Перечень учебников

Учебники онлайн

МОРСКАЯ ВОЙНА В СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ И ВЕСТ-ИНДИИ – ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА ХОД АМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ – СРАЖЕНИЯ ФЛОТОВ ПРИ ГРЕНАДЕ, ДОМИНИКЕ И ЧЕСАПИКСКОЙ БУХТЕ

15-го апреля 1778 года адмирал граф д'Эстьен отплыл из Тулона в Америку, имея под командою двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. С ним был, в качестве пассажира, посланник, командированный на Конгресс с инструкциями отклонять все просьбы о субсидиях и избегать определенных обязательств по вопросу о завоевании Канады и других британских владений. “Версальский кабинет, – говорит французский историк, – не печалился о том, что Соединенные Штаты должны были иметь близ себя причину беспокойства, которая заставляла бы их больше чувствовать цену французского союза”1. Американцы, признавая великодушные симпатии к их борьбе многих французов, в то же время не должны были закрывать глаза на корыстные побуждения французского правительства. Да и не должны были они ставить ему эти побуждения в вину, [c.395] так как долг требовал от него постановки французских интересов на первом плане.

Д'Эстьен совершал свое плавание весьма медленно. Говорят, что он тратил много времени на ученья, и даже бесполезно. Как бы то ни было, но он достиг своего назначения, мыса Делавэра, не ранее 8-го июля, употребив на весь переход двенадцать недель, из них четыре до выхода в Атлантику. Английское правительство имело сведения о задачах его плавания еще до выхода его из Тулона, и как только отозвало своего посланника из Парижа, так сейчас же послало в Америку приказания очистить Филадельфию и сосредоточиться в Нью-Йорке. К счастью для англичан, движения лорда Хоу отличались энергией и системой, иными, чем у д'Эстьена. Сначала собрав свой флот и транспорты в Делавэрской бухте и затем поспешив с погрузкой необходимых материалов и припасов, он оставил Филадельфию, как только армия выступила оттуда к Нью-Йорку. Десять дней понадобились для достижения устья бухты2, но он отплыл оттуда 28-гo июня, за десять дней до прибытия д'Эстьена, хотя более, чем через десять недель после его отплытия. По выходе в море флот дошел попутным ветром в два дня до Сэнди-Хука (Sandy Hooke). Война неумолима, добыча, которую д'Эстьен упустил из-за своей медлительности, разрушила его попытки нападения на Нью-Йорк и Род-Айленд.

Через день после прибытия Хоу в Сэнди-Хук, английская армия достигла высот Навезинка (Navesinck), после трудного перехода через Нью-Джерси при преследовании ее по пятам войсками Вашингтона. При энергичном содействии флота она вошла в Нью-Йорк 5-ro июля, и тогда Хоу отправился обратно для заграждения входа в порт французскому флоту. Так как никакого сражения не последовало, то мы и не будем приводить подробностей его работы; но весьма интересное описание их одним офицером флота можно найти в сочинении: Ekins's “Naval Battles”. Должно, однако, обратить внимание на сочетание энергии, мысли, искусства и решительности, выказанных адмиралом. Задача, предстоявшая ему, состояла в защите удобного прохода шестью шестидесятичетырехпушечными кораблями и тремя пятидесятипушечными, против восьми семидесятичетырехпушечных [c.396] или более, трех шестидесятичетырехпушечных и одного пятидесятипушечного, т.е., можно сказать, против силы, вдвое превосходившей его собственную.

Д'Эстьен стал на якорь вне бухты, к югу от Сэнди-Хука, 11-го июля, и оставался там до 22-го, занятый промером бара и явно решившись пройти его. 22-ro сильный северо-восточный ветер, совпавший с сизигийным приливом, поднял воду на баре до тридцати футов. Французский флот снялся с якоря и начал выбираться на ветер, к пункту, удобному для перехода через бар. Но затем храбрость оставила д'Эстьена под влиянием предостережений лоцманов; он отказался от атаки и спустился к югу.

Морские офицеры могут только сочувствовать этой нерешимости моряка под влиянием советов лоцманов, особенно у незнакомого ему берега, но такое сочувствие не должно закрывать их глаза на проявления характера высшего типа. Каждому, кто сравнит действия д'Эстьена при Нью-Йорке с действиями Нельсона под Копенгагеном и под Абукиром или с действиями Фаррагута при Мобиле и порте Гудзон, сравнительная слабость французского начальника – как военного вождя, руководимого только военными соображениями,– живо выяснится. Нью-Йорк был самым центром британского влияния, падение его необходимо должно было бы сократить войну. В оправдание д'Эстьена, однако, должно припомнить, что кроме военных, на него влияли еще и другие соображения. Французский адмирал, без сомнения, имел инструкции, подобные тем, какие были даны французскому посланнику, и он, вероятно, рассудил, что Франция ничего не выигрывает с падением Нью-йорка, которое могло бы привести к миру между Америкой и Англией и дать последней возможность обратить всю ее силу против его отечества... При его нерешительном характере и не столь важная причина была бы достаточна для того, чтобы остановить его от риска проведения флота через бар.

Хоу был счастливее д'Эстьена, так как не имел двойственности цели. Ему, после того, как он успел выйти из Филадельфии и спасти Нью-Йорк своею неутомимостью, предстояла еще и другая почетная задача – спасение Род-Айленда подобною же быстротою движений. Военные корабли флота, посланного из Англии, но рассеянного на пути, начали теперь присоединяться к нему. 28-го июля он получил известие, что французский флот, ушедший сначала к югу, теперь направляется к Род-Айленду. Через четыре дня после этого [c.397] Хоу был уже готов выйти в море, но вследствие противных ветров только к 9-му августа достиг мыса Юдифь, где и встал на якорь. Он узнал здесь, что д'Эстьен прошел батареи днем раньше и тоже встал на якорь между Гульдскими и Каноникутскими островами (Gould and Canonicut Islands)3, Сиконнетский (Seakonnet) и Западный проходы также были заняты французскими кораблями, и неприятельский флот был готов поддержать нападение американской армии на британские укрепления.

Прибытие адмирала Хоу, хотя и с его эскадрой силы английского флота не сделались более двух третей силы французского флота, разрушили планы д'Эстьена. Вследствие господствовавших тогда (летом) юго-западных ветров, дувших прямо в бухту, положение его было невыгодно, давая противнику возможность широкой инициативы. Поэтому, когда в эту ночь ветер неожиданно переменился на северный, д'Эстьен сейчас же снялся с якоря и вышел в море. Хоу, хотя удивленный этим непредвиденным поступком его, так как не чувствовал себя достаточно сильным для атаки, также вступил под паруса, чтобы занять наветренное положение. Следующие сутки прошли в маневрировании противников для занятия выгоднейшей позиции, но ночью 11-го августа сильный шторм рассеял флоты. Суда обеих сторон потерпели большие аварии, и, между прочим, французский флагманский корабль Languedoc, девяностопушечный, потерял все мачты и руль. Немедленно после шторма два английских пятидесятипушечных корабля, на которых все было в боевом порядке, завязали бой – один с Languedoc, а другой с Tonnant, восьмидесятипушечным, на котором из трех мачт уцелела только одна. При [c.398] таких условиях оба английских корабля атаковали противников; по наступлении ночи они, однако, прекратили бой, намереваясь возобновить его утром. Но когда утро наступило, пришли и другие французские корабли, и случай был уже пропущен. Поучительно заметить, что командиром одного из упомянутых английских кораблей был Хотэм ( Hotham ), который в звании флагмана средиземноморского флота, семнадцать лет спустя, так надоедал Нельсону в своем хладнокровном удовлетворении взятием двух только кораблей: “Мы должны быть довольны, мы сделали очень хорошо”. Этот именно факт и вызвал характерное замечание Нельсона, что: “Если бы мы взяли десять кораблей и позволили бы уйти от нас одиннадцатому, будучи в состоянии взять и его, то я никогда бы не сказал, что мы сделали дело хорошо”.

Англичане ушли опять в Нью-Йорк. Французы снова собрались близ входа в Наррагансеттскую бухту; но д'Эстьен решил, что не может оставаться там по причине аварии на его эскадре и, согласно этому, отплыл в Бостон 21-гo августа. Род-Айленд был таким образом оставлен за англичанами, которые удерживали его еще в течение года, очистив его затем по стратегическим причинам. Хоу, с своей стороны, деятельно исправлял повреждения своих кораблей и отплыл снова к Род-Айленду, когда услышал, что французы были там; но, встретив на пути судно с вестью, что они идут в Бостон, он последовал за ними в эту гавань, в которой, однако, нашел их позицию слишком сильной для того, чтобы атаковать их. Взяв в соображение его вынужденное возвращение в Нью-Йорк, необходимые исправления там и факт, что он только четырьмя днями позже французов пришел к Бостону, можно поверить, что Хоу обнаружил до конца ту деятельность, которая характеризовала начало его операций.

Едва ли и одним выстрелом обменялись враждебные флоты, и тем не менее результаты ясно показали, что слабейший превзошел в деле военного искусства сильнейшего. За исключением маневров с целью занять наветренное положение после того, как д'Эстьен оставил Ньюпорт – маневров, подробности которых не дошли до нас, – и диспозиций адмирала Хоу для принятия им атаки, ожидавшейся в Нью-Йоркской бухте, рассмотренные операции дают уроки не тактические, а стратегические и приложимые к условиям наших дней. Главный между ними, это, без сомнения – выяснение значения быстроты [c.399] действий и бдительности, в соединении со знанием своей профессии. Хоу узнал об опасности по известиям из Англии три недели спустя после того, как д'Эстьен отплыл из Тулона. Он должен был собрать свои крейсера из Чесапика и из других мест, привести свои линейные корабли из Нью-Йорка и Род-Айленда, погрузить припасы, необходимые для .армии в десять тысяч человек, спуститься по Делавэру - что неизбежно заняло десять дней – и возвратиться опять в Нью-Йорк. Д'Эстьен запоздал на десять дней против него в Делавэре, на двенадцать дней в Сэнди-Хуке и только на один день опередил его входом в Ньюпорт, где простоял десять дней перед гаванью, прежде чем вошел в нее. Один из английских офицеров, рассказывая о неутомимых трудах адмирала между 30-м июня, когда английская армия достигла Навезинка, и прибытием французского флота 11-го июля, говорит: “Лорд Хоу, как обыкновенно, присутствовал везде лично и этим воодушевлял рвение и ускорял работы офицеров и команды”. В этом он представлял резкий контраст со своим братом, генералом Хоу – человеком приятным, но беспечным.

Такими же трудолюбием и бдительностью характеризовались и остальные операции адмирала Хоу. Как только французские корабли вышли в море, направившись к югу, так он послал за ними разведочные суда, а тем временем продолжал приготовления (главным образом, брандеров) для преследования их. Последний корабль эскадры, посланной из Англии, перешел через бар в Нью-Йорк и присоединился к нему 30-го июля. 1-го августа флот был готов для выхода в море с четырьмя брандерами. Беременность ветра замедлила его дальнейшие движения, но, как было уже сказано, он пришел к Ньюпорту все-таки только через день после входа туда неприятеля, которому во всяком случае не мог бы помешать сделать это, будучи слабее его. Но не будучи в состоянии прямо померяться силами с противником, Хоу, однако же, расстроил усилия его достигнуть намеченной цели.

Едва д'Эстьен вошел в Ньюпорт, как уже пожелал сам выйти оттуда. Позиция Хоу была стратегически превосходна. При ее наветренном положении во время господствующих там ветров, трудность для французского флота лавировки через узкий вход в гавань подвергнута бы французские суда, решившиеся на такую лавировку, нападению по частям; тогда как, если бы ветер, по несчастью, сделался попутным, то спасение эскадры зависело бы всецело от искусства адмирала. [c.400]

Купер в романе “Два адмирала” заставляет своего героя говорить придирчивому другу, что если бы он не встретился с удачей, то не мог бы воспользоваться ею. Выход французов, последовавший за тем шторм и причиненные им аварии – все это составляло для адмирала Хоу то, что обыкновенно называют удачей, но если бы его флот не стоял у мыса Юдифь и не угрожал оттуда французам, то последние отстоялись бы во время шторма на якорях в гавани, энергия Хоу и его вера в себя как моряка привели его на путь удачи, и несправедливо было бы отрицать его деятельное участие в подготовке последней. Без него шторм не спас бы британских сил в Ньюпорте4.

Д'Эстьен, исправив свои корабли, отплыл со всеми силами к Мартинике 4-го ноября, в тот же самый день коммодор [c.401] Хотам вышел из Нью-Йорка на Барбадос с пятью шестидесятичетырех- и пятидесятипушечными кораблями, а также с караваном транспортов, на которых “был пятитысячный отряд солдат, предназначавшийся для завоевания острова Санта-Лючия. На пути сильный шторм причинил французскому флоту аварии, большие, чем английскому, причем французский флагманский корабль потерял свои грот- и бизань- стеньги. Потеря этого рангоута и факт, что двенадцать не нагруженных военных кораблей достигли Мартиники только днем раньше, чем караван из пятидесяти девяти английских транспортов достиг Барбадоса, лежащего на сто миль дальше, говорит не в пользу искусства французских моряков в их профессии, которое иной раз служит решающим фактором в морской войне.

Адмирал Баррингтон, бывший начальником сил на Барбадосе, выказал такую же энергию, как и Хоу. Транспорты прибыли 10-го; войска были оставлены на них; отплыли утром 12-го в Санта-Лючия и встали там на якорь в три часа пополудни 13-го. В тот же вечер была высажена на берег одна половина войск, а другая – на следующее утро. Они захватили сейчас же лучший порт, к которому адмирал был готов двинуть транспорты, когда появление д'Эстьена помешало ему. Всю эту ночь транспорты верповались за военные корабли, и последние встали на якорь поперек входа в бухту, причем особенные заботы были положены на то, чтобы усилить фланги линии и помешать неприятелю пройти по внутреннюю сторону наветренного фланга, как сделали это английские корабли впоследствии, в Абукирском сражении. Французский флот более, чем вдвое превосходил английский, и если бы последний был уничтожен, то транспорты и войска попались бы, как в ловушку.

Д'Эстьен спускался два раза вдоль английского строя с севера на юг, производя пальбу с дальней дистанции, но не встал на якорь. Отказавшись затем от своих намерений против флота, он прошел к другой бухте и напал на позицию, занятую английскими войсками. Потерпев здесь также неудачу, он удалился к Мартинике, и французский гарнизон, который был вынужден отступить внутрь острова, сдался.

Едва ли необходимо доказывать энергию действий адмирала Баррингтона, которой, так же, как и своим искусным диспозициям, он был обязан ценным стратегическим успехом. А успех этот в самом деле был таков: [c.402]

Санта-Лючия – остров, следующий к югу от Мартиники; гавань Грос-Айлот (Gros Ilot), на северной оконечности его, была особенно удобна для наблюдений за французским депо в Форт-Рояле, главной станции французов в Вест-Индии. Отсюда Родней преследовал их перед своим большим сражением в 1782 году.

Отсутствие точных сведений заставляет колебаться в осуждении д'Эстьен за эту обидную для французов неудачу. Его ответственность за нее обусловливается ветром, который мог быть слаб под берегом, и тем, в. какой мере ему было возможно встать на якорь. Остается, однако, тот факт, что, пройдя дважды вдоль линии неприятеля, в расстоянии пушечного выстрела, он не вызвал его все-таки на решительный бой. Его поведение критиковалось не в пользу его великим Сюффренем, тогда одним из командиров в его эскадре.

Англичане таким образом вознаградили себя за взятие Доминики, которое состоялось 8-го сентября, под предводительством французского губернатора Вест-Индских островов. Так как там не было английской эскадры, то последний и не встретил никаких затруднений. Значение Доминики для французов было уже указано нами; и необходимо здесь воспользоваться примерами судьбы его и Санта-Лючии для подтверждения сказанного выше о том, что обладание этими малыми островами опиралось единственно на морское превосходство. От степени усвоения этого принципа зависит правильность критического отношения к дальнейшей деятельности д'Эстьена, которую мы сейчас опишем.

После дела при Санта-Лючии последовали шесть месяцев почти полного спокойствия. Англичане были усилены флотом Байрона, который принял главное командование. Но численный перевес остался все-таки за французским флотом, так как к нему присоединились еще десять военных кораблей. “Около середины июня Байрон отплыл со своим флотом для конвоирования большого каравана коммерческих судов, направлявшихся в Англию, пока они не отойдут от островов. Д'Эстьен снарядил тем временем очень небольшую экспедицию, которая без затруднения захватила Сент-Винсент, 16-го июня 1779 года, и 30-гo июня он отплыл со всем своим флотом для нападения на Гренаду. Став на якорь у Джоржтауна (Georgetown) 2-го июля, он высадил своих солдат, и 4-гo гарнизон из семисот человек сдал остров. Между тем, Байрон, [c.403] услышав о потере Сент-Винсента и вероятной атаке Гренады, отплыл с большим караваном транспортов с войсками и с двадцатью одним линейным кораблем для отнятия у неприятеля первого острова и на выручку второму. Получив на пути определенные известия о том, что французы были уже перед Гренадой, он направился туда, обойдя северо-западный мыс острова на рассвете 6-го июля. Об его приближении уже за день перед тем дали знать д'Эстьену, который однако остался на якоре5, боясь, что в противном случае течение и слабые ветры слишком отнесут его под ветер. Когда англичане показались в виду, французы снялись с якоря, и скучившаяся масса их кораблей помешала Байрону заметить сразу численное неравенство не в его пользу: у французов было двадцать пять линейных кораблей. Он сделал сигнал общей погони, и так как французский флот, по беспорядочности маневрирования, должен был построиться по самому подветренному кораблю, то англичане легко удержали преимущество наветренного положения, при котором они приближались к противнику. Когда сражение началось, то французы были западнее, в только частью построенной линии, на правом галсе, лежа к северу, причем арьергард их был в беспорядке и на ветре от авангарда и центра (план Х, А). Англичане спускались полным ветром, держа на SW, на левом галсе (А), между островом и неприятелем, причем их головные корабли приближались под малым углом, все увеличивая его, однако, к арьергарду противника, все еще не построившемуся, между тем караван английских транспортов находился между своим флотом и островом, под специальной охраной трех кораблей (А, а), которым теперь было приказано присоединиться к эскадре. Так как сигналом Байрона предписывалась общая погоня, то три быстрейшие из английских кораблей – один из них под флагом второго флагмана, адмирала Баррингтона, – вступили в сферу огня французских центра и арьергарда, видимо, не поддерживаемые (b) и сильно страдая от естественного сосредоточения на них выстрелов. Поравнявшись с самыми задними кораблями противника, они повернули через фордевинд на один галс с ними и легли на север, сзади их и на ветре; и около того же времени Байрон, который не знал до тех пор о сдаче острова, увидел французский флаг развевающимся на [c.404] фортах его. Немедленно последовали сигналы повернуть через фордевинд последовательно, а опередившим кораблям – занять в строю место, способствующее взаимной поддержке, прекратив общую погоню, к которой собственно сводилось до тех пор сражение. Пока главная часть флота все еще лежала к югу, на левом галсе, три корабля, Cornwall, Crafton и Lion (с), послушавшись буквально сигнала о бое на близком расстоянии, – сильно увалились под ветер относительно других, привлекши на себя этим большую часть огня неприятельской линии. Люди и рангоут на них, таким образом, жестоко пострадали; и хотя в конце концов к ним пришли на выручку передовые корабли их флота, подойдя с юга на правом галсе, они были уже неспособны, после поворота через фордевинд (В, с', с"), держаться со своими и отстали, приблизившись к французам. Главная часть повреждений в английском флоте пала на эти три корабля, на три передовые корабля, под командою Баррингтона и на два другие, в арьергарде (А, а), которые, видя авангард в такой тяжелой для него схватке, не исполнили последовательного движения, но спустились, прямо выйдя из строя, и заняли места в голове кильватерной линии (В, а, а') – маневр, сильно напоминающий тот, который дал Нельсону такую высокую славу при мысе Сент-Винсент, хотя и не столь ответственный6.

До сих пор Байрон руководил своей атакой, пользуясь возможностью инициативы, благодаря преимуществу своего наветренного положения и беспорядку французского арьергарда. Надо заметить, что хотя и было желательно не терять времени в нападении на упомянутый арьергард, пока [c.405] он был еще в беспорядке, тем не менее является вопрос – следовало ли позволять трем кораблям Баррингтона отделяться от остального флота так далеко, как они, кажется, это сделали. Общая погоня позволительна и уместна, когда вследствие численного перевеса – начального, или приобретенного – или вследствие обстановки, корабли, имеющие вступить первыми в сражение, не должны будут считаться с противником, значительно превосходящим их численно или не будут, подвержены подавляющему сосредоточению огня на них до прихода поддержки, или, наконец, когда есть вероятность, что неприятель может уйти, если только ему немедленно не будет нанесен удар. Ничего этого не было здесь. Не следовало также кораблям Cornwall, Crafton и Lion избирать курс, который дозволил неприятелю, даже почти побудил его, скорее сосредоточить, чем рассеять огонь. Подробности дела не настолько точно известны, чтобы можно было сделать еще и другие замечания, кроме упоминания этих ошибок, не приписывая их необходимо упущению со стороны адмирала.

Французы действовали до этого времени строго оборонительно, в согласии с их обычною политикою. Теперь представился случай для наступательного образа действий, в котором подвергались испытанию профессиональные качества д'Эстьена и для оценки которого необходимо должно уяснить положение противников в этот момент. Оба флота были на правом галсе, лежа к северу (В, В, В), французский под ветром. Он получил мало повреждений в движущей силе, хотя его строй был не в совершенном порядке, у англичан же, вследствие их ошибочной атаки, были серьезно повреждены семь кораблей, из которых четыре – Monmouth, Crafton, Cornwall (с') и Lion (с") – были выведены из строя. Последние три около трех часов пополудни отстали уже на лигу, упав значительно под ветер и находясь ближе к французам, чем к своим; между тем скорость английского флота была необходимо уменьшена до скорости других поврежденных кораблей, оставшихся в строю. Эти условия резко обнаруживают затруднения флота, в котором повреждения сосредоточились на немногих кораблях, вместо того, чтобы распределиться между всеми; десять или двенадцать кораблей, в сущности почти нетронутые, должны были сообразоваться с состоянием немногих остальных. Д'Эстьен, с двадцатью пятью своими кораблями, был теперь под ветром [c.406]* у Байрона, которого семнадцать или восемнадцать кораблей, хотя и могли держаться вместе, но обладали меньшим ходом и меньшей управляемостью, чем неприятельские, и который был тактически связан заботою о караване, лежавшем на ветре у него, и о трех выведенных из строя кораблях - под ветром. При этих обстоятельствах для французского адмирала были открыты три пути действий: 1) пройти вперед и, повернув оверштаг последовательно, встать между Байроном и упомянутым караваном, послав к последнему и свои фрегаты, 2) повернуть оверштаг всем флотом вместе и атаковать английский флот, принудив его принять общий бой, или, наконец, 3) после поворота на другой галс, отрезать три выведенные из строя корабля, что могло бы привести к общему бою еще с большими для него преимуществами.

Д'Эстьен не пытался исполнить ни одного из этих маневров. Относительно первого он, зная, что подвергается осуждению, писал во Францию, что маневр не мог быть предпринять вследствие слишком беспорядочного состояния его флота. Но каков бы ни был этот беспорядок в техническом отношении, все-таки трудно поверить, чтобы при превосходстве в способности движения французского флота сравнительно с неприятелем попытка его была безнадежна. Третий маневр представлял, вероятно, наибольшие выгоды, так как обеспечивал отделение от главного флота поврежденных кораблей неприятеля и мог бы, весьма вероятно, вызвать британского адмирала на атаку при в высшей степени опасных для него условиях. Согласно утверждению английских авторов, Байрон говорит, что спустился бы на неприятеля опять, если бы тот настаивал на сражении. В три часа пополудни д'Эстьен повернул оверштаг всем флотом вместе, построив линию по подветренному кораблю7, и опять лег на курс к югу. Англичане подражали этому движению, за исключением авангардного корабля Monmouth (') – который, [c.408] будучи слишком сильно поврежден для того, чтобы маневрировать, сохранил курс N, – и трех отделившихся кораблей. Два из них (с') продолжали держаться на север и прошли еще раз под французскими залпами; но Lion (с"), не будучи в состоянии держать круто, спустился полным ветром перед носом неприятеля по направлению к Ямайке, лежавшей за тысячу миль под ветром. Он не был преследуем... Трофеем французов был один только транспорт. “Если бы искусство адмирала в морском деле равнялось его храбрости, – писал знаменитый Сюффрень, который командовал головным французским кораблем, – то мы не позволили бы уйти от нас четырем кораблям, потерявшим мачты”8. Д'Эстьен, в возрасте тридцати лет, был переведен из армии во флот с преждевременно пожалованным ему чином контр-адмирала. Флот не доверял его искусству в морском деле, когда возгорелась война, и, правду сказать, такое мнение оправдалось его поведением. “Храбрый, как его шпага, д'Эстьен был всегда идолом солдата, идолом матроса, но нравственный авторитет его перед офицерами оказался весьма недостаточным в нескольких случаях, несмотря на явное покровительство ему со стороны короля”9.

Еще иной причиной, помимо несостоятельности в мореходном искусстве, объясняется обыкновенно французскими историками вялое поведение д'Эстьена в рассмотренном случае. Они говорят, что истинным предметом своих действий он считал Гренаду, а на английский флот смотрел как на совсем второстепенный предмет действий. Раматюель (Ramatuelle), морской тактик, служивший на действительной службе в этой войне и писавший во времена империи, приводит это дело, сравниваемое им по значению с Йорктаунским делом и другими, как пример истинной политики морской войны. Его слова, которые служат, вероятно, отражением мнений его современников и товарищей по профессии в то время, а также, конечно, и политики французских правительств, заслуживают более, чем беглого упоминания, так как они обнимают принципы, достойные самого серьезного обсуждения:

“Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения или сохранения завоевания, быть может, более блестящей, но в действительности менее реальной славе захвата в [c.409] плен нескольких кораблей, и таким образом он более приближается к истинной цели войны. Что, в самом деле, представила бы для англичан потеря нескольких кораблей? Существенно – атаковать их в их владениях, в непосредственном источнике их коммерческого богатства и их морской силы. Война 1778 года представляет примеры, которые доказывают преданность французских адмиралов истинным интересам страны. Сохранение острова Гренады, покорение Йорктауна, где сдалась английская армия, завоевание острова Сент-Кристофер были результатом больших сражений, в которых предпочли позволить неприятелю отступить беспрепятственно, а не рисковали дать ему случай оказать поддержку атакованным пунктам”.

Автор этой цитаты не мог бы высказать своих воззрений более прямо, чем опираясь на случай Гренады. Никто не будет отрицать, что существуют моменты, когда вероятным военным успехом следует пожертвовать, совсем или на время, в пользу другого, более значительного или более решительного. Положение де Грасса при Чесапике в 1781 году, с судьбою Йорктауна на весах, отвечало именно такому моменту. Но Раматюель сопоставляет его с положением д'Эстьена при Гренаде, как будто бы оба эти положения равнозначащи. И де Грасс, и д'Эстьен одинаково оправдываются им, не по их относительным заслугам в приложении к частным целям, а с точки зрения общего принципа. Верен ли этот принцип? Заблуждение цитированного писателя невольно выдается словами “немногие корабли”. Ведь целый флот не уничтожается обыкновенно с одного удара, взятие или уничтожение немногих кораблей неприятеля определяет обыкновенную морскую победу; в знаменитом сражении Роднея были взяты только пять кораблей, а между тем именно этим Ямайка была спасена.

Для того, чтобы определить степень правильности принципа, который будто бы иллюстрируется упомянутыми двумя случаями (операции у острова Сент-Кристофер будут рассмотрены ниже), необходимо уяснить – чего добивались французы в каждом из них и что было решающим фактором успеха. При Йорктауне противники англичан добивались взятия армии Корнуолиса, целью их было уничтожение организованной военной силы неприятеля на берегу. При Гренаде французы избрали предметом действий завладение клочком территории – не имевшим большого военного значения, ибо должно заметить, что все эти Малые Антильские острова так [c.410] расположены, что для удержания их за собою силою приходилось увеличивать число больших отрядов, которых взаимная поддержка зависела всецело от флота. Без такой поддержки эти отряды подвергались риску уничтожения их в отдельности, а для обеспечения там морского превосходства необходимо надо было уничтожить флот неприятеля. Гренада, находясь близко и под ветром от Барбадоса и Санта-Лючия, которые крепко держали в руках англичане, была особенно слабым пунктом французов; но здравая военная политика по отношению ко всем этим островам требовала, чтобы обладавшая ими держава имела одну или две сильно укрепленные и снабженные гарнизоном морские базы и могла бы в остальном положиться на флот. Кроме этого требовалось еще только обеспечение против атак со стороны отдельных крейсеров и приватиров.

Таковы были цели и предметы действий в рассматриваемых операциях. Что же было решающим фактором в этой борьбе? Конечно флот, организованная плавучая военная сила. Судьба Корнуолиса зависела безусловно от моря. Бесполезно рассуждать, каков был бы результат, если бы шансы де Грасса 5-го сентября 1781 года были на стороне его противника, т.е., если бы французы, вместо того, чтобы иметь пятью кораблями больше, имели пятью кораблями меньше, чем англичане. Можно сказать, что де Грасс, в начале своего большего сражения с Роднеем, имел превосходство над англичанами, равное результату с трудом выигранного боя. Вопрос тогда был в том, следовало ли ему рисковать отказаться от почти верной и решительной победы над организованной силой неприятеля на берегу в пользу риска гораздо более сомнительной победы над организованной силой на воде? Здесь вопрос шел не об Йорктауне, а о Корнуолисе и его армии, что имеет большое значение.

При такой единственно правильной постановке вопроса может быть дан только один ответ. Пусть, однако, читатель отчетливо уяснит себе, что предметами действий, между которыми де Грассу приходилось делать выбор, были в обоих случаях организованные силы неприятеля.

В ином положении был д'Эстьен при Гренаде. Численное превосходство сил его над силами англичан было почти так же велико, как и у де Грасса; представлявшимися ему на выбор предметами действий были: один – организованная сила на воде, а другой – маленький остров, плодородный, но [c.411] не имевший значения в военном отношении. Говорили, что Гренада представляла сильную оборонительную позицию, но внутренняя сила не делает позиции ценной, если она не имеет стратегического значения. Для спасения острова д'Эстьен отказался воспользоваться своим счастливым огромным преимуществом над флотом неприятеля. А между тем от исхода борьбы между этими флотами зависало удержание во власти островов. Для надежного обладания Вест-Индскими островами требовался, во-первых, сильный морской порт, какой французы и имели, и во-вторых, обладание морем. Для последнего же было необходимо не увеличение числа отрядов на островах, а уничтожение флота неприятеля, который правильно сравнивать с армией в поле. Острова были только богатыми городами, а нужно было не более одного или двух укрепленных городов или постов.

Можно сказать, не боясь ошибки, что принцип, который привел д'Эстьена к его образу действий, не был, по меньшей мере, неограниченно верен, потому что этот образ действий был неправилен. В деле при Йорктауне принцип, как он характеризован Раматюелем, не служит оправдывающим основанием поведения де Грасса, хотя, вероятно, он был действительным основанием этого поведения. Что оправдывало де Грасса, так это то, что исход дела обусловливался неоспоримым обладанием морем, на короткое время только, а это обладание было за ним, благодаря численному превосходству его флота. Если бы последний был численно равен неприятельскому, то воинский долг обязывал бы де Грасса вступить с противником в бой, чтобы остановить попытку, которую, конечно, сделал бы английский адмирал. Уничтожение нескольких кораблей, которому Раматюель придает так мало значения, обеспечивает именно такое превосходство, какое обусловило счастливый результат при Йорктауне. С точки зрения общего принципа это уничтожение несомненно представляет лучшую цель, чем та, какую преследовали французы. Конечно, исключения возможны, но они, вероятно, будут там, где, как в Йорктауне, военная сила поражается прямо в другом месте, или как в Порт-Маоне, где на ставке была желанная и могущественная база такой силы, хотя даже и в этом последнем случае сомнительно, чтобы выказанная флотом осторожность была уместна. Если бы Хоука или Боскауэна постигло бедствие Бинга, то они не пошли бы для исправления кораблей [c.412] в Гибралтар, разве только в таком случае, когда французский адмирал нанес бы им за первым ударом следующие, уменьшив тем боевую способность их флотов.

Дело при Гренаде было, без сомнения, весьма дорогим в глазах д'Эстьена, потому что оно было его единственным успехом. После неудач при Делавэре, Нью-Йорке и Род-Айленде, после унизительного дела при Санта-Лючии, трудно понять доверие к нему, выражавшееся некоторыми французскими писателями. Без сомнения, их подкупало то, что одаренный блестящей и заразительной личной храбростью, он совершал выдающиеся подвиги, когда, будучи адмиралом, предводительствовал лично в нападениях на траншеи в Санта-Лючии и Гренаде и, несколько месяцев спустя, в неуспешной атаке Саванны (Savannah).

В отсутствие французского флота, зимой 1778/1779 года, англичане, господствуя на море при посредстве нескольких своих кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решились перенести театр континентальной войны в южные штаты, где они ожидали найти много лойялистов. Экспедиция была направлена против Джорджии и имела такой успех, что Саванна попала в руки англичан в самом конце 1778 года. Скоро за тем был покорен и весь штат. Операции распространились оттуда в Южную Каролину, но не привели ко взятию Чарльстона.

Извещение об этих событиях было послано д'Эстьену в Вест-Индию, при чем настоятельно указывалось на опасность, угрожавшую обеим Каролинам, и на ропот народа против французов, которые обвинялись в том, что покинули своих союзников, не оказав им никакой услуги, но, напротив, воспользовавшись сами участливой помощью бостонцев в деле починки своего поврежденного флота. Чувствовался правдивый укор в этом сетовании на недостаточную помощь со стороны французов, который и побудил д'Эстьена пренебречь уже дошедшим до него приказанием возвратиться сейчас же в Европу с некоторыми кораблями. Вместо того, чтобы послушаться приказания, он отплыл к берегу Америки с двадцатью двумя линейными кораблями, имея в виду две цели – выручку южных штатов и нападение на Нью-Йорк совокупно с армией Вашингтона.

Прибыв к берегу Джорджии 1-го сентября, д'Эстьен застиг англичан совершенно врасплох; но роковой недостаток быстроты действий, который и ранее характеризовал командование этого весьма отважного человека, опять помешал [c.413] ему докончить дело, начатое так удачно. Замешкавшись сначала перед Саванной, он пропустил много драгоценных дней, в течение которых условия изменились, и приближение неблагоприятного для мореходства времени года побудило его, столь медлительного сначала, к слишком поспешной атаке Саванны. Здесь он выказал свою обычную храбрость, сражаясь во главе колонны, как сделал это и американский генерал; но результатом было кровавое поражение союзников. Осада была снята, и д'Эстьен отплыл сейчас же во Францию, не только отказавшись от своего проекта нападения на Нью-Йорк, но и покинув южные штаты на произвол неприятеля. Значение для американцев этой помощи большой морской силы Франции – таким образом, раздразнившей надежды их только для того, чтобы быть отозванной назад,– ясно из действий англичан, которые покинули Ньюпорт в крайней поспешности, когда узнали о присутствии французского флота. Уход их отсюда был решен уже ранее, но прибытие д'Эстьена побудило их к настоящему бегству.

После отплытия из Америки д'Эстьена, или, что то же, всего французского флота, так как корабли, не ушедшие назад во Францию, возвратились в Вест-Индию, англичане возобновили прекратившиеся было нападения на Соединенные Штаты.

Флот и армия вышли из Нью-Йорка в Георгию в последние недели 1779 года и, собравшись в Тибее (Tybee), двинулись на Чарльстон через Эдисто (Edisto). Бессилие американцев на море не позволило им помешать этим движениям, если не считать одиночных действий крейсеров, которые подобрали несколько отсталых транспортов, дав еще один урок маловажности результатов крейсерской войны самой по себе.

Осада Чарльстона началась в конце марта, причем английские корабли скоро прошли через бар и мимо форта Моультри (Moultry) без значительных повреждений и встали на якорь в расстоянии пушечного выстрела от него. Форт Моультри был скоро и легко взят при посредстве береговых апрошей, и сам город сдался 12-го мая, после сорокадневной осады. Весь штат был тогда быстро занят войсками и приведен к подчинению.

К остаткам бывшего флота д'Эстьена присоединилось подкрепление из Франции, под начальством графа де Гишена (Comte de Guichen), который принял главное командование в Вест-Индских морях 22-го марта 1780 года. На следующий день он отплыл к острову Санта-Лючия, надеясь [c.414] застичь его неподготовленным к отпору нападения, но суровый закаленный в боях старый адмирал традиционного английского типа, сэр Гайд Паркер (Hyde Parker), так расположил там на якорях свои шестнадцать кораблей, что Гишен не захотел атаковать их со своими двадцатью двумя. Благоприятный случай, если только он и был тут, не повторился для него. Де Гишен, возвратившись к Мартинике, встал там на якорь 27-го, и в тот же самый день с Паркером соединился новый английский главнокомандующий, Родней.

Этому адмиралу, впоследствии знаменитому, но тогда еще только выдающемуся, было шестьдесят два года отроду, когда он принял то командование английскими морскими силами, в котором ему суждено было приобрести бессмертную славу. При замечательном мужестве и искусстве в своей профессии, он отличался несдержанностью, чтобы не сказать нравственной распущенностью, и в то время, как война началась, он, из-за денежных затруднений, жил в изгнании из отечества, во Франции. Хвастовство его тем, что он мог бы справиться с французским флотом, если бы обстоятельства позволили ему возвратиться в Англию, подстрекнуло одного французского дворянина, слышавшего это, принять на себя его долги,– из побуждений, в которых чувства рыцарства и оскорбленного национального самолюбия играли, вероятно, одинаковую роль. По возвращении на родину Родней получил командование флотом в двадцать линейных кораблей и отплыл с ним в январе 1780 года на выручку Гибралтара, тогда выдерживавшего серьезную осаду. Близ Кадикса, сопутствуемый своим обычным счастьем, вошедшим в поговорку, он встретился с испанским флотом из одиннадцати линейных кораблей, которые не замечали угрожавшей им опасности до тех пор, пока бежать было уже слишком поздно10. Сделав сигнал общей погони и взяв на пересечку курса неприятеля, под ветер, между ним и портом, Родней, несмотря на темную и бурную ночь, успел взорвать один корабль и взять в плен шесть. Поспешив затем дальше, он выручил Гибралтар, совершенно обеспечив его всем необходимым, и затем, оставив там свои призы и большую часть флота, отплыл с остальною на свою станцию. [c.415]

В противоположность своей блестящей личной храбрости и профессиональному искусству, в котором в сфере тактики он далеко опередил своих современников в Англии, Родней, как главнокомандующий, скорее принадлежал к сдержанной, осторожной школе французских тактиков, чем походил на пылкого и страстного Нельсона. Как в Турвиле мы видели переходный тип от отчаянного бойца семнадцатого столетия, не желавшего оставить своего врага, к бойцу, щеголявшему формальной, искусственной, – мы можем почти сказать,– пустой, парадной тактикой восемнадцатого столетия, – так в действиях Роднея мы увидим переход от этих церемониальных поединков к бою, который, будучи весьма искусным по замыслу, преследовал всегда серьезные результаты. Сравнивать же Роднея с французскими адмиралами его времени было бы неправильно. Искусство его, которое де Гишен понял, как только они скрестили шпаги, выражалось не в праздных, а в опасных для неприятеля приемах. Какие бы благоприятные случаи легкого успеха ни представлялись ему по пути, истинным предметом действий его, с которого он никогда не спускал глаз, был французский флот, организованная военная сила неприятеля на море. И в день, когда фортуна покинула противника, который пренебрег ее предложениями, когда победитель Корнуолиса упустил благоприятный случай напасть на Роднея, последний одержал победу, которая освободила Англию от глубоких тревог и возвратила ей одним ударом все острова, за исключением только Тобаго, отнятые, было, у нее осторожной тактикой союзников.

Родней и де Гишен встретились в первый раз 17-го апреля 1780 года, через три недели после прибытия первого. Французский флот лавировал в проливе между Доминикой и Мартиникой в то время, как неприятель показался на юго-востоке. День был потрачен в маневрировании для занятия наветренного положения, которого добился Родней. Оба флота были теперь значительно под ветром островов (План XI)11, оба на правом галсе, лежа к северу, французские корабли на подветренном крамболе у английских. Родней, который форсировал парусами, сделал сигнал своему флоту, что предполагает атаковать арьергард и центр неприятеля всей своею [c.416]* силою; и когда он достиг положения, казавшегося ему удобным для начала маневра, то приказал своим кораблям спуститься на восемь румбов (90°) всем вместе (А, А, А). Де Гишен, поняв опасность для своего арьергарда, повернул всем флотом через фордевинд и спустился на помощь к нему. Тогда Родней, увидев, что его намерения расстроены, привел опять к ветру на одном галсе с неприятелем, после чего оба флота лежали к юго-востоку12. Потом он опять поднял сигнал начать бой, и затем, через час, ровно в полдень, приказал (как говорит его собственная депеша) “каждому кораблю спуститься и направиться на соответствующего противника неприятельской линии”. По объяснению Роднея, эти слова, напоминающие старый порядок боя, – корабль против корабля, – обозначали, что каждый корабль должен был атаковать того противника, который соответствовал ему по положению в тот момент, а не того, который имел в своей линии номер, одинаковый с его номером. По выражению самого Роднея: “В косвенном направлении, чтобы мои головные корабли могли атаковать авангардные корабли центральной дивизии неприятеля и чтобы весь британский флот был противопоставлен только двум третям неприятельского” (В, В). Затруднения и недоразумения, имевшие место, возникли, главным образом, вследствие неудовлетворительности сигнальной книги. Вместо того, чтобы поступить так, как желал адмирал, авангардные корабли (а) поставили паруса так, чтобы занять положение на траверзе у противников, имевших одинаковые с ними номера в строе. Родней утверждал впоследствии, что когда он спустился во второй раз, то французский флот был в весьма растянутой линии баталии, и что если бы его приказания были исполнены, то центр и арьергард противника были бы разбиты прежде, чем к ним успел бы присоединиться авангард.

Имеются, кажется, все причины думать, что намерения Роднея действительно состояли в том, чтобы поставить французов между двух огней, как он это утверждал. Неудача произошла от неясности сигнальной книги и от тактической [c.418] несостоятельности его флота, за которую он, как принявший командование над последним лишь недавно, не был ответствен. Но безобразное исполнение англичанами описанного маневра было настолько очевидно для де Гишена, что он, когда английский флот спускался в первый раз, воскликнул, что шесть или семь его кораблей ушли, и послал к Роднею письмо, говоря в нем, что если бы послушались его сигналов, то ему (де Гишену) пришлось бы быть его пленником13. Более убедительное доказательство, что он понял опасность своего противника, следует видеть в том факте, что он тщательно старался в следующих встречах с ним не занимать подветренного положения. Родней, после того, как тщательно обдуманные планы его были расстроены, показал, что вместе со способностью комбинировать их он владел непреклонным мужеством самого прямолинейного бойца: подойдя на своем корабле близко к неприятельскому, он не переставал обстреливать его до тех пор, пока тот не вышел из строя без фок-мачты и грота-рея и с таким поврежденным корпусом, что едва-едва держался на воде.

Один случай этого сражения, который упомянут французскими писателями и в труде Ботта (Botta)14, вероятно пользовавшегося последними, но о котором не говорится в английских описаниях, показывает, что характер атаки, по представлению французов, был серьезен. Согласно им, Родней, заметив разрыв линии неприятеля, образовавшийся потому, [c.419] что корабль, следовавший за французским адмиралом, был не на своем месте, пробовал прорваться через упомянутую линию (b); но капитан семидесяти четырех пушечного корабля Destin, поставив еще большие паруса, устремился на пересечку курса английского девяностапушечного корабля.

“Поведение Destin хвалили справедливо, – говорит Lapeyrouse-Bonfils. – Флот избежал опасности почти верного поражения только благодаря храбрости г. де Гуампи (de Goimpy). Таково, после этого дела, было мнение всей французской эскадры. Однако, допустив, что наша линия была прорвана, посмотрим какими бедствиями это угрожало бы неизбежно нашему флоту? Не было ли бы всегда легко для нашего арьергарда поправить дело быстрым занятием места отрезанных судов? Такое движение привело бы необходимо к свалке, которая дала бы преимущество флоту, имеющему храбрейших и преданнейших своему долгу командиров. Но тогда, как и во времена империи, было общепризнанным принципом, что отрезанные корабли считались кораблями взятыми, и такое мнение содействовало своему осуществлению.

Последствия прорыва через неприятельскую линию или боевой строй зависят от нескольких условий. Существенная идея его состоит в том, чтобы разделить силы противника, пройдя в сделанный или образовавшийся в ходе боя достаточный для этой цели промежуток между его судами, и затем сосредоточить свои силы на той отделенной части противника, которая может ожидать наименьшей поддержки от другой. В строе кильватера такою частью будет обыкновенно арьергард. Сомкнутость атакованного строя, число отрезанных кораблей, промежуток времени, в течение которого они могут быть отрезаны и выдерживать действие сосредоточенной против них превосходной силы, будут влиять на результат. Весьма важным фактором в окончательном исходе будет моральный эффект – смущение, внесенное в разорванную таким образом линию неприятеля. Корабли, отрезанные прорывом противника через их линию, останавливаются, и арьергард ставится между двух огней, тогда как корабли, находящиеся впереди, продолжают идти. Такой момент – критический и требует немедленных действий, но люди, могущие сразу найтись в непредвиденных случайностях и действовать сообразно обстоятельствам, редки – особенно, если подчиненное положение заставляет их бояться ответственности. В такой сцене [c.420] смущения англичане без излишней самонадеянности, рассчитывали воспользоваться превосходством своим в мореходном искусстве, так как в таких случаях требуется не только “мужество и преданность долгу”, но и искусство. Все эти последствия “прорыва через линию выяснились в большом сражении Роднея в 1782 году.

Де Гишен и Родней встретились еще дважды в следующем месяце, но уже ни в одном из последовавших при этом сражений французский адмирал не добивался подветренного положения, столь излюбленного его нацией, а напротив, избегал его. Между тем испанский флот из двенадцати линейных кораблей был на пути к соединению с французами. Родней крейсировал на ветре Мартиники в намерении встретить его; но испанский адмирал взял более северный курс и, будучи в виду Гваделупы, послал депешу де Гишену, который соединился со своими союзниками и провел их в порт. Большой численный перевес флота коалиции возбудил страх на английских островах; но недостаток согласия в упомянутом флоте повел к медлительности и колебаниям; ужасная эпидемия произвела опустошение в экипажах испанской эскадры, и предположенные операции свелись к нулю. В августе де Гишен отплыл во Францию с пятнадцатью кораблями.

Родней, не зная об его назначении и беспокоясь как о Северной Америке, так и об Ямайке, разделил свой флот и, оставив одну половину на островах, с остальною отплыл в Нью-Йорк, куда и прибыл 12-го сентября. Риск такого образа действий был весьма велик и едва ли может быть оправдан; но никаких дурных последствий от такого разделения сил не произошло15. Если бы де Гишен намеревался направиться на Ямайку или, как ожидал Вашингтон, на Нью-Йорк, то ни та, ни другая части флота Роднея не могли бы состязаться с ним. Родней подвергнул себя двум шансам поражения тем, что разделил свою силу на две малые части на двух аренах вместо того, чтобы сосредоточиться со всеми силами на одной.

Беспокойство Роднея о Северной Америке было вполне основательно. 12-го июля этого года прибыла из Франции давно ожидавшаяся помощь, – пять тысяч французских солдат, под командою Рошамбо (Rouchambeau), и семь линейных [c.421] кораблей, под командою де Тернэя (de Ternay). Вследствие этого англичане, хотя все еще превосходя противника в море, со- знавали необходимость сосредоточиться в Нью-Йорке и были не в состоянии усилить свои операции в Каролине. Трудность и дальность пути сушей давали такое преимущество морской силе перед сухопутной, что Лафайет настаивал, чтобы французское правительство еще увеличило флот; но внимание Франции естественно и правильно сосредоточивалось все еще на непосредственных ее интересах на Антильских островах... Не пришло еще время освободить Америку.

Родней, избежав своим уходом из Вест-Индии большого урагана в октябре 1780 года, возвратился туда позднее в том же году и скоро после того узнал о войне между Англией и Голландией, которая возникла по причинам, излагаемым нами ниже, и была объявлена 20-го декабря 1780 года. Адмирал сейчас же занял голландские острова Сент-Эсташ и Сен-Мартин, захватив кроме того большое число голландских коммерческих кораблей с грузом, ценность которого доходила, в общем, до пятнадцати миллионов долларов. Эти острова, хотя и оставаясь нейтральными, играли роль, подобную роли Нассау в Американской Междоусобной войне, и служили большим складом контрабандных предметов, попавших теперь в огромном количестве в руки англичан.

1780 год был мрачным годом для Соединенных Штатов. Камденское сражение, казалось, наложило английское ярмо на Южную Каролину, и неприятель питал большие надежды на подчинение себе и Северной Каролины и Виргинии. Последовавшая за тем государственная измена Арнольда увеличила уныние американцев, только отчасти оживленных потом победою при Королевской горе (King' s Mountain). Существенная помощь французских войск была самым светлым местом в тогдашнем положении дел. Но даже и оно имело тени, так как предназначенная к посылке из Франции вторая вспомогательная дивизия была блокирована в Бресте английским флотом; тогда как приход Роднея вместо ожидавшегося де Гишена сделал надежды, возлагавшиеся на кампанию, тщетными.

Время жаркой и решительной деятельности было, однако, уже близко. В конце марта 1781 года граф де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями и большим караваном. Близ Азорских островов от него отделились [c.422] пять кораблей, направлявшихся в Ост-Индию под начальством Сюффреня, o котором ниже нам придется говорить. Де Грасс был в виду Мартиники 28-го апреля. Адмирал Худ (Родней оставался у Сент-Эсташа) блокировал французский порт у Форт-Рояля на подветренной стороне острова, где стояли четыре линейных корабля, когда разведочные суда донесли ему о флоте неприятеля. Худу теперь представлялись две альтернативы: одна – помешать соединению блокировавшихся им четырех кораблей с приближавшимся флотом, другая – удержать последний от занятия положения между ним и бухтой Грос-Айлот на Санта-Лючии. Вместо того, чтобы исполнить это в течение следующих суток, выбравшись на ветер относительно Алмазной скалы (Diamond Rock), его флот так упал под ветер, что де Грасс, пройдя через канал 29-го, выбрался по направлению к Форт-Роялю, держа вверенный ему караван между флотом и островом. За эту ошибочную позицию Родней сурово порицал Худа, но она могла быть вызвана слабыми ветрами и подветренным течением. Как бы то ни было, но только четыре корабля, стоявшие в Форт-Рояле, снялись с якоря и присоединились к главному флоту. У англичан было теперь только восемнадцать кораблей, против двадцати четырех французских, бывших при том же на ветре, но хотя силы де Грасса относились таким образом к силам противника, как четыре к трем, и хотя положение его давало возможность атаковать последнего, он не сделал этого. Страх подвергнуть опасности свой караван помешал ему рискнуть на серьезный бой. Велико должно быть недоверие своим силам, чтобы поступить так! Когда есть флот, сильнейший сравнительно с неприятельским, то разве не время сражаться? Он ограничился отдаленной канонадой – с результатами, столь невыгодными для англичан, что отступление его делается еще более непонятным... Могут ли политика или традиции, которые оправдывают такой образ действий, назваться целесообразными?

На следующий день, 30-го апреля, де Грасс, пропустивший случай накануне, пытался преследовать Худа, но последний не имел больше оснований напрашиваться на сражение, так как его слабость, сравнительно с неприятелем, еще более увеличилась серьезными повреждениями, полученными некоторыми его кораблями 29-го числа. Де Грасс не мог догнать его вследствие меньшей скорости своего флота, многие [c.423] корабли которого не были обшиты медью в подводной части – факт, достойный замечания, так как французские суда, благодаря лучшим обводам и размерениям, были, в общем, быстроходнее, чем английские, но это превосходство было уничтожено медлительностью правительства во введении нового усовершенствования.

Худ присоединился к Роднею в Антигуа, и де Грасс, простояв короткое время в Форт-Рояле, сделал попытку занятия бухты Грос-Айлот, откуда владевшие ею англичане могли следить за всеми движениями его флота. Потерпев здесь неудачу, он двинулся на остров Тобаго, который и сдался 2-гo июня 1781 года. Отплыв оттуда, он, после некоторых второстепенных операций, стал на якорь 26-го июля у Французского мыса (Сар Francaise) – теперь мыс Гаитиен (Haytien)– на острове Гаити. Здесь он нашел ожидавший его французский фрегат из Соединенных Штатов с депешами от Вашингтона и Рошамбо, которыми на него возлагалась самая серьезная роль, какая досталась на долю какого-либо из французских адмиралов в течение этой войны.

Вторжение англичан в южные штаты, начавшееся в Джорджии, с последовавшим за тем взятием Чарльстона и военным подчинением двух крайних штатов, распространилось быстро к северу, через Камден, в Северную Каролину. 16-го августа 1780 года генерал Гэйтс (Gates) был разбит наголову при Камдене; и в течение следующих девяти месяцев англичане под начальством Корнуолиса делали настойчивые попытки опустошения Северной Каролины. Эти операции, изложение которых не касается нашего непосредственного предмета, окончились тем, что вынудили Корнуолиса, несмотря на многие его успехи в серьезных схватках, отступить в истощении к морскому берегу и, в конце концов, к Уилмингтону, где были устроены склады разных припасов в расчете на подобный случай. Противник Корнуолиса, генерал Грин (Greene), обратил тогда американские войска к Южной Каролине. Корнуолис, силы которого были слишком слабы для того, чтобы он мог мечтать о подчинении недружелюбной страны, или даже просто о проникновении внутрь ее, должен был теперь выбирать между возвращением к Чарльстону, чтобы подкрепить там и в Южной Каролине потрясенные силы британцев, и движением к северу, опять в Виргинию, для соединения там с небольшим экспедиционным отрядом, [c.424] действовавшим на реке Джемс, под командою генералов Филлипса и Арнольда. Отступление было бы признанием, что утомительный поход и схватки прошлых месяцев прошли безрезультатно, и генерал охотно убедил себя, что главной военной квартирой должен быть Чесапик, даже если бы пришлось покинуть самый Нью-Йорк. Главнокомандующий, сэр Генри Клинтон, никоим образом не разделял этого мнения, на котором опиралось оправдание шага, сделанного без его разрешения. “Операции в Чесапике, – писал он, – сопряжены с большим риском, если только мы не обеспечены в постоянном превосходстве на море. Я дрожу за роковые последствия, к каким они могут повести”. Что касается Корнуолиса, то он, взяв дело в свои руки, выступил из Уилмингтона 25-го апреля 1781 года, соединившись с британцами, бывшими уже в Петербурге16 20-го мая. Соединенные таким образом отряды насчитывали семь тысяч человек. После того, как они были вынуждены отступить из открытой страны Южной Каролины в Чарльстон, остались два центра британской силы – в Нью-Йорке и Чесапике; и так как Нью-Джерси и Пенсильвания были в руках американцев, то сообщение между этими центрами опиралось всецело на море.

Несмотря на свою неодобрительную критику действий Корнуолиса, Клинтон сам уже отважился послать большой отряд своих войск в Чесапик. Отряд в тысячу шестьсот человек под начальством Бенедикта Арнольда опустошил долину реки Джемс и сжег Ричмонд в январе того же года. В надежде взять Арнольда в плен, был послан в Виргинию Лафайет, во главе тысячи двухсот солдат, и вечером 8-го марта французская эскадра отплыла из Ньюпорта для поддержки отряда занятием Чесапикской бухты. Адмирал, командовавший флотом, стоявшим в бухте Хардинера17, узнал об этом через свои разведочные суда и отправился в погоню за упомянутой эскадрой утром 10-го числа, через тридцать шесть часов после ее отплытия. Благодаря ли своей энергии, или просто удаче, он так хорошо распорядился своим временем, что, когда враждебные флоты увидели друг друга, немного в стороне от Чесапикских мысов, то англичане были впереди18 (план ХII, А, А). Арбетнот сейчас же повернул на другой галс [c.425] для встречи неприятеля, который с своей стороны построился в линию баталии. Ветер в это время был западный, так что ни одному из противников нельзя было взять курс прямо в бухту.

Враждебные флоты были почти равны силами, так как каждый из них состоял из восьми кораблей, но у англичан был один девяностапушечный корабль, тогда как одно из французских судов было только сильным фрегатом, который занял место в линии. Несмотря на то, обстоятельства сложились так, что энергичный начальник, оставаясь верным требованиям обычной французской морской политики, должен был бы стараться, вступив в бой, довести его до решительных результатов, и факт, что это не было сделано, следует всецело приписать доброй воле коммодора Детуша (Destouche) или какой-либо другой причине, независимой от того предпочтения конечных целей операций, о котором так много приходится читать в сочинениях по французской морской истории. Погода была свежая, угрожая штормом; и ветер, сначала переменный, установился с северо-востока, при большом волнении, но теперь уже сделавшись попутным для входа в бухту. Оба флота к этому времени были на левом галсе, идя по направлению в море, французы впереди и около румба на наветренном крамболе англичан (В, В). С этой позиции они повернули последовательно через фордевинд (с), обойдя противника с носу, заняли подветренное положение, и таким образом получили возможность стрелять из орудий нижних батарей, чего сильное волнение не позволяло наветренным кораблям. Англичане следовали прежним курсом до тех пор, пока линия неприятеля не пришла к ним на траверз (а, b), и тогда повернули через фордевинд все вместе и вскоре за тем атаковали противника обычным образом и с обычными результатами (С). Три авангардные корабля получили повреждения в рангоуте; но в свою очередь, сосредоточив огонь, главным образом, на двух головных кораблях неприятеля, они нанесли им серьезные повреждения в корпусе и такелаже. Тогда французский авангард спустился, и Арбетнот, в замешательстве, приказал своему авангарду привести опять к ветру. Коммодор Детуш исполнил теперь весьма искусное движение дефилирования. Сделав сигнал своему авангарду повернуть на другой галс, он провел остальную часть эскадры мимо выведенных из строя английских кораблей и, дав по ним последовательные залпы из орудий своих сравнительно свежих кораблей, повернул [c.426]* через фордевинд (d) и ушел в море (D). Этим и окончилось сражение, в котором худшая участь пришлась, конечно, на долю англичан, но с обычной настойчивостью в преследовании целей они, не будучи в состоянии идти за своим противником в море, направились в бухту (D) и соединились с Арнольдом, разрушив таким образом планы французов и американцев, на которые Вашингтон возлагал такие большие надежды. Не может быть сомнения, после тщательного изучения описаний этого сражения, что французы вышли из него в лучшем состоянии, чем англичане, и они действительно настаивали на том, что одержали победу; тем не менее конечные цели экспедиции не искусили их опять попытаться рискнуть на состязание с флотом, почти равной им силы19.

Когда путь морем был таким образом открыт для англичан и охраняем их морскою силою, две тысячи английских солдат отплыли из Нью-Йорка и достигли Виргинии 26-го марта; а прибытие затем Корнуолиса в мае месяце подняло число их до семи тысяч. Операции противников, имевшие место в течение весенних и летних месяцев, когда американцами командовал Лафайет, не касаются нашего предмета. В начале августа Корнуолис, действуя по распоряжениям Клинтона, стянул свои войска внутрь полуострова, между реками Йорк и Джемс, и занял Йорктаун.

Вашингтон и Рошамбо встретились 21-го мая и решили, что положение дел требовало, чтобы усилия французского Вест-Индского флота, когда тот придет, были направлены против Нью-Йорка или Чесапика. Таков был смысл депеши, найденной де Грассом по приходе его к Французскому мысу на Гаити, и тем временем начальники союзных войск стянули последние к Нью-Йорку, встав таким образом как раз возле одного из намеченных ими предметов действий и подойдя ближе к другому, на случай, если бы пришлось остановиться на нем. [c.428]

В обоих случаях результат, как по мнению Вашингтона, так и по мнению французского правительства, обусловливался превосходством морской силы, но Рошамбо, частным образом, известил адмирала, что в выборе театра предполагаемых операций он отдает предпочтение Чесапику и что, сверх того, французское правительство отклонило от себя доставление средств для правильной осады Нью-Йорка20. Поэтому, предприятие приняло вид обширной военной комбинации, зависевшей от легкости и быстроты передвижения действующих сил и рассчитывавшей на отвод глаз неприятеля от истинного предмета действий – требования, которым специальные свойства флота превосходно удовлетворяют. Более короткое расстояние до Чесапика, большая глубина вод его и более легкая проводка флота по его фарватеру (сравнительно с нью-йоркским) были дальнейшими доводами в пользу Чесапика для осторожного моряка, и де Грасс охотно принял план Рошамбо, не делая затруднений, или не требуя изменений, что повело бы к излишним разговорам и к промедлению.

Приняв свое решение, французский адмирал действовал с большим благоразумием, быстротой и энергией. Тот же самый фрегат, который доставил депеши от Вашингтона, был послан обратно, так что к 15-му августа начальники союзных войск знали о предполагавшемся прибытии флота. Три тысячи пятьсот солдат были даны в распоряжение адмирала губернатором Французского мыса на условии, чтобы в бухте осталась испанская эскадра, которую привел де Грасс. Последний достал также от губернатора Гаваны денег, в которых американцы крайне нуждались, и наконец, вместо того, чтобы ослабить свою силу посылкой конвоя с коммерческими судами во Францию, как желало этого правительство, он взял с собою в Чесапик все суда, какие только мог. Для того, чтобы скрыть свои цели от неприятеля возможно дольше, он прошел Багамским каналом как путем, реже других избиравшимся тогда моряками, и 30-го августа стал на якорь в Линхавенской бухте (Lynnhaven Bay), сейчас за Чесапикскими мысами, с двадцатью восемью линейными кораблями. За три дня до этого, 27-го августа, французская эскадра, стоявшая в Ньюпорте – восемь линейных кораблей с четырьмя фрегатами и восемнадцатью транспортами – отплыла на rendez-vous под [c.429] командой де Барра (de Barras), сделав, однако, большой обход открытым морем для избежания встречи с англичанами. Эта мера предосторожности была тем более необходима, что на эскадре находилась французская осадная артиллерия. Войска под начальством Вашингтона и Рошамбо перешли Гудзон 24-го августа, двигаясь к Чесапикской бухте. Таким образом, различные вооруженные силы, морские и сухопутные, стягивались к избранному ими предмету действий – армии Корнуолиса.

Англичане повсюду терпели неудачи. Родней, узнав об отправлении де Грасса, послал четырнадцать линейных кораблей под командой адмирала Худа в Северную Америку, а сам отплыл в Англию в августе месяце вследствие болезненного состояния своего. Худ, идя прямым путем, дошел до Чесапика тремя днями раньше де Грасса, заглянул в бухту и, найдя ее пустою, отправился в Нью-Йорк. Здесь он встретил пять линейных кораблей под начальством Грэвса (Graves) который как старший, принял командование всеми силами и отплыл 31-го августа в Чесапик, надеясь застигнуть де Барра прежде соединения его с де Грассом. Не ранее, как только через два дня после того, сэр Генри Клинтон убедился, что они направились против Корнуолиса и находятся уже слишком далеко, чтобы догнать их.

Адмирал Грэвс был глубоко удивлен, увидав по приходе в Чесапик стоявший там на якоре флот, численность которого свидетельствовала, что он мог быть только неприятельским. Несмотря на то, он направился прямо на него и, хотя по вступлении де Грасса под паруса он мог сосчитать, что у последнего было двадцать четыре корабля против его девятнадцати, это открытие своей сравнительной слабости не удержало английского адмирала от атаки. Грубость его тактических приемов, однако, не соответствовала его храбрости; многие из его судов были жестоко повреждены без всякой пользы для дела. Де Грасс, ожидая де Барра, оставался пять дней вне бухты, заставляя английский флот держаться настороже и не позволяя ему уходить, но и не вступая с ним в бой, затем, возвратившись в порт, он нашел там де Барра спокойно стоящим на якоре. Грэвс же возвратился опять в Нью-Йорк, и с его уходом исчезла последняя надежда Корнуолиса на поддержку, которая могла бы порадовать его. Осада выдерживалась упорно, но обладание морем делало возможным один только исход, и в конце концов английские силы должны [c.430] были сдаться 19-го октября 1781 года. С этим бедствием надежда подчинения колоний исчезла в Англии. Борьба не угасала еще в течение года после того, но уже никаких серьезных операций не предпринималось.

Операции англичан, окончившиеся так неудачно для них, отличались одновременно и дурным ведением дела и действительным несчастьем. В самом деле, отряд Худа мог бы быть усилен несколькими кораблями из Ямайки, если бы приказания Роднея были исполнены21. Равным образом, посыльное судно, отправленное им к адмиралу Грэвсу, командовавшему эскадрою в Нью-Йорке, не нашло там его, так как он ушел в крейсерство на восток, с целью перехватить некоторые важные припасы, которые были посланы американским агентом во Франции и о задержке которых английское правительство усиленно заботилось; но адмирал, при имевшихся у него сведениях о караване с упомянутыми припасами, поступил нелогично, оставив свою главную стоянку со всем флотом, в то время, когда приближение ураганного времени года в Вест-Индии направляло деятельные операции флотов к континенту. Следствием его отсутствия было то, что, хотя депеши Роднея были сейчас же посланы вслед ему из Нью-Йорка, судно, взявшее их, было загнано на отмель крейсерами неприятеля, и Грэвс не узнал их содержания до своего возвращения в порт 16-го августа. Извещение, посланное Худом о своем приходе, также было перехвачено. Что же касается того, что он не скоро затем опять вышел в море, то, кажется, что иначе ему и нельзя было поступить; но с другой стороны, кажется, что этот образ действий был ошибочен. Известно было, что де Барра отплыл из Ньюпорта с восемью кораблями – вероятно в Чесапик и, конечно, на соединение с де Грассом, и совершенно основательно указывалось, что если бы Грэвс крейсеровал близ Чесапикских мысов, но вне вида берегов, то едва ли бы упустил случай встречи с де Барра, эскадра которого была слабее, чем его. Зная то, что известно теперь, без сомнения, надлежало бы поступить так; но тогда английский адмирал имел неточные сведения. Никоим образом не ожидалось, что французы придут с силами, хотя бы приблизительно такими, с какими они пришли в действительности. По беспечности своих крейсеров, поставленных близ Чесапика, Грэвс не получил [c.431] тех сведений о численности противника, какие должен был бы получить. Обоим этим крейсерам было приказано держаться под парусами, а между тем появление де Грасса застало их на якоре за мысом Генри и отрезало им отступление: один из них был взят в плен, другой – загнан вверх по реке Йорк. Ни одно единичное обстоятельство не имело такого влияния на исход дела, как небрежность командиров этих крейсеров. Легко можно себе представить, что движения флота Грэвса были бы иными, если бы он знал двумя днями раньше, что де Грасс шел с двадцатью семью или двадцатью восемью кораблями; как естественно было бы тогда со стороны его прежде всего подстеречь де Барра, эскадра которого не могла бы оказать серьезного сопротивления его девятнадцати кораблям. “Если бы адмирал Грэвс успел захватить эту эскадру (на судах которой была осадная артиллерия), то осадившая армия была бы сильно парализована, если только не поставлена в невозможность продолжать свои операции, это привело бы также оба враждебные флота почти к численному равенству, задержало бы успех французского оружия в Вест-Индии на наступавший год и, может быть, породило бы несогласия между французами и американцами22 к усилению и без того овладевшего последними отчаяния, от которого теперь они оправились только благодаря прибытию сил де Грасса”23. Эти замечания, относящиеся к морской стратегии, нельзя не считать правильными и здравыми.

Что касается тактики адмирала, то достаточно сказать, что он вел бой почти так, как делал это Бинг, с результатами, весьма похожими на неудачи последнего, и что при атаке двадцати четырех кораблей де Грасса, семь из девятнадцати кораблей его флота, под командой такого способного офицера, каким был Худ, не могли вступить в бой при назначенной диспозиции.

Командовавшему французским флотом, де Грассу, следует воздать должное за его энергию, предусмотрительность и решимость, – удивительные в сопоставлении с его упущениями в других случаях. Решение взять с собой все корабли, какие только было возможно, сделавшее операции его независимыми [c.432] от неудач миссии де Барра, прохождение через Багамский канал для того, чтобы скрыть свои движения, ловкость, с какою он достал требовавшиеся деньги и войска от испанских и французских военных властей, предусмотрительность, которая заставила его еще 29-го марта, вскоре после выхода из Бреста, написать Рошамбо, чтобы были высланы лоцманы американского побережья к Французскому мысу (на Гаити) и хладнокровие, с каким он задерживал Грэвса, пока не проскользнула в бухту эскадра де Барра… Все это достойно похвалы. Своему отечеству адмирал также оказал услугу, удержав двести коммерческих кораблей “вест-индской торговли” у Французского мыса, где они оставались от июля до ноября, когда окончание операций дало ему возможность конвоировать их военными кораблями. Случай этот иллюстрирует слабое место торговой страны с представительным правительством по сравнению с чисто военной державой. “Если бы британское правительство, – писал один английский офицер той эпохи, – санкционировало, или британский адмирал принял такую меру, то первое было бы свергнуто, а второй повешен”24. Родней в то же самое время нашел необходимым отрядить пять линейных кораблей для конвойной службы, кроме еще полдюжины других, отправленных им в Англию с торговыми судами из Ямайки.

Легче критиковать разделение английского флота между Вест-Индией и Северной Америкой в следующих 1780 и 1781 годах, чем ясно представить себе затруднительность тогдашнего положения Англии. Положение это было только отражением тех затруднений, какие испытывала Англия с военной точки зрения во всем мире в течение рассматриваемой великой и неравной войны. Везде ей приходилось иметь дело со сложными препятствиями и с сильнейшим врагом, как это испытывала она всегда как монархия, многочисленные пункты которой были уязвимы. В Европе плававший в Канале флот ее неоднократно загонялся в порты подавлявшими силами противника. Гибралтар, тесно блокированный с суши и с моря, едва держался при отчаянном сопротивлении, только благодаря искусству английских моряков, торжествовавших над неспособностью и несогласиями враждебных им союзников. В Ост-Индии сэр Эдуард Хьюджес [c.433] (Edward Hughes) встретил в Сюффрене противника, столько же сильнейшего по численности флота, сколько был де Грасс сильнее Худа, и значительно превосходившего его по способностям, как флотоводец. Менорка, покинутая правительством метрополии на произвол судьбы, пала перед превосходною силою, как должны были пасть, один за другим, менее важные из английских Антильских островов. Положение Англии, с того времени как Франция и Испания открыли морскую войну против нее, было везде оборонительным, за исключением Северной Америки, и поэтому, с военной точки зрения, – неправильным по существу. Она везде ожидала атак, которые неприятель, во всех пунктах сильнейший, мог предпринять по собственному выбору места и времени; да собственно и Северная Америка не представляла исключения, несмотря на некоторые наступательные операции, которые никоим образом не вредили ее настоящим, т.е. морским врагам.

Принимая во внимание такое положение Англии и устраняя при этом вопросы национальной гордости или чувствительности, спросим, что предписывала ей военная мудрость? Вопрос этот доставил бы превосходный предмет изучения для военного исследователя, и на него нельзя отвечать бегло; но мы можем однако указать некоторые очевидные истины. Во-первых, следовало определить, какую часть атакованной монархии наиболее необходимо было сохранить. После самих Британских островов наиболее ценными владениями в глазах Англии были в то время Северо-Американские колонии. Затем надлежало решить, какие другие владения, по их естественной важности, были наиболее достойны забот о сохранении их, а по их собственной силе, или по силе монархии, которая была, главным образом, морскою силою, представляли наиболее обеспечения для успеха таких забот. В Средиземном море, например, Гибралтар и Магон – оба были весьма ценными позициями. Можно ли было удержать их обе? Которая представляла более легкий доступ и большую возможность поддержки ее для флота? Если не представлялось вероятности удержать за собою обе, то следовало, без колебаний, одну из них покинуть, а силы, необходимые для ее обороны, сосредоточить где-нибудь в другом месте. Так и в Вест-Индии очевидные стратегические преимущества Барбадоса и Санта-Лючии подсказывали необходимость очищения от гарнизонов других малых островов сейчас же по достижении неприятельским [c.434] флотом численного превосходства над английским, если не раньше. Условия такого большого острова, как Ямайка, должны быть изучены и отдельно, и в связи с общим вопросом. Самостоятельная оборона такого острова могла быть организована так, чтобы ему не приходилось бояться нападения, за исключением только нападения со стороны многочисленных и больших сил, и в этом последнем случае Англии надлежало бы стянуть к нему все ее силы с наветренных станций на Барбадосе и Санта-Лючии.

При таком сосредоточении обороны великое английское оружие – флот – надлежало бы употребить для энергичных наступательных действий. Опыт научил, что свободные нации с народными правительствами редко отваживаются удалять из пределов своей страны силу, которая расположена между вторгающимся в их владения противником и их берегами или столицею. Как бы ни была, поэтому, мудра, с военной точки зрения, посылка флота Канала для встречи неприятеля прежде соединения отдельных отрядов его, мера эта могла оказаться невозможной. Но в пунктах менее жизненных англичанам следовало бы предупредить атаку союзников. Это особенно правильно по отношению к тому театру войны, который мы до сих пор рассматривали. Если Северная Америка была важнейшим объектом, то Ямайкою и другими островами следовало бы смело рисковать. Родней правильно претендует на то, что адмиралы на Ямайке и в Нью-Йорке не послушались его в 1781 году и что вследствие этого факта флот Грэвса численно уступал противнику.

По почему же в 1780 году, когда отплытие де Гишена в Европу дало Роднёю весьма значительное численное превосходство над врагом в течение его кратковременного пребывания в Северной Америке, с 14-го сентября по 14-е ноября, не было сделано никакой попытки уничтожить стоявший в Ньюпорте французский отряд из семи линейных кораблей? Эти корабли прибыли туда в июле месяце, и хотя они сейчас же усилили свою позицию земляными укреплениями, весть о появлении Роднея близ берега сильно встревожила их экипаж. Две недели, проведенные Роднеем в Нью-Йорке, а французами в деятельной работе, дали возможность последним, по их собственному мнению, занять положение, при котором можно было презирать всю морскую силу Англии. “Дважды мы боялись, и более всего во время прибытия Роднея, – [c.435] писал начальник штаба французской эскадры, – что англичане могут атаковать нас на самом рейде; и был промежуток времени, в течение которого такое предприятие не было бы поступком опрометчивым. Теперь же (20-го октября) наша якорная стоянка укреплена так, что мы можем презирать всякую морскую силу Англии”25.

Позиция французов была несомненно очень сильна26. Она образовывала входящий угол, немногим больший девяноста градусов и составлявшийся линиями, проведенными от Козьего острова (Goat Island), одна – к пункту, который назывался тогда Брентон Пойнт (Brenton's Point) и занят теперь фортом Адаме (Fort Adams), другая – к Розовому острову (Rose Island). На последнем, т.е. на правом фланге позиции, была поставлена батарея из тридцати шести 24-фунтовых пушек, а на левом фланге, у Брентон Пойнт, стояли двенадцать таких же пушек. Четыре корабля, расположенные по направлению линии WNW между упомянутыми островами, защищали вход, угрожая флоту, который решился бы подойти близко, продольным огнем, и линия этого огня пересекалась под прямым углом с линией огня трех других кораблей, поставленных между Козьим островом и Брентон Пойнт.

С другой стороны, летом ветер дует прямо во вход, и часто с большою силою; и потому тогда войти в бухту не составило бы вопроса даже для корабля с сильно перебитым рангоутом, а раз неприятель смешался бы с французскими кораблями, то береговые батареи были бы парализованы. Верк на Розовом острове конечно, а на Брентон Пойнте вероятно, имел меньшую высоту, чем две верхние батареи линейного корабля, и по числу орудий мог сильно уступать последним. Он не мог быть казематированным, и меткое обстреливание его вязаной картечью бесспорно могло бы заставить его замолчать. К Розовому [c.436] острову можно было подойти с фронта и с западного фланга на двести ярдов, а с севера – на полмили. Ничто не предохраняло правого фланга французов, со включением линии их кораблей, от анфилирования и разбития ее артиллерией противника, если бы флот его занял позицию к западу от Розового острова. Таким образом, английский флот, в котором было двадцать кораблей против семи французских, мог воспользоваться существенными тактическими элементами – близкой дистанцией и большей высотой своих батарей. Успешно уничтожив неприятельские корабли и заставив замолчать батареи Розового острова, он мог найти якорную стоянку в глубине бухты и, выждав там благоприятного ветра, удалиться. Но мнению одного выдающегося английского офицера рассматриваемого времени27, хорошо знакомого с лоцией тех вод, здесь не было сомнения в успехе атаки; и он неоднократно убеждал в этом Роднея, предлагая сам провести головной корабль. Факт, что французы считали себя в безопасности в описанной позиции и что англичане успокоились на этом же убеждении, рельефно указывает, насколько дух этой войны отличался от духа войн Нельсона и Наполеона.

Значение попытки нападения на французов в Ньюпорте рассматривается здесь, однако же, не как отдельная операция, а по отношению ее ко всему ходу войны. Уступая противнику в силе, Англия везде действовала оборонительно. Из такого положения нет спасения иначе, как путем деятельности, энергичной почти до отчаянности. “Мы не можем, – писал вполне верно первый лорд Адмиралтейства к Роднёю, – иметь везде флот, превосходящий противника, и если только наши главнокомандующие не станут на высоту положения, как сделали это вы, и не будут считать предметом своих забот все владения короля, то наши враги найдут нас где-нибудь неподготовленными и достигнут цели своих действий против нас”28. Атаки, которые, рассматриваемые сами по себе, могли бы считаться не логичными, были прямо обязательными для [c.437] английских командиров. Союзный флот был ключом положения, и такие большие отряды его, как стоявший в Ньюпорте, следовало пытаться уничтожить ценою какого бы то ни было риска. Влияние такого образа действий на политику французского правительства представляет вопрос спорный, относительно которого автор настоящего труда не имеет, однако, сомнений. Но ни один из английских офицеров, командовавших отдельными эскадрами, не стал на уровень положения, за исключением Худа и, может быть, Хоу. Родней был уже стар, слаб и хотя и обладал большими способностями, но был скорее осторожным тактиком, чем великим адмиралом.

Поражение Грэвса и последовавшая затем сдача Корнуо-лиса не окончили морских операций в западном полушарии. Напротив, один из самых интересных тактических подвигов и самая блестящая победа во всей войне должны были все-таки украсить английский флот в Вест-Индии, но с событиями в Йорктауне патриотический интерес войны для американцев заканчивается. Прежде, чем проститься с этой борьбой за независимость, должно еще раз подтвердить, что ее успешный результат, или по крайней мере такое быстрое достижение его, был следствием господства на море союзников американцев – большой морской силы в руках французов и неправильного распределения своих сил англичанами. Такой вывод можно безопасно основать на авторитете одного человека, который в совершенстве, лучше всех других, знал средства страны, характер народа и трудности борьбы, и имя которого до сих пор еще служит высочайшей гарантией глубокого, спокойного и непоколебимого здравого смысла и патриотизма высказывавшихся им суждений.

Ключ ко всем соображениям Вашингтона находится в его меморандуме о согласовании плана операций с действиями французской армии29, помеченном 15-м июля 1780 года и переданном французским начальником Лафайетом:

“Маркиз де Лафайет имеет честь сообщить следующие общие соображения графу де Рошамбо и кавалеру де Тернэй, как мнение нижеподписавшегося:

1. Во всякой операции и при всех обстоятельствах решительное морское превосходство должно считаться основным [c.438] принципом и базисом, на который, в конце концов, должна опираться вся надежда на успех”.

Однако это, хотя и в высшей степени точное и решительное выражение взглядов Вашингтона, является только одним из многих других, одинаково ясных. Так, в письме к Франклину 20-го декабря 1780 года он говорит:

“Обманутые в ожидании второй дивизии французских войск (блокированной в Бресте), а особенно в предполагавшемся морском превосходстве, на котором все вращалось, как на центральном штыре, мы вынуждены были истратить время на бездеятельную кампанию после заманчивой перспективы, улыбнувшейся нам при открытии ее… Недавно нам пришлось сделаться зрителями прохождения нескольких отрядов из армии в Нью-Йорке на помощь лорду Корнуолису, тогда как наша морская слабость и политическая распущенность значительной части нашей армии лишили нас возможности противодействовать врагу на юге или взять перевес над ним здесь”.

Месяц спустя, 15-го января 1781 года, в памятной записке к полковнику Лоренсу (Laurens), посланному со специальным поручением во Францию, он говорит: “После займа денег постоянное морское превосходство у этих берегов является наиболее интересным предметом. Достижение такого превосходства сейчас же привело бы неприятеля к трудному оборонительному положению… В самом деле, нельзя себе представить, как могла бы существовать большая сила его в этой стране, если бы мы имели обладание морями для пресечения правильной доставки ей припасов из Европы. Это превосходство, с помощью денег, дало бы нам возможность обратить войну в энергичное наступление. По отношению к нам оно, кажется, должно считаться одним из двух решающих факторов”.

В другом письме, от 9-го апреля, к тому же лицу, бывшему тогда в Париже, он пишет:

“Если Франция не подаст нам своевременной и сильной помощи в нашем критическом положении, то позднейшие ее старания не будут уже иметь для нас никакой цены… Зачем входить мне в подробности, когда можно все высказать одним словом, что мы истощили все свои средства и что наше освобождение должно наступить теперь или никогда? Как легко было бы обратить планы неприятеля против него самого, если бы все можно было согласовать с общим планом войны – т.е. если бы у нас был [c.439] флот всегда сильнее неприятельского в этих морях и если бы Франция развязала нам руки ссудой денег”.

Корабли и деньги – предметы его крика о помощи. 23-го мая 1781 года он пишет кавалеру де ла Люзерну (Chevalier de la Luzerne): “Я не вижу, как возможно оказать действительную поддержку Южным Штатам и предотвратить угрожающее зло, пока мы уступаем неприятелю в морской силе в этих водах”. По мере приближения времени года, благоприятного для энергичных операций, его жалобы становятся более частыми и настоятельными. Так, он пишет 1-го июня 1781 года генерал-майору Грину (Green), который боролся в это время с затруднениями в Южной Каролине: “Наши дела внимательно обсуждались со всех точек зрения, и было окончательно решено сделать попытку нападения на Нью-Йорк, предпочтительно перед операциями на юге, так как мы не имели решительного обладания водами”.

8-го июня Джефферсону (Jefferson): “Если бы я встретил такую поддержку от соседних штатов, какую ожидал, то неприятель, я надеюсь, был бы приведен к необходимости отозвать с Юга часть своих сил для поддержки Нью-Йорка, иначе он подвергался бы неминуемому риску быть прогнанным с этого поста, который для него неоценим; и если бы мы, счастливым стечением обстоятельств, приобрели морское превосходство, то его уничтожение было бы неизбежно… Пока мы остаемся слабейшими в море… политика требует, чтобы была сделана попытка выручить страну, терпящую бедствие (т.е. Юг), путем диверсии, скорее, чем немедленной посылкой туда подкреплений”.

13-го июня он пишет к Рошамбо: “Ваше превосходительство припомнит, что мы смотрели на Нью-Йорк, как на единственный целесообразный предмет действий при настоящих обстоятельствах; но если бы мы могли обеспечить морское превосходство, то, может быть, мы могли бы найти и другие предметы действий, еще более подходящие и одинаково желательные”. Около 15-го августа были получены письма от де Грасса, извещавшие об отплытии его к Чесапику, и корреспонденции Вашингтона с тех пор обильно свидетельствуют о деятельных приготовлениях к походу в Виргинию, базировавшемуся на так долго замешкавшийся флот. Упадок духа де Грасса и его намерение идти в море после того, как он узнал, что английский флот в Нью-Йорке получил подкрепления, [c.440] вызвали полное упреков письмо Вашингтона от 25-го сентября, которое слишком длинно для цитирования его здесь; но когда опасность прошла, упования Вашингтона возвратились. Через день после капитуляции он пишет де Грассу: Покорение Йорка… честь которого принадлежит вашему превосходительству, значительно предупредило (во времени) наши самые пылкие предположения”. Затем он продолжает торопить дальнейшие операции на Юге, видя, что осталось еще так много благоприятного времени для морских операций: “Общее морское превосходство британцев до вашего прибытия давало им решительные преимущества на Юге в возможности для них быстрой перевозки войск и припасов, тогда как огромные сухопутные переходы наших подкреплений, слишком медлительные и расходные во всех отношениях, подвергли нас разбитию по частям. От вас будет зависеть, поэтому, ваше превосходительство, закончить войну”. Де Грасс, отказав ему в помощи на этот раз, выказал, однако, намерение содействовать ему в кампанию следующего года, и Вашингтон немедленно соглашается: “Мне нет необходимости настаивать перед вашим превосходительством на безусловной необходимости в морской силе, способной дать вам абсолютную власть в этих морях… Вы сами усмотрите, что при всех усилиях сухопутных армий, флот должен иметь решающий голос в настоящей борьбе”. Две недели спустя, 15-го ноября, он пишет Лафайету, почти в момент его отплытия во Францию:

“Так как вы выразили желание знать мои мнения относительно операции в следующую кампанию, то я, без утомительных рассуждений, заявляю коротко, что исход зависит всецело от морской силы, какая будет действовать в этих морях, и от времени ее появления в следующем году. Никакая сухопутная сила не может действовать решительно, если при этом на нашей стороне не будет морского превосходства… Не было сомнения, и нет его ни у кого в настоящий момент, в неизбежности полного истребления британской силы в обеих Каро-линах и в Джорджии, в случае, если бы граф де Грасс мог продлить совместные с нами операции еще на два месяца”.

Таково, по мнению почтенного главнокомандующего американскими армиями, было влияние морской силы на борьбу, которую он направлял с таким большим искусством и с таким бесконечным терпением и которую, посреди бесчисленных испытаний и препятствий, он довел до славного конца. [c.441]

Читатели обратят внимание на то, что дело американцев испытывало такие затруднения, несмотря на большие и признанные убытки, какие терпела британская торговля от действий крейсеров союзников и американских приватиров. Этот факт и малые результаты общей войны, в плане которой господствовала идея об уничтожении торговли неприятеля, резко обнаруживает второстепенное и нерешительное влияние такой политики на главные результаты войны.

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com