за бортом” политической жизни), В жизни каждой страны в любой момент можно найти примеры таких группировок, Российские выборы в Государственную Думу 1999 г. показали несколько таких объединений. К “демонстративным” можно отнести Союз правых сил, формально соединивший несколько мелких право-либеральных структур. К “тайным” — “Отечество — вся Россия”. Создание группировок способствовало их успеху на выборах, однако вскоре они либо явно распались (ОВР), либо стали испытывать внутренние конфликты (СПС). Внутри Думы возникли новые группировки (особенно в период раздела постов и должностей между фракциями), которые также оказались достаточно временными. Подчеркнем, что в формировании всех перечисленных группировок в качестве консультантов участвовали и психологи, однако степень их прямого влияния в отечественной политике пока не очень существенна. Рекомендации психологов принимаются только в тех случаях, когда они совпадают с мнениями и целями лидеров группирующихся сил.

Более позитивным примером достаточно долговременной политической группировки можно считать НПСР во главе с КПРФ. Этот союз существовал, хотя и не без противоречий, с 1995 по 1999 гг. После перерыва наблюдались попытки его восстановления.

К сравнительно долговременным, обычно, как раз и относятся оппозиционные, особенно откровенно антиправительственные группировки. Это политические или военно-политические объединения групп, партий, движений, военных формирований, ставящие целью свержение правительства с помощью силы, либо принуждение его к выполнению определенных требований. Как правило, такие группировки возникают и действуют в условиях фактической гражданской войны или революции. Они ориентируются в основном на нелегальные, в том числе вооруженные средства борьбы, включающие террор и психологическую войну в ее наиболее жестких формах.

Политически, образование таких группировок может быть составной частью спланированного государственного переворота или локального военного мятежа, но возможна и стихийная партизанская форма ее зарождения. Социальная база таких группировок, в зависимости от конкретных условий страны, может быть различной, но обычно включает в себя маргинальные слои, люмпенство, а в полиэтническом обществе — соответствующие этнические группы, подвергающиеся дискриминации.

Психологически, ключевым мотивом возникновения и существования таких группировок является известный мотив: “Против кого будем дружить?”. Чаще всего, такие группировки представляют собой коалиции совершенно разнородных сил, объединяемых только враждебностью к власти и экстремизмом в выборе средств борьбы. Отсюда их внутренняя неустойчивость и склонность к распаду после достижения позитивных целей — овладения властью. Классический пример — группировка большевиков с эсерами ради захвата власти в России в начале века. После достижения цели в октябре 1917 г., группировка вскоре распалась — начался дележ власти, правительственных постов, влияния на страну. Итогом стало “подавление левоэсеровского мятежа” и установление большевиками монополии на власть. Обратим внимание на то, что в то время сами политики, включая лидеров группировавшихся сил, выполняли функции практических политических психологов, что достаточно отчетливо прослеживается по их опубликованным работам того периода.

Психологические приемы политического действия

Таким образом, от методов политико-психологического исследования, мы перешли к рассмотрению методов, находящихся на грани прямого вмешательства психологии в политику. Но это не предел для прикладной политической психологии. В заключительном разделе мы рассмотрим несколько примеров политических явлений, связанных с главной темой политики, борьбой за власть, которые требуют от политиков быть высоко-классными практическими психологами. Это примеры политических действий, акций, в основном базирующихся на прикладном использовании психологии.

Политическая интрига

Само понятие “интрига” происходит от франц. intrigue и еще более раннего лат. intrico, intricare, что имеет несколько значений. Во-первых, это скрытые действия, обычно неблаговидные, происки, козни для достижения чего-либо. Во-вторых, психологический способ построения фабулы, сюжета, схема развития событий при помощи сложных перипетий действия, переплетения и столкновения интересов персонажей, особенностей обстоятельств и их соотношения, обес-лечивающих динамичное развитие действия. В-третьих, реже, любовные отношения, любовная связь. Все три значения встречаются в контексте современной политической жизни и наполнены значительным психологическим содержанием.

В обычном употреблении политическая интрига — сложное, запутанное, подчас загадочное стечение обстоятельств, ведущее к плохо прогнозируемым для обыденного сознания, обычно неожиданным последствиям. Внешне, феноменологически, такая интрига представляет собой соединение во времени и пространстве ряда разноп о рядковых политических событий и процессов, создающее качественно новое направление развития политической ситуации. Внутренне, с точки зрения механизмов, интрига, как правило, является плодом целенаправленных усилий, политико-психологической игры политических сил и/или отдельных политических деятелей, ведущих течение событий к необходимым им результатам в условиях создания видимости вроде бы спонтанного, неожиданного, самопроизвольного развития этих событий, Наиболее отчетливо эти механизмы интриги проявляются в такой ее разновидности как политический заговор.

Значительно реже интрига является следствием действительно случайного стечения обстоятельств — в этом случае она обычно представляет собой такую игру политического случая, последствиями которой могут воспользоваться самые неожиданные силы и фигуры. Примером такого рода может служить сложная ситуация в ходе развития Великой французской революций, когда в итоге в заимоизнуряющей и запутанной борьбы различных политических сил возникла ситуация безвластия, и “кончиком шпаги” Бонапарта была поднята “лежащая в пыли” императорская корона.

Психологическая интрига — один из древнейших, традиционных способов борьбы за власть и влияние, элитарный способ “делания политики”. Описания первых интриг присутствуют уже у античных авторов. Практика интриг была широко развита в древневосточных государствах. Само понятие возникает в древнем Риме, политическая жизни которого в значительной степени строилась именно на интригах — так, в частности, наиболее известные примеры из того времени связаны с интригами египетской царицы Клеопатры в ее сложнейших взаимоотношениях с римскими императорами. В Италии родились и первые попытки аналитического осмысления места и роли интриги в политике — признанным теоретиком интриги считается Н. Макиавелли, а понятие “макиавеллизм” до сих пор служит синонимом обозначения выраженной склонности политика к интриге и интриганству.

Целенаправленная интрига представляет собой достаточно длительный, развивающийся процесс, включающий три компонента. Во-первых, это завязка (появление замысла, цели, идеи интриги). Во-вторых, кульминация (возникновение критической ситуации, сочетающей максимум запутанности, таинственности и, одновременно, готовности условий для достижения поставленных целей). В-третьих, разрешение (достижение инициаторами интриги цели, скрытой от большинства). По времени протекания и внутреннему динамизму различаются быстротечные (например, преследующие цели физического устранения того или иного политического персонажа или даже политической силы — типа заговора) и долгосрочные, латентные, направленные на постепенное изживание препятствующих целям интриги обстоятельств (например, целенаправленное и поэтапное ослабление влияния и подрыв авторитета политических оппонентов).

По преследуемым такой интригой целям выделяются интриги, направленные персонально- и социально-политически. К первой группе относятся интриги, преследующие целью физическую ликвидацию отдельного политического персонажа; отстранение его от власти, политическую дискредитацию и м орально-нравствен-ную компрометацию и т. д. Ко второй группе — интриги, ставящие задачи физического или символического устранения и компрометации не отдельного деятеля, а той или иной группы, причем независимо от ее размеров [от, скажем, расстрела “группы заговорщиков” или устранения представителей правящей династии до ликвидации целого социального слоя или даже класса — типа, например, “кулачества как класса”).

Традиционные инструменты интриги практически не претерпели изменения в истории политики с древнейших времен до наших дней. Это относится как к способам физического устранения, так и к приемам политической и моральной дискредитации. События последних десятилетий подтвердили действенность как террористического акта (например, покушение на Раджива Ганди в ходе интриги в период апофеоза предвыборной кампании в Индии в 1991 г.), так и обвинений в нарушении моральных норм и запретов типа склонности к алкоголизму и прелюбодеянию (например, интрига, направленная против американского сенатоpa Г. Харта для его диксредитации в качестве кандидата на президентский пост, и связанная с оглаской деталей его личной жизни; провал некоторых кандидатов президента США Дж. Буша на министерские посты в связи с обвинением их в скрытом алкоголизме и т.п.). Современность обогатила “инструментальный арсенал” интриг целенаправленным использованием процедур демократического общества: например, “организацией голосования” или подтасовкой его результатов. Для нашего времени характерно и то, что само по себе обвинение в “интриганстве” стало одним из сильнейших средств политической интриги.

Политическая интрига может носить как внутриполитический, так и внешнеполитический характер. Это определяется как поставленными целями, так и масштабами распространения и средствами достижения целей интриги. Если в первом случае речь идет об изменении баланса политических влияний внутри отдельно взятого государства, то во втором — в региональном, континентальном или даже общемировом масштабе. Например, политическая интрига, связанная с подписанием конфиденциальных документов между Германией и СССР в конце 30-х гг. (так называемого “Пакта Молотова-Риббентропа” и секретных протоколов к нему, за которыми стояли лично Гитлер и Сталин), начавшись как интрига регионального значения (раздел Польши и “решение” Балтийского вопроса), вскоре переросла в континентальную, а затем вылилась в войну мирового масштаба.

Склонность к использованию интриги как основного инструмента политики в пропаганде обычно определяется как “интриганство”, а политик (особенно из числа политических противников), склонный к интригам — как “интриган”. Не касаясь оценочного звучания данных понятий, отметим, что за склонностью к интригам всегда стоит так называемый “психологический дар интриги”, относящийся преимущественно к достоинствам политика в традиционной трактовке. Известными мастерами политической интриги были такие политики как кардинал и премьер-министр Франции А. де Ришелъе; один из “отцов-основателей” британской секретной службы писатель Д. Дефо; часто выполнявший особо деликатные поручения французского двора М. Бомарше; министр ряда сменявших друг друга правительств А. Талейран и мн. др. В истории России свой след оставили обладавшие выраженным даром политической интриги Б. Годунов; граф Лесток — наперстник императрицы Елизаветы; министр трех императриц граф А. Бестужев и др. В истории XX в. признанными мастерами политической интриги считаются Сталин, Мао Цзедун, руководитель абвера немецкий адмирал Канарис и др.

Разумеется, политические интриги носят верхушечный, элитарный характер и плохо сопрягаются с интересами народных масс. Последние, в отдельных случаях, могут реально (например, спровоцированные бунты) или потенциально (угроза массовых выступлений) вовлекаться в политические интриги, однако они неизбежно являются объектами манипулятивного воздействия. Единственное, хотя и не всегда достаточное средство избегания этого — максимальная демократизация и широкая гласность политической жизни, создание специальных инструментов социального контроля в рамках гражданского общества.

Политический заговор

Понятие политического заговора означает тайное соглашение (уговор, сговор) нескольких лиц, выступающих в индивидуальном качестве или в качестве лидеров политических сил о совместных действиях против кого-либо или, реже, чего-либо для достижения каких-либо определенных политических целей. Политический заговор — особая разновидность политической интриги, отличающаяся максимально возможной конспиративностью и негативной, деструктивной, а не созидательной направленностью. Заговор всегда направлен “против”, а не “за”. Для того, чтобы быть успешным, тайное соглашение обязательно должно быть малочисленным. Поэтому бытующие подчас выражения типа “заговор реакционных сил” носят не аналитический, а исключительно образный, пропагандистско-идеологический характер.

Большая часть известных удавшихся в истории заговоров (учитывая, что механизмы самых успешных так и остаются тайными) носила индивидуально направленный характер и была нацелена против конкретных личностей — прежде всего, против индивидов - носителей власти. Как правило, заговоры, направленные не против персоны, а против некой идеи, системы в целом, терпели неудачи — для реализации подобных масштабных целей требуются иные масштабы участников. Примером неудачного заговора такого рода является, скажем, заговор декабристов 1825 г., направленный не столько против личности Николая I, сколько против идей самодержавия и крепостничества. Заговор как специфический, наиболее персонифицированный вид политической интриги отличается требованием максимального соответствия между локальным числом участников и локальностью достигаемой цели.

Реальный заговор представляет собой одно из традиционно эффективных средств борьбы за власть и влияние в политике. Исторически первые заговоры были направлены на физическое устранение политического противника, что решало проблему кардинально — например, заговор Брута против Цезаря, будущей императрицы Екатерины II против своего супруга и т. п. С течением времени, демократизацией и гуманизацией политики заговоры стали носить более спокойный характер и видоизменили конечную цель: вместо физического устранения достаточным стало политическое отстранение оппонента. Ссылка и отставка стали доминирующими целями. Хотя они использовались и раньше, но, в основном, против второстепенных персонажей при специфическом стечении обстоятельств, уже ослабляющих степень их влияния (например, заговор против светлейшего князя А .Меньшикова, приведший к его опале и ссылке после смерти высокого покровителя — Петра I).

Со временем, именно такие варианты стали выходить на первый план в отношении первых лиц государства. Классический пример заговора такого рода в XX в. представляет собой история смещения Н.С. Хрущева с высших постов в КПСС и советском государстве в результате заговора Л.И. Брежнева и его окружения. Недавним примером неэффективного заговора стали целенаправленные действия ГКЧП по изоляции М.С. Горбачева в Форосе с целью последующего отстранения его от власти.

Смягчение целей и методов заговоров привело к изменению функциональных ролей его участников. Раньше, традиционно, достаточно четкую структуру участников заговора составляли три группы лиц: максимально заинтересованные идейные вдохновители, которые приобретали наибольшую выгоду в случае его успеха; организаторы-“разработчики” из числа их сторонников и помощников; а также непосредственные исполнители, которые редко знали о всей структуре заговора и своей подлинной роли, и мало чего приобретали в случае успеха заговора. В качестве примера можно взять широко известный заговор французского кардинала А. де Ришелье против английского премьер-министра герцога Бекингэма, приведший к убийству последнего.

С течением времени, однако, жесткие функциональные различия стали стираться: для сохранения тайны необходимо было сокращать невольно расширявшийся круг посвященных. Именно поэтому вдохновители были вынуждены становиться, одновременно, и организаторами, и даже непосредственными исполнителями. Так, например, это показал заговор ряда членов высшего советского руководства в 1953 г. против Берия: инициаторам этого заговора пришлось не только лично разработать все нюансы осуществления ареста противника, но и активно в нем участвовать самим. Известно, что в критический момент Н.С. Хрущев лично вытащил пистолет и приказал арестовать Л.П. Берия.

С другой стороны, в странах иных политических традиций, напротив, демократизация институтов власти привела к вынужденной необходимости включать в заговор значительное число людей — в частности, участников процедур, связанных с голосованием. Поскольку их посвящение в глубинные цели заговора как правило невозможно, то это усиливает расслоение между вдохновителями и организаторами с одной стороны, и массой непосвященных исполнителей, участвующих в действиях против жертвы заговора, с другой. В целом, однако, и здесь можно говорить о стирании традиционного разделения обязанностей.

Роль заговора как психологического инструмента политики зависит от степени демократизации общества. Эта роль наиболее значительна в тоталитарных и авторитарных социально-политических системах, в которых вопросы власти и управления сконцентрированы в узкой среде политической элиты и решаются в рамках не столько и нституционализированного, правового, сколько межличностного, келейного взаимодействия. В таких системах, в силу небольшого числа действующих в политике лиц, наиболее распространены дворцовые перевороты и террористические акты, направленные против правителей, особое значение приобретают характер личных взаимоотношений между членами элиты, их личные амбиции и усилия по достижению власти. В силу неразвитости политической культуры, общество легко принимает такие явления и смиряется с их последствиями.

Напротив, при демократическом, правовом способе организации социально-политической жизни роль заговоров снижается. В таких обществах борьба за власть носит значительно более широкий и гласный характер, требует для успеха вовлечения большого числа людей, что невозможно в сравнительно узких рамках заговора. Уменьшение степени концентрации власти, разделение властей, появление структур представительной, регулярно сменяющейся власти неизбежно ведет к снижению опасности и эффективности заговоров и развитию “антизаговорщицкого” мышления.

Заговор, как инструмент политики, противостоит сознательному участию в ней широких масс. Общество, а котором заговоры играют значительную роль, не может считаться демократическим и находится в опасном положении. Устранение самой возможности заговоров — условие нормального социально-политического развития, связанного с гласностью и массовым участием членов общества в принятии политических решений.

Политическая мимикрия

Политическая мимикрия — от англ. mimicry, подражательство. В наиболее распространенной до недавнего времени отечественной политической трактовке беспринципное приспособление к окружающей социально-политической среде, к сложившимся условиям жизни ради достижения каких-либо выгод. В политической мимикрии и, еще более определенно, в хамелеонстве упрекали тех представителей господствовавших прежде классов и слоев после свершения революций, которые шли на сотрудничество с победившими силами, всячески скрывая и маскируя свое “социальное происхождение”. В пропагандистском, политико-идеологическом смысле, обвинения в политической мимикрии типичны для классово-поляризованного, внутренне глубоко конфронтационного, вплоть до социального антагонизма общества, находящегося на этапе ожесточенной политической борьбы.

В более глубоком, аналитическом понимании политическая мимикрия означает сложный комплект защитных мер и приспособлений социально-политического характера, позволяющих выжить и сохраниться тем социальным группам, силам и слоям, для которых в обществе возникли невыносимые условия жизни и деятельности. Это вынужденное средство самозащиты в кризисных ситуациях. Подобными средствами, в частности, была вынуждена широко пользоваться интеллигенция в советском обществе после победы октябрьской революции 1917 г. Само появление понятий типа “пролетарская (рабоче-крестьянская, трудовая, революционная и т. п.) интеллигенция”, “пролетарий умственного труда” и т. д. означало выраженное вынужденное стремление приспособиться к сложившейся ситуации ради дальнейшего выживания. Поскольку общество не может существовать без выделения и определенного обособления той своей части, функцией которой является развитие духовности и умственный труд, то подобные способы политической мимикрии были, в целом, приняты победившими силами. Подобное принятие, однако, также было в значительной степени вынужденным, что нашло свое отражение в известной официальной марксистской позиции относительно “прослойки” и особого, маргинального статуса интеллигенции в обществе, делающего политическую мимикрию имманентно присущим ей отрицательным свойством.

Декларирование подобной позиции принижало роль интеллигенции и целенаправленно пробуждало “рабоче-крестьянскую бдительность”, что до сих пор сохранилось в массовом обыденном сознании постсоветского общества в виде полупрезрительного, осуждающего смыслового оттенка в понятии “интеллигент”. Тем не менее, социально-защитная функция политической мимикрии в данном случае была достаточно успешно реализована. Это убедительно подтвердили первые годы горбачевской перестройки, демократизации и гласности. Они продемонстрировали стремление сохранившейся, со своим автономным социальным самосознанием, интеллигенции к своего рода социально-политическому реваншу за прежнее униженное положение, и убедительными победами в открытой политической борьбе над представителями “гегемона” революции и последующего долтосрочного социалистического строительства, выходцами из среды рабочего класса и колхозного крестьянства.

Помимо обобщенно-политического, существует и конкретно-психологический ракурс рассмотрения поэтической мимикрии как тактического свойства тех или иных политических деятелей, сил, партий и движений менять свою идеологическую окраску, маскируясь под выразителей интересов того или иного слоя. Классическим примером такой ситуации был бурный успех национал-социалистов Германии в начале 30-х гг., успешно осуществивших мимикрию под борцов задело социализма, то есть, за интересы рабочего класса и всех трудящихся. В качестве неудачного примера мимикрии можно привести Народно-демократическую партию Афганистана 70-80-х гг. Эта партия городской интеллигенции и мелкой буржуазии левацкой ориентации пыталась, на фоне трудностей после захвата власти и наличия поддерживаемой массами оппозиции, расширить свою социальную базу в крестьянских слоях исламского большинства народа за счет мимикрии под выразителя чуть ли не религиозных интересов. Неудача подобной, явно тактической мимикрии принудила партию к вынужденному реформированию, хотя и новое название ГПартия Отечества) в определенном смысле стало приемом мимикрии — теперь уже под выразителей общепатриотических интересов.

Психология мимикрии в практической политике проявляется на уровнях отдельного индивида, малой группы и социально-политической организации. В первом случае говорят о мимикрии конкретного политического деятеля. Так, Наполеон Бонапарт, прежде чем провозгласить себя императором и основателем новой монархической династии, представлялся в качестве яростного защитника антимонархической революции. Во втором случае обычно имеется в виду мимикрия небольшой группы людей, пришедших к власти ради реализации собственных, как правило, корыстных интересов (например, военная хунта, осуществившая насильственный антиконституционный переворот), но выдающих себя за поборников интересов всего народа. В третьем случае речь идет о политической организации, партии или общественно-политическом движении, использующих приемы политической мимикрии для завоевании массовой поддержки, “мандата доверия” для осуществления своих целей.

Наиболее распространенным приемом политической мимикрии в современной практике является демонстративный популизм — пропагандистская риторика и политические жесты, направленные на взвинчивание притязаний и ожиданий электората, на всевозможные, обычно нереальные обещания в ходе предвыборных кампаний. Многочисленные примеры такого рода дали процессы демократизации российского общества в последние годы.

Необходимость прибегать к приемам политической мимикрии и их эффективность связаны с уровнями политической культуры и политического сознания общества. При их достаточном развитии, в демократическом, хорошо информированном обществе с массовыми навыками понимания людьми собственных интересов и терпимостью к интересам других, с устоявшейся многопартийной плюралистической политической системой в рамках правового государства, необходимость в мимикрии как средстве выживания и самозащиты резко снижается. Это относится и к потенциальной эффективности и, соответственно, привлекательности приемов мимикрии для достижения узкоэгоистических, личных, групповых или корпоративных целей.

Психологическая война

В широком смысле, это целенаправленное и планомерное использование политическими оппонентами психологических и др. средств (пропагандистских, дипломатических, военных, экономических, политических и т. д.) для прямого или косвенного воздействия на мнения, настроения, чувства и, в итоге, на поведение противника с целью заставить его действовать в угодных им направлениях. На практике, термин “психологическая война” чаще употребляется в более узком смысле: еще недавно он трактовался как совокупность идеологических акций западных стран против стран социализма, как подрывная антикоммунистическая и антисоветская пропаганда, как метод идеологической борьбы. Аналогичным образом, понятие “психологическая война” использовалось в рамках конфронтационного мышления на Западе как совокупность приемов, применяемых “восточным блоком” для подрыва психологического единства сторонников западной демократии.

Психологическая война как реальный политико-психологический процесс направлена на подрыв массовой социальной базы политических оппонентов, на разрушение уверенности в правоте и осуществимости идей противника, на ослабление психологической устойчивости, морального духа, политической, социальной и всех иных видов активности масс, находящихся под влиянием оппонентов. Конечной целью психологической войны является поворот массового сознания и массовых настроений от удовлетворенности и готовности поддерживать оппонентов, к недовольству и деструктивным действиям в их отношении. Достижение такой цели может выражаться в разных формах: от подготовки и провоцирования массовых выступлений для свержения политического режима до возбуждения интереса к социально-политическим и идеологическим конструкциям альтернативного характера.

Практически “психологическая война” означает перенос идейно-политической борьбы из сферы теоретического сознания в сферу сознания обыденного. В ней обращаются не к научным доводам и логическим аргументам, не к разуму и даже не к фактам, а к иррациональным явлениям. К ним относятся эмоции и инстинкты (социальной и национальной гордости, корыстной заинтересованности, державным амбициям, инстинкту социального и национального самосохранения и т. п.), предрассудки (расовые, национальные) и предубеждения (обычно традиционно-исторического характера). Сюда же относятся разнообразные социально-идеологические мифологические конструкции (от мифов о “русском медведе” до похожих штампов о “мировом империализме”, “исламской угрозе”, “масонском заговоре” и т. п.). Задача такого переноса борьбы из одной сферы в другую заключается в ее переводе на уровень повседневной, обыденной психологии — таким образом, чтобы эта борьба пронизывала все проблемы жизни людей и “объясняла” их через политическое противостояние. Это достигается за счет массированного внедрения в сознание людей множества ложных стереотипов восприятия и мышления, извращенных представлений о господствующих в их среде взглядах, происходящих в мире событиях и тенденциях их развития.

“Психологическая война”, как непременный компонент всякой войны и вооруженного конфликта, проявляется в виде так называемой “спецпропаганды”, рассчитанной на войска и мирное население реального противника. Здесь психологическая война становится средством военно-политической психологии. В силу особой закрытости, пока известны лишь два обширных проекта в истории этой сферы. Действуют “сроки секретности”, а они достаточно велики. Так, например, психологический портрет А. Гитлера был создан по заданию ЦРУ У. Лангером в 1943 г. Однако опубликован он был только через тридцать лет, в 1972 г.

Проект “Кеймлот” был разработан в б0-е гг. XX века в США специальной организацией, во главе которой стоял до сих пор не известный психолог. Цель проекта: организация сбора информации о расстановке политических сил в ряде стран “третьего мира” с некапиталистическими режимами. Задача: прогнозирование “вспышек насилия”, то есть, организация подрывной деятельности. Либо, в другом варианте, защита прозападных правительств от повстанцев. Первоначально “Кеймлот” нацеливался на правительство С. Альенде в Чили. Слухи о нем просочились в печать и, как будто, американское правительство от него отказалось. Однако последующие события в Чили общеизвестны.

Проект “ Эджайл” был нацелен на изучен не эффективности мероприятий против повстанцев в Юго-Восточной Азии (в основном, Вьетнам). Цели: анализ мотивации коммунистов Северного Вьетнама, механизмов стойкости и сплоченности, психологических последствий различных военных и политических действий американцев во Вьетнаме. Среди реальных достижений — понимание отрицательного психологического воздействия массированных бомбардировок ДРВ. Справочно: до этого, решение президента США Л. Джонсона начать бомбардировки также опиралось на мнение психологов (из “РэндКорпорайшн”). Однако они ошибочно оценили и вероятную реакцию вьетнамского населения, и отношение американского общественного мнения к бомбардировкам.

В мирное время, в условиях силового противостояния с противником потенциальным, психологическая война выступает в качестве одного из ведущих компонентов политического противостояния. Примером такого рода является “холодная война” между Востоком и Западом, заполнившая десятилетия после Второй мировой войны и состоявшая из встречных потоков мифотворчества.

Наиболее распространенные приемы психологической войны делятся на 3 группы.

1. Приемы “психологического давления”

Это многократное повторение одного и того же ложного тезиса, ссылки на авторитеты в сочетании с различными спекуляциями (начиная от искажения цитат и кончая ссылками на несуществующие источники); манипуляция (“игра”) цифрами и фактами для создания видимости объективности и точности; тенденциозный подбор иллюстративного материала с упором на эффект “драматизирующего воздействия”; устрашающие “наглядные иллюстрации” пропагандистских взглядов и позиций, и другие аналогичные приемы, рассчитанные на создание эмоционального дискомфорта и нейтрализацию способности человека рационально оценивать предоставляемую информацию.

Примером такого психологического давления является так называемая “геббельсовская пропаганда”, исходившая из циничной презумпции того, что ложь, дабы быть эффективной, должна быть массированной, крупномасштабной, беззастенчивой и непрерывной. В более утонченных вариантах, психологическое давление включает некоторые элементы истины, используемые в качестве прикрытия массированной дезинформации. Так, например, в период пика “холодной войны”, в 1975 г., западногерманская газета “Франкфуртер рундшау” в течение двух месяцев в четырех номерах, развивая тему советской военной угрозы, последовательно увеличивала число социалистических танков в Европе: 13 500 танков — в номере от 8 октября, 15500 — от 12 декабря, 16 тыс. — от 16 декабря, 18 тыс. танков — от 17 декабря. Одновременно, количество “западных танков” за то же время уменьшилось с 6 до 5 тыс.

2. Приемы незаметного проникновения в сознание объекта воздействия

Это реклама своего (красивого и беззаботного) образа жизни, распространение желательных (обычно собственных) политических ценностей и стандартов своей массовой культуры через музыку, развлекательные телепрограммы и кинофильмы, а также через моду (на одежду, особенно с элементами политической символики, предметы быта, отдыха, туризма и т. п.). Сюда же относится массированное распространение слухов и сплетен в качестве альтернативы официальной пропаганде политического оппонента. Еще одна составная часть — конструирование и внедрение в массовое сознание политических анекдотов, сочинение псевдофольклорных (“народных”) поговорок и пословиц. Большая часть приемов незаметного проникновения в сознание объединяется понятием “социологическая пропаганда”. Концепции социологической пропаганды ориентируются на постепенное подсознательное заражение как противников, так и потенциальных союзников наиболее привлекательными элементами предпочитаемого способа жизни. Будучи формально лишенной идеологических признаков и политических целей, такая пропаганда является эффективной в стратегическом отношении. Возбуждая потребности и интересы людей, она действует на долгосрочные факторы, определяющие поведение. Основываясь на детальном планировании и дифференцированном воздействии на различные социально-политические силы, такая пропаганда осуществляется “по нарастающей”, через последовательные этапы воздействия.

3. Приемы, основанные на скрытом нарушении и искажении законов логики

Сюда относятся подмена тезиса, ложная аналогия, вывод без достаточного основания, подмена причины следствием, тавтология и т. д. Психологическая война такого рода наиболее эффективна по отношению к малообразованным слоям общества, неспособным уловить рациональные перверсии и склонным принимать на веру чисто назывные конструкции. Примером может служить первоначальная успешность псевдосоциалистической пропаганды, использовавшейся антиколониальными, национально-освободительными силами в ряде развивающихся стран. Сумев увлечь за собой часть населения, позднее они столкнулись с многочисленными проблемами, связанными с принципиальными пороками таких приемов воздействия на людей. Оказываясь эффективными на некоторое время, эти методы носят лишь тактический характер, утрачивая действенность по мере развития сознания и роста информированности населения.

Психологическая война не является автономным аспектом в политической борьбе. Это один из компонентов системы политических отношений. Поэтому в качестве ее приемов и методов могут использоваться все элементы данной системы, оказывающие сильное психологическое воздействие. В свое время США исходили из того, что использование атомного оружия против Хиросимы и Нагасаки носит не столько военный, сколько психологический характер, причем множественной направленности — не только на японское, но и на советское руководство. Укоренившееся понятие “дипломатия канонерок”, так же как “ядерный шантаж”, отражает использование угрозы силы оружия в целях психологической войны.

Будучи компонентом системы политических отношений, психологическая война присутствует как во внешней, так и во внутренней политике. Во внешнеполитической сфере она включает применение против врага психологически эффективной пропаганды в комплексе с другими методами воздействия. Во внутренней политике она обычно ограничивается пропагандистским противостоянием политических оппонентов, хотя может приобретать, в отдельных случаях, и более сложный, комплексный характер. Внутриполитическими примерами психологической войны являются пропагандистские столкновения в ходе любой предвыборной кампании или борьбы за власть. Здесь психологическая война проявляется в разного рода аргументах, фальсификациях, а также политических действиях, направленных на ослабление политических оппонентов, подрыв авторитета их руководителей, дискредитацию их действий. Примерами “психологической войны” такого рода могут служить массированные кампании в США, связанные с “уотергейтским делом”, что привело к импичменту президента Р. Никсона; компрометация Г. Харта; борьба оппонентов против Р. Рейгана в рамках скандала “Иран-контрас” и т.п. В современной России многочисленные примеры, встречающиеся в ходе избирательных кампаний, получили название “черного пи-ара”, что, по сути, является синонимом более традиционного понятия “психологической войны”.

Политический анекдот

Политический анекдот — от франц. anecdote (рассказик, забавная история), краткий смешной рассказ о какой-либо политической ситуации, поведении и чертах характера лидера или представителя какой-либо группы. Анекдот отличается намеренной гипертрофией черт и ситуаций, вплоть до абсурдизации, способствующей выразительному запоминанию и выявлению каких-то сторон политической жизни. Для их формулирования используются общеизвестные персонажи. Анекдот является острым средством политической борьбы. Его задачи — дискредитация противников, формирование симпатий к сторонникам, прежде всего, к своим политическим лидерам. Сравним два коротких анекдота.

Первый: Брежнев (1980 г.) по бумажке открывает Олимпиаду: “О! О! О! О! ОЕ” (лист бумаги с его текстом начинается с пяти колец, олимпийской эмблемы).

Второй: “Вы слышали, Андропов руку сломал!” — “Кому?”.

Соответственно, рисуются два разных образа руководителя с разным к ним отношением. Терпимо-благожелательное отношение к косноязычию Брежнева резко контрастирует с ожиданием жесткости от пришедшего ему на смену Андропова.

Часто анекдоты складываются спонтанно в массовом обыденном сознании, отражая соответствующее восприятие политики населением, и являются плодом коллективного творчества, частью городского, сельского и иного фольклора. Часто, однако, анекдоты конструируются или, по крайней мере, распространяются специально, для выполнения определенных политических функций.

В 80-е гг. нами была проведена серия специальных экспериментов. Так, в частности, в разгар кампании по принятию “социалистических встречных планов” в Москве был запущен совершенно искусственно (это видно по усложненной для массового сознания конструкции) сконструированный анекдот. Жена спрашивает мужа: “Ваня, тут на работе встречный план заставляют принимать, а что это такое?”. — “Это просто, Маша. Вот ложимся мы в постель, и ты говоришь: “Ваня, давай разок!”. А я отвечаю: “Нет, Маша, давай два разика!”. Это и есть мой встречный план. Но на самом-то деле мы знаем, что больше одного раза все равно не сможем”.

Уже на третий день пересказы этого анекдота были зафиксированы во Владивостоке. Опережая скорость движения поезда, он распространился по стране со скоростью самолетного перелета. Позднее выяснилось, что актуальность анекдота была настолько высока (это было в период массового увлечения “встречными планами”, которые заставляли принимать повсеместно), что его пересказывали в междутородних телефонных переговорах.

Обычно среди слоев населения со значительным разрывом в уровне образования, культуры, а также в позициях в политической жизни, стихийно функционируют и укореняются разные типы анекдотов, отличающиеся заметным разбросом (и даже конфронтацией) политических оценок.

Завершим на этом набор иллюстраций — рассмотрение сфер, где наиболее явно проявляются психологические приемы политического действия. Хотя, безусловно, их перечень можно было бы продолжать достаточно долго. Так и просятся в строку такие разделы, как политические слухи, политическая игра, политическая провокация, политический блеф, политический шантаж, политическое зрелище, политическая демагогия, политический ритуал и т.д. Отдельные проблемы — психология политических переворотов и путчей, политического лоббизма и даже политических убийств. Это те сферы политики, которые обычно остаются глубоко в тени из-за их неприглядности и “ненормативности”. Тем не менее, они имеют огромное, а подчас просто откровенно решающее значение.

Однако не нами сказано: нельзя объять необъятное. Оставим эти сюжеты для будущей книги о прикладной политической психологии. Представляется, что ее роль достаточно очевидна и заслуживает особого внимания. Тем более, что реальная политика давно использует прикладную политическую психологию, хотя и не всегда отдает себе в этом отчет. Зато мы, простые граждане, редко отдаем себе отчет в.том, как используется в политике наша психология. Значит, мы и заинтересованы в таком знании.

Литература

  1. История дипломатии. В 3-х тт. — М., 1956—1958.

  2. Макиавелли Н. Государь. — М., 1980.

  3. Политология: Энциклопедический словарь. — М., 1993.

  4. Лебедева М.М. Вам предстоят переговоры. – М., 1993.

  5. Косолапов Н.А. Социальная психология и международные отношения. — М., 1983.

  6. A psychological examination of political leaders. / Ed. М. Hermann, T. Milburn. — N. Y., 1977.

  7. Dowers R., Huges J. Political Sociology,. — Chichester, 1983.

  8. Hermann М. Handbook for assessing personal characteristics and foreign policy orientations of political leaders. — Columbus, 1987.
Содержание Дальше
 
© uchebnik-online.com