Перечень учебников

Учебники онлайн

Основы политической психологии

Глава 3. Основные вехи истории политической психологии

Политическая психология как наука богата своей предысторией. Задолго до ее оформления в качестве самостоятельной науки политико-психологические идеи занимали умы исследователей, причем даже в большей мере, чем ныне. Можно говорить о своеобразном парадоксе: по мере развития промышленности, техники и технологии внимание к человеческому фактору падало. До этого, когда большая часть жизни людей была связана общением не с продуктами своей деятельности, а непосредственно друг с другом, роль человека и человеческих отношений в жизни и политике была значительно выше.

Главный вопрос, который постоянно и настойчиво был интересен людям во все времена (и чем раньше, тем больше) — это власть над себе подобными. Интриги и заговоры, убийства и перевороты — все это непрерывно сопровождает историю человечества, начиная с родоплеменного строя. Причем, согласимся, накал этих проблем со столетиями, все-таки, снижался. Утрируя, можно сказать, что вопрос о том, кто будет “старшим по пещере”, был острее и драматичнее, чем сегодняшние вопросы о том, кого выберут президентом той или иной страны. Человек и власть — вот тот круг вопросов, который образует предысторию политической психологии.

В то далекое, донаучное время то, что мы сейчас называем политической психологией, было непосредственной повседневной практикой политической элиты. Многое из тех времен перекочевало и в современную жизнь, причем миновав сферу науки. “Тайны мадридского двора” присущи ныне не только “дворам”, и далеко не только мадридским. История политических убийств, совершенных в результате неприязненных личных отношений и имевших под собой значительную психологическую основу, продолжается. Политическое убийство К.Ю. Цезаря и физическое устранение С.М. Кирова или, тем более, Дж.Ф. Кеннеди — события практически одного ряда. Заговор Каталины в Древнем Риме и рылеевский кружок декабристов в России — тем более. В современной политике трудно найти какое-то событие, за которым не просвечивал бы свой аналог из более древних времен, и в котором не прочитывались бы свои политико-психологические слагаемые.

Будучи вынужденными к краткости, мы лишь бегло рассмотрим те основные моменты, в которых на протяжении веков уже фиксировалась роль политической психологии. То есть, мы рассмотрим историю тех фрагментов практической политической психологии, которые стали предметом размышлений тогдашних исследователей — по сути, объектом науки своего времени. Понятно, что это означает работу скорее с текстами, чем с фактами, но тем достовернее будут ее результаты.

Древняя Греция

В Элладе, разумеется, практика была важнее науки. Но именно в Древней Греции, когда политиков, в сегодняшнем смысле, заменяли ораторы (ораторское искусство было обязательным и решающим компонентом деятельности политика), один из великих мастеров красноречия Демосфен стал, быть может, первым исследователем механизмов политического воздействия на массы: на их разум и эмоции. Демосфен, как известно, сам вошел в политику через практику. Известно, что он был косноязычен от рождения, и чтобы научиться ораторскому искусству, часами тренировался, набив рот камушками, у берега моря, стремясь перекричать шум морского прибоя. Так он сформировал громоподобный голос и, используя время тренировок для специальных размышлений, открыл некоторые особенности разных массовых аудиторий, перед которыми приходилось выступать.

В частности, Демосфен различал два типа масс. С одной стороны, это были массы, “податливые эмоциям”. С ними, считал он, необходимо использовать механизмы психологического заражения для того, чтобы вызвать у этих людей эффект подражания выступающему перед ними политику, так как такие массы, как правило, некритически воспринимает то, что говорит оратор. В качестве примера таких “податливых масс” Демосфен приводил восточные, говоря сегодняшним языком, “тоталитарные” народы, привыкшие к благоговению перед “харизматическими вождями”.

С другой стороны, — массы, “податливые разуму”. С ними, считал Демосфен, политику необходимо принципиально по другому строить общение. В частности, политик обязан использовать в общении с ними механизмы логической аргументации для того, чтобы пробудить присущую им способность к самостоятельному размышлению и направить его в нужном оратору (то есть, политику) направлении. Например, утверждал наученный опытом Демосфен, “афиняне привыкли думать и судить самостоятельно, и потому с ними обращения к чувствам бесперспективны”. Это, говоря сегодняшним языком, как бы “демократические народы”, с которыми политик обязан общаться прежде всего рационально, учитывая их способность к самостоятельному принятию логичных решений.

Из политической практики Древней Греции в рассмотрении политико-психологической природы человека, в целом, в обобщенном виде можно выделить две традиции. С одной стороны, выделяется традиция “демократическая”, предполагавшая равенство возможностей главных “политических участников”, то есть, реальных субъектов политического процесса. С другой стороны, отчетливо существовала традиция “аристократическая” (элитарная), открыто подчеркивавшая превосходство тех или иных, вполне определенных типов людей, и их роли в политическом процессе.

Так, например, “аристократическая” политическая традиция достаточно откровенно была выражена уже во взглядах школы Платона. Этот греческий мыслитель считал, в частности, что идеальный тип властителя — это “философ на троне”. Согласно его взглядам, получалось, что далеко не все, а лишь некоторые люди могут быть “подлинными правителями”. Другие же люди (но тоже далеко не все), могут быть, скажем, “воинами”. Большинство же населения вообще не способно к политической жизни. Вот такая сословно-иерархическая “Республика” получалась у Платона, в которой высший, собственно “политический”, то есть рационально-логический, интеллектуальный элемент “души” (сознания) преобладал только у представителей правящих классов.

Аристотель был одним из первых мыслителей, который попытался подойти к анализу проблемы власти и подчинения — на примере понимания природы массовых беспорядков и мятежей, направленных на свержение властей. Он связывал “настроения лиц, поднимающих восстание” (т. е. их психологическое состояние) с “политическими смутами и междоусобными войнами”. Анализируя массовые выступления против властей, он писал: “Во-первых, нужно знать настроение лиц, поднимающих восстание, во-вторых, — цель, к которой они при этом стремятся, и, в-третьих, чем собственно начинаются политические смуты и междоусобные распри”.

Таким образом, для понимания реальной политики уже во времена Аристотеля требовалось анализировать изменения в массовой психологии, в частности, динамику перехода от послушного состояния — к бунтарскому.

Аристотель привнес многое в развитие различных наук, в том числе и политической психологии. Только сейчас, возвращаясь к нему на основе политических реалий современной жизни, мы вновь задумываемся, например, над политико-психологическим содержанием описанных им основных форм правления: тиранией, аристократией, олигархией, охлократией и демократией. Серьезные аналитики говорят, рассматривая новейшую историю России, что вслед за “тиранией” прежних советских вождей, за вольницей и “охлократией” конца 80-х — начала 90-х годов возник вполне “олигархический” режим Б. Ельцина, которому унаследовал “аристократический” режим В. Путина (имеется в виду назначение приближенных к себе “аристократов”, которым передаются, делегируются отдельные элементы власти и управления). Таким получается сложный российский путь к демократии — почти по Аристотелю.

Древняя Греция дает много примеров уже почти теоретической политической психологии. Разумеется, понятен далекий от современных взглядов уровень анализа и язык античных мыслителей. Однако, гораздо важно другое: то, что ужо в античное время политико-психологические проблемы активно волновали людей.

Древний Рим

Если древнегреческие мыслители, все-таки, лишь эпизодически фиксировали те или иные политико-психологические феномены, то в Древнем Риме появились уже значительно более развернутые исследования Плутарха и Светония в области политической психологии лидеров и самого феномена лидерства. По сути, это было началом того, что при дальнейшем развитии политический психологии, уже в XX веке стало называться методом психобиографий. Рассмотрим в качестве демонстрационного только один пример. Плутах в жизнеописании Кая Юлия Цезаря пишет: “Цезарь же, едва возвратившись из провинции, стал готовиться к соисканию консульской должности. Он видел, что Красе и Помпей снова не ладят друг с другом, и не хотел просьбами, обращенными к одному, сделать себя врагом другого, а вместе с тем не надеялся на успех без поддержки обоих. Тогда он занялся их примирением, постоянно внушая им, что, вредя друг другу, они лишь усиливают Цицеронов, Катуллов и Катонов, влияние которых обратится в ничто, если они, Красе и Помпеи, соединившись в дружеский союз (отсюда затем в истории науки возникает понятие “дружеский союз” как своеобразное противопоставление “союзу недружескому”, то есть, говоря политически, “фракции”), будут править совместными силами и по единому плану. Убедив и примирив их, Цезарь составил и слил из всех троих непреоборимую силу, лишившую власти и сенат, и народ, причем повел дело так, что те двое не стали сильнее один через другого, но сам он через них приобрел силу и вскоре при поддержке того и другого блистательно прошел в консулы”.

Все понятно: учитывай психологию врагов и друзей, действуй по принципу “разделяй и властвуй”. Таким образом, уже Плутарх дает нам совершенно конкретную политико-психологическую модель поведения Цезаря. Он показывает его мотивацию и демонстрирует политическую стратегию, блистательную именно вследствие учета обозначенных выше психологических моментов.

Цицерон в своих трактатах по ораторскому искусству специально советовал “политическим ораторам” особенно тщательно учитывать психологические моменты. В частности, он писал в качестве наставления ораторам, желающим выиграть дело в суде (говоря современным языком, к адвокатам); “Желательно, чтобы судьи сами подходили к делу с тем душевным настроением, на которое рассчитывает оратор. Если такого “настроения” не будет, то надо прощупывать настроение судей и обратить все силы ума и мысли на то, чтобы как можно тоньше разнюхать, что они чувствуют, что думают, чего ждут, чего хотят и к чему их легче будет склонить”.

Большая часть речи оратора, согласно Цицерону, должна быть направлена на то, чтобы изменить настроение слушающих и всеми способами их увлечь за собой. Речь оратора-политика, считал он, должна быть особенно напряженной и страстной. Причем политическая речь, которой такой оратор стремится возбудить других, по природе своей может и должна возбуждать его самого даже больше, чем любого из слушателей — предупреждал Цицерон.

Общий вывод: политики Древнего Рима достаточно далеко продвинулись по части прикладной политической психологии — особенно, в сфере ораторского искусства. Еще более важно, что авторы того времени начали разрабатывать теоретические и методические (метод психобиографий) основы политической психологии.

Эпоха Возрождения

Великий труд первого в истории полноправного политолога и политического психолога Н. Макиавелли “Государь” является одним из самых замечательных образцов политико-психологического анализа проблем политического лидерства и, одновременно, эффективным до сих пор руководством по политическому искусству управления людьми. Среди всего прочего, в этой работе прекрасно описаны и раскрыты закулисные психологические механизмы политического поведения монарха (“тирана”), использование которых, по мнению автора, не просто оправдано, но даже часто необходимо в кризисные времена.

В целом, относительно природы людей Н. Макиавелли был невысокого мнения: “О людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива”. Люди, считал Н. Макиавелли, по природе своей иррациональны и эгоистичны, и потому для достижения целей их, то есть, общественного, благополучия не может быть и речи о выборе средств: цель оправдывает любые средства. Н. Макиавелли был верным сыном своей эпохи и достойным учеником отцов-иезуитов. “Цель оправдывает средства” — этот известный девиз основателя ордена иезуитов Игнация Лойолы стал общепризнанным для политиков той эпохи. Н. Макиавелли так развивал этот принцип: “Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков”.

Однако, при всем иезуитском цинизме своих наставлений, Н. Макиавелли не забывал и о простых людях — подданных государя: “Государь должен следить за тем, чтобы не совершить ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опасности”.

Макиавеллевские образы “льва” и “лисицы” не просто стали нарицательными в практической и теоретической политической психологии. Эти живые и крайне образные понятия не потеряли актуальности до сих пор. Они широко используются и в практической политике, и в имиджелогии — выстраивании выгодного образа политика.

Кроме, так сказать, “стандартных” вопросов, связанных с человеческой природой, психологией и, соответственно, с политическим поведением определенных типов людей, Н. Макиавелли касался и более сложных вопросов массовой психологии в политике, рассматривая “острые социальные схватки” в кризисном обществе. Более сложными эти вопросы надо признать хотя бы потому, что во времена Н. Макиавелли, как и его предшественников, еще не было “масс” в современном смысле слова. Плотность расселения людей была такова, что любая “масса” редко превосходила несколько десятков, максимум, сотен человек. Тем не менее, к примеру, он совершенно прозорливо писал: “Глубокая и вполне естественная вражда, ...порожденная стремлением одних властвовать и нежеланием других подчиняться, есть основная причина всех неурядиц, происходивших в государстве”. И объяснял: “Ибо в этом различии умонастроений находят себе пищу все другие обстоятельства, вызывающие смуты в республиках”.

Иными словами, Н. Макиавелли противопоставлял кризисное общество (в котором одни стремятся властвовать, а другие не желают подчиняться — обратим внимание, как это похоже на ленинские признаки революционной ситуации, когда “верхи” не могут (хотя, безусловно, тоже стремятся), а “низы” не хотят) — обществу стабильному (в котором одни властвуют, а другие подчиняются), и искал корни их различий в разных психологических состояниях значительных масс людей, образующих общество. По его мнению, сам исторический процесс, включая смену форм государственности, обычно и происходит под влиянием “непреложных жизненных обстоятельств”, под воздействием “непреложного хода вещей”, в котором прежде всего и проявляются действия людей, в частности, “охваченных определенными настроениями”. Обратим внимание, насколько анти фаталистична позиция Н. Макиавелли на фоне своей эпохи, насколько она, если можно так выразиться, “гуманистична” — разумеется, в политико-психологическом смысле. Отделив реальную политику от морали и религии, один из родоначальников всех политических наук первым начал исследовать собственно политические процессы и, естественно, не смог миновать политическую психологию.

Однако, разумеется, вследствие недостаточного развития общего уровня общественных наук того времени, даже такой гений как Н. Макиавелли смог только описать отдельные внешние стороны некоторого ряда политико-психологических явлений, до конца не объяснив действие их внутренних механизмов. Однако уже то, что он сделал, было для своего времени гениальным прорывом в политической науке.

“Государь” Н. Макиавелли не просто актуален поныне — он является настольной книгой для целого ряда политиков (особенно, из числа начинающих). Хотя надо иметь в виду и другое. По своей сути, макиавеллевский “Государь” был и остается руководством по совершенно реальному, конкретному и практическому политико-психологическому порабощению людей. И совершенно не случайно термин “макиавеллизм” до сих пор используется для обозначения всего самого хитрого, двуличного и неискреннего, что есть или хотя бы может быть в реальной политике. Он обозначает способ политической деятельности, не пренебрегающий никакими средствами ради достижения поставленной политиком перед собой цели — обычно, цели властвования над людьми.

Эпоха просвещения

Эпоха Просвещения, как следует из самого ее называния, отличалась расцветом наук. Соответственно, и политико-психологическая природа человека оказалась, по сути дела, в самом центре внимания большинства обществоведов. Это касалось не только политической психологии отдельных индивидов, пусть даже лидеров, но и определенных социально-политических общностей — прежде всего, национально-этнических. Как отмечал, например, особенно увлекавшийся этими вопросами Дж. Вико: “Нации проходят...через три вида природы, из которых вытекают три вида нравов, три вида естественного права народов, а соответственно этим трем видам права устанавливаются три вида гражданского состояния, т.е. государств”.

Иными словами, говоря современным языком, государство соответствует природе управляемых граждан, и нельзя изучать политику в отрыве от их психологии. Относительно же самой человеческой природы Вико писал, что она “разумная, умеренная, благосклонная и рассудочная... и признает в качестве законов совесть, разум и долг”.

Т. Гоббс же, напротив, был не столь гуманного мнения о себе подобных. К примеру, он считал, что человек — это животное с животными страстями и страхами: “Основная страсть человека — стремление к власти ради достижения основных удовольствий”. Главный конфликт человеческой природы, по Т. Гоббсу, это конфликт между естественным для человека стремлением к тщеславию и его же природным страхом.

Согласно взглядам философа-гуманиста Дж.Локка, напротив, человек по природе своей есть существо свободное, независимое и разумное. Именно поэтому любой человек, в принципе, “равен великим и неподвластен никому”, так как подчиняется “только законам природы и в состоянии построить справедливое общество”. Справедливое общество, согласно Дж. Локку, можно построить на основе некоего особого “общественного договора”, заключаемого между представителями разных человеческих общностей. “Общественный договор”, по Локку, и есть своего рода отражение разумного ответа человечества не необходимость. Напомним, что теория “общественного договора”, пользовавшаяся популярностью в то время, так и не нашла подтверждения в реальной жизни. Фактически, только в XX веке она в некотором роде обогатилась реальным практическим политическим подтверждением — в частности, такого рода подтверждением можно считать “Пакт Монклоа”, заключенный в Испании, в знаменитом дворце Монклоа, между представителями разных политических сил после смерти каудильо Франко, Этот пакт определил нормы социально-политической жизни и перспективы развития общества в кризисной ситуации смены политического режима, и действует до сих пор. Данный пример, среди прочего, служит неплохой иллюстрацией прогностической роли политической психологии.

В отличие от Т. Гоббса, еще более оптимистический взгляд на природу человека был присущ такому авторитету эпохи Просвещения, как Ж.-Ж. Руссо. Он считал, что практически все люди, в большей или меньшей степени, обладают “внутренним принципом справедливости и добродетели”. Такое же психологическое качество, как “совесть является основным божественным инстинктом человека”. Как отмечал Руссо, “люди рождаются свободными, но везде в цепях”. То есть, развивал он эту мысль, люди рождаются в цепях коррумпированного общества, но по самой своей природе стремятся к свободе. “Как только человек становится социальным и (следовательно) рабом, он превращается в слабое, робкое и раболепное существо”, хотя “в потенциале естественного человека имелись общественные добродетели”.

Еще один известный мыслитель эпохи, Ш.Л. Монтескье, анализируя развитие политических институтов и процессов в “смутное” время, пришел к пониманию важнейшей роли массовой психологии и ее влияния на политические процессы. В отличие от большинства своих предшественников, он попытался уже не только дать описание различных явлений массовой политико-психологической природы, но и указывал на наличие за ними тех или иных достаточно конкретных психологических причин. К примеру, с исторической точки зрения, интересно такое его описание поведения людей в толпе:

“В трудные времена всегда возникают брожения, которыми никто не предводительствует, и когда насильственная верховная власть бывает сметена, ни у кого уже не оказывается достаточно авторитета, чтобы восстановить ее;... само сознание безнаказанности толпы укрепляет и увеличивает беспорядок. ...Когда был свергнут с престола турецкий император Осман, никто из участников этого мятежа и не думал свергать его..., но чей-то навсегда оставшийся неизвестным голос раздался из толпы, имя Мустафы было произнесено, и Мустафа вдруг стал императором”. Дальше мы увидим, насколько точно и заблаговременно сумел Ш.Л. Монтескье, имя которого, вообще-то говоря, редко связывается с политической психологией, предвидеть те особенности и конкретные политико-психологические характеристики массового поведения (в частности, поведения толпы), которые стали явственными гораздо позднее — практически, уже совсем в иную историческую эпоху.

Таким образом, эпоха Просвещения серьезно продвинула понимание не только общих, но, также совершенно конкретных психологических факторов в политических процессах. Кроме того, эпоха Просвещения стала родоначальницей жанра обширных книжных описании наблюдений и размышлений такого рода, а также их философско-методологического осмысления. По сути, именно эпоха Просвещения заложила философские основы тех уже вполне конкретных направлений политической психологии, которые стали развиваться практически сразу после этой эпохи.

Политическая психология XIX века

Начиная с периода Великой Французской революции, в силу ее гигантских масштабов и огромного количества вовлеченных в нее людей с их политическими действиями, политическая психология уже просто никак не могла ускользать от специального внимания исследователей и быть всего лишь отдельным аспектом неких более общих описаний. Именно в этот период она начинает становиться самостоятельной наукой, хотя пока еще не обладающей соответствующим статусом. Соответственно, именно от этого времени ведут многие авторы отсчет реальной истории данной науки, несмотря на то, что формализация ее статуса произошла только во второй половине XX века.

Великая Французская революция и последовавшие за ней события (в частности, промышленная революция) привлекли внимание к двум огромным пластам политико-психологических проблем. С одной стороны, буквально-таки вырвавшаяся наружу психология масс особенно заинтересовала обществоведов. С другой стороны, предметом не меньшего интереса стала психология политических режимов.

Многие исследователи обращались в своих произведениях к вопросам массовой психологии, однако, с профессионально-психологической точки зрения, феномен “массы” и, в частности, поведение толпы были изучены лишь в конце XIX века. Это понятно: требовалось время для научного осмысления исторического опыта и гигантских исторических потрясений. Эти исследования были связаны с тремя теперь уже классическими именами Г. Тарда, Ш. Сигеле и Г. Лебона.

Г. Тард изучал толпу как “нечто одушевленное (звериное)” и приписывал ей такие особенные черты, как “чрезмерная нетерпимость, ...ощущение своего всемогущества и взаимовозбудимость” людей, находящихся в толпе. Он различал два основных встречающихся в политике типа толпы: а) толпа “внимательная и ожидающая”, и б) толпа “действующая и выражающая определенные требования”. Несколько преувеличивая, в соответствии с популярными тогда психологическими теориями, роль “массовых инстинктов”, Г. Тард как бы демонизировал толпу и, прежде всего, через эти ее “зверино-демонические” свойства, определяющие массовое поведение, пытался понять роль психологии в политике вообще. Говоря современным языком, это была откровенно редукционистская позиция сведения сложного к слишком простому. Вот почему имя Г. Тарда хотя и упоминается обычно среди “отцов-основателей” политической психологии, но конкретные рефераты его работ и изложения его взглядов и позиций становятся с течением времени все короче.

Примерно та же судьба ждала в науке и Ш. Сигеле. Это парадоксально, но его имя известно практически всем социальным и политическим психологам, однако, конкретные его работы, фактически, неизвестны никому. Он же, между прочим, отличался крайне любопытными взглядами. Так, среди прочего, Ш. Си-геле считал, что “интеллектуальная вульгарность и нравственная посредственность массы могут трансформироваться в мысли и чувства”. Он утверждал, что в толпе все политико-психологические процессы подчинены в первую очередь “влиянию количества людей, которое будоражит страсти и заставляет индивида подражать своему соседу”. Он знали совершенно конкретные вещи — что, например, если “оратор попытается успокоить толпу, результат будет противоположным — те, кто удалены, не услышат слов, они увидят только жесты, а крик, жест, действие не могут быть интерпретированы правильно”. Следовательно, рационально и целенаправленно контролировать поведение толпы невозможно, делал вывод III. Сигеле. В политике, заключал он, “с ней приходится просто мириться”.

Обратим внимание на то, как много открытий в поведении толпы было сделано полузабытыми Г. Тардом и Ш. Сигеле. А ведь они сделали и описали их раньше, чем о них написал значительно более известный и популярный ныне Г. Лебон. Однако таков почти неумолимый закон истории науки: Г. Лебон опирался на находки Г. Тарда и Ш. Сигеле так же, как позднее на него самого оперся 3. Фрейд: отреферировал, кое-где процитировал, и использовал как фундамент для основания собственной пирамиды анализа психологии масс и человеческого “я” в политике.

Уже упомянутый Г. Лебон считал, что “с психологической точки зрения толпа формирует единый организм, который оказывается под влиянием закона ментального единства толпы; чувства и мысли составляющих толпу людей ориентированы в одном и том же направлении”. Г. Лебон выделил отличительные признаки личности, включенной в толпу. Подробнее мы их рассмотрим в последующих главах. Пока же приведем лишь основной вывод Г. Лебона: “Таким образом, как составная часть толпы, человек опускается на несколько ступеней вниз по шкале цивилизации”. Наиболее очевидно, считал Г. Лебон, это проявляется в политике, особенно в той политике, которая требует “коллективных действий”, то есть предпочитает не отдельную личность, а “массового человека” — человека в толпе. В качестве примера Лебон обрушивался на “демократию” и, особенно, на социализм как на политический строй и течение политической мысли.

Пожалуй, именно этими своими работами Г. Лебон и заслужил свое совершенно особое место в истории политической психологии, фактически, он стал основоположником совершенно особенного и самостоятельного жанра: политико-психологического анализа политических режимов и течений политической мысли. К сожалению, этот жанр в дальнейшем оказался почти заброшен.

Г. Лебон не полюбил социализм. Не любил он и толпу, политическими услугами которой как раз и предпочитали пользоваться социалисты. Он откровенно стоял на позициях той элиты, которую мечтали свергнуть социалисты. Однако это совсем не мешало ему быть прозорливым и достаточно объективным (особенно это ясно теперь, задним числом, после краха социалистического эксперимента в мировом масштабе) исследователем.

Он писал почти предельно жестко: “Ненависть и зависть в низших слоях, безучастие, крайний эгоизм и исключительный культ богатства в правящих слоях, пессимизм мыслителей — таковы современные настроения. Общество должно быть очень твердым, чтобы противостоять таким причинам разрушения”, которое, естественно, готовят социалисты. И Г. Лебон точно знает, как это происходит именно с политико-психологической точки зрения: “Мы знаем, каково было в момент французской революции состояние умов...: трогательный гуманитаризм, который, начав идиллией и речами философов, кончил гильотиной. Это самое настроение, с виду столь безобидное, в действительности столь опасное, вскоре привело к расслаблению правящих классов. ....Народу оставалось лишь следовать по указанному ему социалистами пути”.

Согласно Г. Лебону, такая иррациональная заразительность социалистических идей, представляющих собой скорее “умственное настроение”, чем ясную и логичную теорию, может увлечь массы на восстание против прежнего строя, однако не способна удержать их своей конструктивно-созидательной силой. Отсюда следует базовый парадокс социализма, который не миновал в свое время и СССР. Восстание толпы — это во многом именно взрыв эмоций и настроений, носящих недолговечный характер, считал Г. Лебон. И был абсолютно прав. Активный участник февральской революции 1917 г. в Петрограде С.Д. Мстиславский описывал: “Создавшееся на заседании Совета настроение не рассеялось и тогда, когда депутаты, окончательно утвердив резолюцию, толпою влились в заполнившую Екатерининский зал ожидавшую массу. В этот вечер Таврический дворец был переполнен в той же мере, как и в первый день восстания. Тем резче бросалось в глаза огромное различие настроений “тогда” и “теперь”.

Такие порывы, которые приводят к восстаниям толпы, иссякают по мере осуществления деструктивных действий, и тогда верх начинает брать консервативно-охранительная сущность массовой психологии. Любой разрушительный, ниспровергающий порыв рано или поздно оборачивается тягой к реставрации хотя бы части того, что было недавно разрушено. Л.Д. Троцкий подтвердил правоту Г. Лебона. В 1926 г. он писал в дневнике: “Было бы неправильным игнорировать тот факт, что пролетариат сейчас гораздо менее восприимчив к револ. перспективам и широким обобщениям, чем во время октябрьского переворота, и в первые годы после него. Рев. партия не может пассивно равняться ко всякой смене массовых настроений. Но она не может также и игнорировать перемену, поскольку эта последняя вызвана причинами глубокого исторического порядка”. Уточним оценку политика и политико-психологического порядка.

Анализируя политико-психологическую природу социализма, Г. Лебон объяснял его эмоциональную заразительность тем, что социализм представляет собой особую разновидность вероучения. Любое вероучение имеет своих “апостолов” — соответственно, Г. Лебон рисует и обобщенные политико-психологические портреты социалистических вождей. Из таких “вождей”, в случае прихода социалистов к власти, образуются новые правящие касты, прикрывающиеся понятием “демократии”. Г. Лебон жестко анализирует природу и следствия демократии. “На самом же деле демократический режим создает социальные неравенства в большей степени, чем какой либо другой... Демократические учреждения особенно выгодны для избранников всякого рода, и вот почему эти последние должны защищать эти учреждения, предпочитая их всякому другому режиму. ...демократия создает касты точно так же, как и аристократия. Единственная разница состоит в том, что в демократии эти касты не представляются замкнутыми. Каждый может туда войти или думать, что он может войти, ...демократические учреждения благоприятны лишь для групп избранников, которым остается лишь поздравить себя с тем, что эти учреждения с такою легкостью все забирают в свои руки”. Так описывает Г. Лебон естественную мотивацию политического поведения, если говорить современным языком, “депутатов всех уровней”.

Еще раз подчеркнем: Г. Лебон представил первый и практически единственный опыт политико-психологического анализа таких феноменов, как политический режим, способ организации политической жизни, и даже избирательное право. “Грустный пример показывает, какая судьба ожидает демократию у народов безвольных, безнравственных и неэнергичных. Самоуправство, нетерпимость, презрение к законности, невежество в практических вопросах, закоренелый вкус к грабежу тогда быстро развиваются. Затем вскоре наступает и анархия, за которой неизбежно следует диктатура”.

Психоанализ XX века

На развитие политической психологии значительное влияние оказала психоаналитическая теория 3. Фрейда и, позднее, его учеников. Напомним, что согласно психоаналитическому взгляду на поведение человека, большинство действий людей являются результатами борьбы бессознательных инстинктивных мотивов (Эрос и Танатос), а также конфликтов между человеческими Эго (Я), Супер-Эго (Сверх-Я) и Ид (Оно) — базовыми компонентами структуры личности человека по 3. Фрейду. Под влиянием взглядов Г. Лебона, а также ряда других его современников на “массовую душу”, 3. Фрейд подошел к проблеме политического поведения личности и группы с точки зрения психоанализа.

3. Фрейд рассматривал феномен массы в социальной и, в частности, политической жизни как “состояние регресса к примитивной душевной деятельности”, когда в человеке внезапно просыпаются определенные психологические характеристики, свойственные когда-то древним людям первобытной орды. Человек в толпе оказывается как бы в состояниии гипноза, а именно в гипнозе из глубин его психики вылезает тот самый первобытный Ид (“Оно”), уже не сдерживаемый сознательным контролем Супер-Эго и не удерживаемый хрупким, балансирующим между ними Эго.

В этих случаях и происходит исчезновение сознательной обособленной личности, развивается переориентация мыслей и чувств в чужое, но одинаковое с другими людьми направление, возникает преобладание аффективности и других проявлений бессознательной душевной сферы, что, в итоге, формирует сильнейшую склонность к немедленному выполнению внезапных намерений.

Во всех типах масс, согласно 3. Фрейду, в качестве главного связующего звена выступает “коллективное либидо”, имеющее в качестве своей опоры либидо индивидуальное, в основе которого лежит не что иное, как сексуальная энергия человека. В качестве примера Фрейд рассматривал две искусственные высокоорганизованные массы: церковь и армию. В каждой из этих структур отчетливо проявляется “фактор либидо”: любовь к Христу в первом случае, и любовь к военачальНику — во втором. “В искусственных массах каждый человек либидинозно связан, с одной стороны, с вождем..., а с другой стороны — с другими массовыми индивидами”, которые “сделали своим идеальным Я один и тот же субъект и вследствие этого, в своем Я между собой идентифицировавшихся”. 3. Фрейд писал: “Если порывается связь с вождем, порываются и взаимные связи между массовыми индивидами, масса рассыпается”. Таким образом, в результате общая идеализация лидера приводит к одинаковой самоидентификации членов массы и аналогичной идентификации себя с другими индивидами. “Вождь массы — ее праотец, к которому все преисполнены страхом. Масса хочет, чтобы ею управляла неограниченная власть, страстно ищет авторитета. ...Вождь — гипнотизер: применяя свои методы, он будит у субъекта часть его архаического наследия, которое проявлялось и по отношению к родителям — отношение человека первобытной орды — к праотцу”.

Рассматривая психологическую природу человека, 3. Фрейд указывал на то, что цели индивида и общества в принципе никогда не совпадают. Целью Эроса (одного из базовых начал в человеке, благодаря которому, по 3. Фрейду, и развивается цивилизация) является “соединение единичных человеческих индивидов, а потом семьи, расы, народы, нации соединяются в одно великое единство, единство человечества, в котором либидинальные отношения объединяют людей”. Однако в человеке, по Фрейду, есть и другое начало — Танатос (по имени греческого “бога смерти”). Это значит, что природная агрессивность, деструктивность и враждебность индивидов противостоят возникновению цивилизации, влекут за собой ее дезинтеграцию, так как “инстинктивные страсти сильнее рациональных интересов”. “Человеческие агрессивные инстинкты — производные основного смертельного инстинкта”. С Танатосом, в меру своих сил, во внутренней структуре психики борется Эрос. Для прогресса цивилизации требуется, чтобы общество контролировало, а если это необходимо, то и репрессировало агрессивные инстинкты человека, интер-нализируя их в форме “Супер-эго” и направляя их на “Эго”. Это, разумеется, вызывает некоторую “ломку”, деструкцию в психике человека.

Деструктивность человека как по отношению к другим, так и по отношению к себе проявляется через садизм и мазохизм, так как и то, и другое, в конечном счете, — лишь альтернативные проявления одной и той же, деструктивной мотивационной структуры. Интернализация внешних запретов ведет к появлению неврозов (подавленные либидозные инстинкты) и чувства вины (подавленные агрессивные инстинкты). Это— плата человечества за цивилизацию. И эта плата проявляется, прежде всего, в политике. Поэтому отец психоанализа в свое время и отказал А.Эйнштейну в просьбе подписать обращение ученых, протестующее против начинавшейся Второй мировой войны — потому, что был уверен: Танатос — в природе человека. Он ведет людей к войнам, и бороться против этого, к сожалению, бессмысленно.

Фрейд сделал еще один крупный вклад в политическую психологию: он основал новый жанр — психобиографию, взяв в качестве примера жизнь президента США Вудро Вильсона, которую подверг Детальному психоаналитическому исследованию, Изначально Фрейд не скрывал своей антипатии к этому президенту, считая, что претензия В. Вильсона “освободить мир от зла” обернулась лишь еще одним подтверждением той опасности, которую может принести людям фанатик. Исследование подняло проблему политико-психологического инфантилизма и его разрушительного воздействия как на самого его носителя, так и на общество в целом, а также показало новые возможности политической психологии.

Психоанализ заложил основы и для жанра психоистории, — направления, стремящегося с той поры использовать психоаналитические модели для описания динамики исторических процессов. Психоисторические исследования, в основном, фокусируются на отдельных индивидах и принимают форму психобиографий, однако иногда это нечто более широкое — типа “биографии эпохи”. С одной стороны, психоанализ оказался вполне совместимым с реальной историей, так как их общей основной задачей является поиск уникального в каждом явлении. С другой стороны, они оказались парадоксально несовместимыми, так как психоанализ сам по себе содержит слишком сильный “проскриптивный компонент”, который может частично исказить выводы историка, в то время как самоцелью истории является лишь описание прошедших событий. Тем не менее, и психоистория, и психобиография вполне прижились в западной политической психологии.

Следует, однако, иметь в виду, что, несмотря на безусловно позитивные попытки учесть роль “человеческого фактора”, ортодоксальное психоаналитическое толкование истории может приводить и часто приводит к определенному искажению прошедшей реальности, к ее схематизации и откровенному стереотипизированию. Во всех таких случаях, результат оказывается одинаковым, хотя и выступает в двух разновидностях. Либо это будет сведение всех мотивов политического поведения субъекта к одной единственной причине и модели (типа Эдипова комплекса) — тогда это будет явный редукционизм внутри психоисторической модели. Либо это будет превращение всей истории в психоисторию. Такой редукционизм свойственен некоторым исследованиям с уже упоминавшимися выводами типа: “Наполеон проиграл битву при Ватерлоо из-за насморка”, “Резня гугенотов в Варфоломеевскую ночь произошла вследствие приступа желудочных колик у короля Карла” и т. п.

“Чикагская школа” — предтеча современной политической психологии

У 3. Фрейда было много учеников и последователей. В том числе, кстати, и лично, непосредственно занимавшихся реальной политикой. Один из его любимейших учеников А. Адлер, даже стал однажды министром труда в социал-демократическом правительстве Австрии. Он считал, что в политику люди идут для “гиперкомпенсации” каких-то своих “комплексов”. Вначале это был “комплекс неполноценности”, который и обеспечивал политику энергетику, необходимую для воздействия на других людей, затем — “комплекс различий” с другими людьми, ощущение которых как бы само выдвигало человека на политические роли. Однако подобная психоаналитическая образованность А. Адлера практически никак не помогла его личной политической карьере.

Тем не менее, учеников и сторонников всегда было много — соответственно, до сих пор велико число работ, продолжающих и развивающих идеи 3. Фрейда, в том числе и в политико-психологической сфере. Однако наиболее важным для развития теперь уже современной политической психологии стало имя Г.Д. Лассуэлла. Мы уже упоминали его в первых главах книги в качестве одного из основателей поведенческого подхода — широкого методологического основания политической психологии. Однако это была лишь часть его заслуг перед нашей наукой.

Г.Д. Лассуэлл, как и очень многие, тоже был совсем не чужд увлечению популярным в начале XX века фрейдизмом. Знал он и работы А. Адлера, связанные с идеями “гиперкомпенсации”. Однако только он первым попытался напрямую, со свойственным именно американцам рационализмом, соединить психоанализ (точнее, психопатологию как направление психологических исследований) и прикладную политологию. Основная гипотеза возникавшей таким образом новой теории состояла в следующем: политик стремится к власти как к “средству компенсации депривации”. Он почему-то неосознанно предполагает, что “власть лучше, чем какая-либо альтернативная ценность, сможет преодолеть заниженную самооценку”. То есть, согласно ранним взглядам Г.Д. Лассуэлла, именно низкая самооценка чаще всего приводит к своеобразным “защитным реакциям” индивида, прежде всего проявляющимся в потребности во власти и, шире, в потребности доминировании над другими людьми.

Индивид, избирающий политику в качестве символа реализации своих потребностей, тем самым, обычно, и пытается скорректировать свои внутренние расстройства совершенно неадекватными способами. Политические символы избираются им в качестве объекта переноса аффекта не по каким-либо рациональным причинам, а часто просто вследствие их широкого распространения и неопределенной рсферентности.

Согласно Г.Д. Лассуэллу, именно политика оказывается наиболее легким и эффективным “объектом-заместителем” для людей, страдающих подобными внутренними проблемами. Соответственно, именно такие люди, в основном, и составляют своеобразный “политический тип” человечества. В полном соответствии со сказанным, “политическим типом” Г.Д. Лассуэлл называл такой “тип развития, при котором властные возможности в каждой ситуации кажутся предпочтительнее всех остальных”. Резюмируя свои теоретические конструкции, он заключал, что, конечно, “все люди рождаются политиками, но большинство перерастает этот период”. Обостренное стремление человека к власти, по Г.Д. Ласссуэллу, — это своеобразное затянувшееся детство.

Суть теории “политического типа” Г.Д. Лассуэлла выражается следующей формулой:

    p f d f r = P,

    где p — личные мотивы;

    d — перенос на общественный объект;

    r — рационализация через общественный интерес;

    P — политический человек;

    f — процесс трансформации.

Из приведенной формулы следует довольно простой вывод. “Политический человек”, согласно Г.Д. Лассуэллу, как и все другие люди, обладает p (личными мотивами) и d (способностью направить эти мотивы на общественный объект), но отличительным качеством homo politicus является именно г — рационализация собственных политических мотивов через общественный интерес.

Далее мы еще вернемся к подробному рассмотрению “политических типов”, выделенных Г.Д. Лассуэллом — прежде всего, в контексте проблем политического лидерства. Однако политическая психология лидеров — далеко не единственный вклад этого виднейшего представителя Чикагской школы в нашу науку. Значительная часть его работ была посвящена проблемам массовой психологии в политике.

Относительно массовых действий Г.Д. Лассуэлл откровенно писал: “Политические движения жизнеспособны благодаря переносу личных аффектов на общество... в них происходит реактивизация специфических примитивных мотивов, которые были заложены в человеке ранее”. Исследуя поведение людей в “смутные” времена, Г.Д. Лассуэлл пришел к своеобразному выводу: именно в эти времена в людях обостряется “регрессивная тенденция, пробуждаются примитивный садизм и страсти”, т. е. проявляются самые иррациональные основы как общества, так и самого человека. Впоследствии, эти и другие идеи Г.Д. Лассуэлла были активно развиты его учениками и сторонниками. Как уже говорилось, на этой сложной, местами просто эклектичной основе и развивалась западная политическая психология. Г.Д. Лассуэлл для нашей науки — фигура особого масштаба. Фактически, он был первым исследователем, целиком посвятившим себя именно проблемам политической психологии — как бы она тогда еще не называлась. Г.Д. Лассуэлл — автор многих любопытных идей в истории политической психологии. Однако главным стало то, что именно он постепенно стал основоположником всей современной политической психологии как самостоятельного направления исследований.

Истоки политической психологии в России

В России в истории науки также были определенные политико-психологические традиции, хотя не слишком сильные и многочисленные. Случилось так, что круг подобных проблем, в силу особенностей национального менталитета и, соответственно, особенностей национальной науки, не относился к сфере последней. Вообще, гуманитарная наука как таковая отсутствовала в России практически до XX века (если, конечно, вообще можно считать гуманитарной наукой то, что появилось и развивалось в рамках ортодоксального марксизма-ленинизма). В подобных случаях принципиально важные для общества функции осмысления гуманитарных проблем принимает на себя художественная литература. Действительно, если внимательно посмотреть, то мы обнаружим огромное количество политико-психологических проблем у Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, даже у А.С. Пушкина в его “Борисе Годунове” или “Капитанской дочке”. Разумеется, это представляет собой совершенно отдельный пласт проблем, заслуживающий совершенно особого внимания и тщательного рассмотрения. Пока же мы можем лишь бегло обратить внимание на то, что политико-психологические проблемы активнейшим образом развивались, начиная от А.С. Пушкина, в русской литературе — причем не только в прозе, а даже в русской поэзии. Причем не только в тенденциозных поэмах В.В. Маяковского типа “Владимир Ильич Ленин”, но и, скажем, в совершенно иной по складу поэме С.И. Есенина “Пугачев”.

На фоне такого мощного интеллектуального слоя значительно менее убедительно выглядели попытки рассмотрения политико-психологических проблем в собственно научных рамках. Внимательнейший анализ позволяет назвать всего лишь несколько достойных имен. Так, Н.К. Михайловский в своей теории “героя” и “толпы” объяснял взаимоотношения лидера и масс своеобразными “рефлексами подражания” — в целом, следуя в данном вопросе за Г. Тардом, Ш. Сигеле и Г. Лебоном. Здесь Н.К. Михайловский был мало оригинален. Вождь-гипнотизер, согласно Н.К. Михайловскому, как бы превращает толпу в “человеческие автоматы”, готовые следовать за ним, куда бы то ни было.

В противоположность этим взглядам, жестко споря с ними, известный русский врач-физиолог, исследователь мозговых процессов В.М. Бехтерев отмечал, что во времена смут и потрясений совсем не “герой” определяет политическое поведение масс. В такие периоды ими движут особые “коллективные рефлексы”. Именно в толпе, считал Бехтерев, люди уподобляются животным и действуют рефлекторно. Так или иначе, но рефлексологическая политическая психология представляла собой нечто по крайней мере новое даже на фоне значительно более развитой западной науки.

Подчеркнем значительный вклад российских медиков и физиологов в изучение психологических проблем политики. Они внесли и свой вклад в развитие жанра политического портрета. Так, в России начала XX века широкой популярностью пользовалась книга психиатра П.И. Ковалевского “Психиатрические этюды из истории”. В ней была представлена целая серия портретов политических деятелей от царя Давида до Петра I, от А.В. Суворова до пророка Мохаммеда, от Жанны д'Арк до Наполеона, Учитывая сильный психиатрический уклон в анализе автора, мы не будем подробно анализировать здесь эту книгу, хотя и от метим ее определенный интерес. Как и интерес книги автора того же времени Г.И. Чулкова о русских императорах, где приведена целая серия талантливых уже сугубо психологических портретов ряда российских правителей.

Некоторые достижения можно отметить и в российской исторической науке. Так, в частности, В.0. Ключевский первым дал сравнительно развернутый анализ влияния массовой психологии — в частности, феномена массовых настроений, на развитие динамичных политических процессов и кризисных ситуаций. Тем самым, он заложил основы политико-психологического понимания российской истории. Психологические факторы и их роль были особенно очевидны В.О. Ключевскому в ходе серьезных политических сдвигов и потрясений. Например, по В.О. Ключевскому, знаменитая “смута” начала XVII века создала особые предпосылки для жизни общества. “Во-первых, прервалось политическое предание, старый обычай, на котором держался порядок в Московском государстве”. Во-вторых, “Смута поставила государство в такие отношения к соседям, которые требовали еще большего напряжения народных сил для внешней борьбы”, чем раньше. “Отсюда, из этих двух перемен, вышел ряд новых политических понятий, утвердившихся в московских умах, и ряд новых политических фактов...”. Говоря современным языком, произошел серьезный сдвиг в политической культуре тогдашнего российского общества. “Прежде всего, из потрясения, пережитого в Смутное время, люди Московского государства вынесли обильный запас новых политических понятий, с которыми не были знакомы их отцы... Это и есть начало политического размышления”. Одним из таких вновь появившихся понятий, например, было “настроение общества”: “...внутренние затруднения правительства усиливались еще глубокой переменой в настроении народа. Новой династии приходилось иметь дело с иным обществом”. Это общество, по убеждению В.О. Ключевского, за четырнадцать лет Смуты осознало главное: “Государство может быть и без государя”.

На рубеже XIX—XX веков отдельные политико-психологические проблемы рассматривал в своих трудах Г.В. Плеханов. Затем наступило время участников февральской революции 1917 г. Развитие российской политической культуры и, в частности, особенности русского политического сознания пытался проследить в своих работах П.И. Милюков. Примерно тот же исторический опыт анализировал с психологической точки зрения известный больше как социолог П.А. Сорокин.

В дальнейшем, значительный набор политико-психологических идей был не только высказан, но и реализован на практике В.И. Лениным и его соратниками в ходе революции 1917 г., а также предшествовавшего ей и, главное, последовавшего после нее периода. Можно по разному относиться к идеологическим взглядам В.И. Ленина (в частности, выше мы уже приводили пример достаточно убедительной критики социализма и его “апостолов” Г. Лебоном), однако нельзя закрывать глаза на главное. В.И. Ленин и элита большевистской партии сумели в сложнейших условиях показать себя исключительными политологами-практиками. В частности, сам В.И. Ленин, будучи политиком значительной силы, успевал еще и своевременно рефлексировать свои политические действия. В этом, аналитическом плане, серьезное изучение практического политико-психологического наследия В.И. Ленина еще впереди — после того, как спадет идеологический ажиотаж вокруг его имени.

Однако уже к концу 20-х гг. прошлого века, через десяток лет после октябрьской (1917 г.) революции все российские исследования по политической психологии практически были свернуты. Они практически прекратились и были возрождены лишь в начале 80-х годов. Причины этого понятны: тоталитарный режим не нуждался ни в знании, ни в учете человеческой психологии — ее заменяла единообразная идеология. Обратим внимание на ряд любопытных фактов. Во-первых, все современники, описывая события 1917 г., используют термины “восстание” и “переворот”. Термин “революция” встречается в единичных, чисто пропагандистских случаях (публичные выступления самого В.И. Ленина). Он появляется в сравнительно широком употреблении новой элиты только с 1920 г. Во-вторых, официально до середины 20-х годов, отмечались две даты: годовщина февральской демократической революции и октябрьского вооруженного восстания. Затем отмечать годовщины февральских событий перестали, а слово “революция” в сочетании с прилагательным “социалистическая” стало относиться исключительно к октябрьским событиям. Наконец, в-третьих, в конце 20-х годов появился эпитет “Великая”. Так и возникла “Великая октябрьская социалистическая революция” — уже не как реальное событие, а как феномен массового политического сознания. Это всего лишь один пример вполне эффективного практического использования политической психологии правящими кругами России того времени.

Как уже говорилось в одной из предыдущих глав, следующий этап развития политической психологии в России начался только во второй половине 80-х гг. Это было связано с ревизией монополии марксистских взглядов на социально-политическое развитие, а также с нараставшей потребностью общества узнать побольше о самом себе. Так начала развиваться уже рассматривавшаяся выше “психология политики”.

На современном этапе, российская политическая психология постепенно становится частью мировой политической психологии. Опыт психологического осмысления последних лет российской истории, тех крупномасштабных социально-политических реформ, которые пережило и продолжает переживать российское общество, представляют собой уникальный материал. Уже началось и, видимо, будет продолжаться в дальнейшем его совместное освоение российскими и западными исследователями — в частности, в рамках концепций модернизации политической культуры, политического сознания и самосознания, а также модели “политического человека” в целом.

Современное состояние политической психологии

Фундаментальные теоретические разработки непосредственно в сфере политической психологии, уже отличные от отдельных политико-психологических фрагментов неких более общих конструкций, начались в США в 60-ые гг. под влиянием усилившегося тогда во всей западной гуманитарной науке так называемого “поведенческого движения”. Бихевиоризм тогда превзошел по популярности даже вытесненный им психоанализ. Соответственно, во всех науках чуть ли не все феномены пытались объяснять “повсденчески”. Для развития политической психологии это оказалось удивительно кстати.

Именно тогда сочетание слов “политическая психология” приобрело отдельный и вполне самостоятельный смысл. Соответственно, именно тогда при Американской психиатрической ассоциации была создана вначале просто специальная группа по изучению психологических проблем международной политики. В 1970 г. эта группа переросла в Институт психиатрии и внешней политики при данной Ассоциации, Наконец, как уже говорилось выше, в 1968 г. в Американской ассоциации политических наук возникло вполне самостоятельное отделение политической психологии, а в 1978—79 гг. на его основе было организовано Международное общество политической психологии (ISPP).

Данное общество объединяет ныне около 1000 исследователей — психологов, социологов, политологов, психиатров и других специалистов из разных стран, целенаправленно исследующих психологические аспекты внутренней и внешней политики. С 1979 г. это общество выпускает свой специализированный печатный орган — журнал “Политическая психология” (“Political Psychology”). С конца 60-х гг. вначале в Йельском университете, а затем и в других ведущих университетах США стали читаться специализированные курсы политической психологии. В 90-е гг. в 78 университетах США и Канады читалось более 100 курсов политической психологии. Лекции и семинары по политической психологии слушало более 2300 студентов только младших курсов.

В 1973 г. вышла в свет первая фундаментальная коллективная монография под редакцией Дж. Кнутсон, в которой подводились некоторые итоги развития политической психологии и определялись направления дальнейших исследований. После этого монографии стали выходить десятками. В 1986 г. под редакцией М- Германн вышла новая фундаментальная книга по политической психологии. В этой книге с наибольшей полнотой анализируется практически весь сегодняшний день западной политической психологии. На подходе и новые книги, уже с учетом опыта последних десятилетий.

Как уже всем очевидно, современная политическая психология предстает как широкая сфера исследований со своим предметом, объектом, крутом специалистов, объединенных общим пониманием задач и направлений дальнейших поисков. Наиболее важными проблемами этой области науки являются, прежде всего, наиболее актуальные аспекты внешней и внутренней политики: терроризм, охрана окружающей среды, кризис общественных отношений, субкультуры протеста, недоверие граждан правительству, этнические конфликты, дискриминация отдельных социальных групп и т. п. Хотя, разумеется, в каждой стране, в каждом обществе существуют свои наиболее важные и актуальные политико-психологические проблемы.

В целом же, актуальные проблемы всей политической психологии группируются вокруг пяти крупных вопросов. Во-первых, это вопрос о том, как конкретно происходит закрепление и развитие политических взглядов людей — то есть, вопрос о механизмах политической социализации. Во-вторых, вопрос о том, какое воздействие и как именно оказывают политические взгляды на политическое поведение — вопрос о связи политического сознания с политическим действием. В-третьих, это вопрос о том, как принимаются политические решения — вопрос о механизмах власти и влияния на нее. В-четвертых, вопрос о том, как формируется личность политического деятеля — вопрос о механизмах политического лидерства. Наконец, в-пятых, это вопрос о том, как зависит политический процесс от культурного контекста — вопрос о связи конкретной политики с политической культурой общества в целом. Хотя, разумеется, и этот круг проблем отражает далеко не все приоритеты современной политической психологии.

Безусловно, сами западные политические психологи прекрасно осознают недостаточность существующих исследований даже по наиболее важным политическим проблемам, как и необходимость построения такой общей политико-психологической теории, в которой объектом психологического исследования был бы политический процесс в целом, а не отдельные его части, аспекты и компоненты. Однако пока максимум, на что претендует реально существующая политическая психология, это создание “карт”, на которые наносятся уже известные материки и острова знания о политической психологии.

В этой связи, стоит обратить внимание на то, что в западных странах политической психологией всерьез занимаются и некоторые политики-практики. Наверное, за этим как раз и стоит определенная неудовлетворенность теми знаниями, которые может дать наука. Политик берется за то или иное дело самостоятельно обычно только и именно тогда, когда его явно не удовлетворяют материалы, предоставляемые консультантами, советниками и экспертами. Хорошо это или плохо — покажет время. Однако трудно не согласиться с тем, что включение самих политиков в регулярные занятия политической психологией придает ей дополнительные стимулы для дальнейшего развития.

Так, один из кандидатов в президенты США на выборах 1988 г. М. Дукакис активно работает в области политико-психологической теории. Пытались психологически осмыслить свой политический опыт такие известные политики, как Р. Никсон и Д. Локард. Частично, в ряде книг, это попытались сделать и российские политики М, Горбачев и Б. Ельцин. Говоря в целом, занятия политической психологией становятся все более престижным занятием.

Литература

  1. Лебон Г. Психология социализма. — СПб. - 1908.

  2. Макиавелли Н. Государь. — М., 1990.

  3. Ольшанский Д.В. Политическая психология. // Психологический журнал. — 1992. — № 2. — С. 173—174.

  4. Политическая психология. / Под ред. Юрьева А.Д. — Л.,1992.

  5. Фрейд 3., Буллит У. Т.Е. Вильсон: 28-й президент США. Психологическое исследование. — М., 1992.

  6. Handbook of political psychology. — San Fr., 1973.

  7. Lasswell H.D. Psychopathology and politics. — Chicago, 1931.

  8. Political psychology: contemporary problems and issues. — San Francisco, 1986.
Содержание Дальше
 
© uchebnik-online.com