Перечень учебников

Учебники онлайн

Суверенитет и «добрые дяди»

До 1970-х гг. АПФ почти не занималась анализом современных международных отношений, ограничиваясь описанием классического понятия справедливой войны и взглядов теоретиков международных отношений XVIII-XIX вв. Такое состояние вещей прежде всего было следствием господства политического реализма в международных отношениях, а также отражало традиционное нежелание АФ заниматься этическими проблемами.

Политический реализм сводится к следующим главным положениям: государство — единственный субъект международной политики; внешняя политика определяется национальными интересами; общие результаты мировой политики зависят от силы государств. Политический реализм не исключает стабильный мир как цель мировой политики. Но он возможен как творческая реакция на реалии власти. Абстрактные принципы морали и справедливости утопичны и связывают руки дипломатам и политикам. Поэтому для политической философии в сфере международных отношений места не остается. Такой подход и логика преобладают в трудах по политической истории государств, включая СССР и современную Россию120.

Большинство ученых и политиков считают политический реализм верным средством описания прошлого, настоящего и будущего. Его истоки обычно выводят из классической Греции («Пелопонесская война» Фукидида) и Италии эпохи Возрождения («Государь» Макиавелли). Но эта генеалогия поставлена под сомнение: «Политический реализм — продукт XX в. Он связан с веберовской концепцией государства и был реакцией на угрозу диктатуры в середине XX в. На фоне жестокостей нацизма и сталинизма многие мыслители пришли к выводу: сила — главный фактор мировой политики. Благие намерения и моральное поведение в политике всегда используют негодяи. Именно отсюда вытекает сила реализма, и как раз по этой причине надо изменить мир ради ослабления этой мрачной доктрины»121.

Указанное положение начало меняться в 1970-е гг. Изменения были следствием ряда факторов и процессов: ядерного равновесия между США и СССР; нормализации отношений Восток — Запад (политика разрядки Никсона — Брежнева и Osfpoy/'fi/сФРГ); возрождения старой европейской концепции анархического общества как перспективы развития нормативной теории международных отношений122; роста роли трансграничных отношений, свободных от большой политики; стремления международных корпораций к интеграции и наднациональным экономическим отношениям в обход государств.

Данные явления породили новые взаимосвязи в мировом сообществе. В итоге понятие государства как суверенного (самодостаточного и автономного) субъекта зашаталось. Хотя большинство авторов по-прежнему занимает реалистическую позицию, идет интенсивный пересмотр политического реализма. Опишем значимые направления этого процесса.

Моральный статус. В настоящее время существует четыре подхода к обсуждению проблемы морального статуса государства.

Космополитический подход реализован в работах Ч. Бейца. Он показал, что политический реализм Гоббса не дает возможности понять современные международные отношения123. Согласно Гоббсу ,*'И множеству других этатистов, отношения государств аналогичны отношениям индивидов в естественном состоянии — государство ','. государству волк. Хотя такой подход исповедуют большинство по-j литиков, он не позволяет анализировать современные международ-) ные взаимосвязи. Суверенитет государства никогда не был главным ;| и единственным фактом социального бытия. Если понятие сувере-'' нитета все же применяется, ему надо придать строго нормативный смысл. Есть прагматические соображения в пользу суверенитета государств, но нет принципиальных аргументов в пользу невмешательства в их внутренние дела и оправдания разных подходов к правам человека ссылкой на различия государств. Ч. Бейц обосновывает этот вывод ссылкой на взаимозависимость государств и нормативный смысл кантовской идеи о всеобщей способности индивидов выступать субъектами морали. Поэтому любые ссылки на самостоятельность государств случайны и ложны124.

Ч. Бейц поставил общую проблему морального статуса суверенитета государства как базиса нормативной теории международных отношений. Эта теория оперирует традиционными понятиями международного права, мирового сообщества, но изучает также новые проблемы дистрибутивной справедливости, прав человека, охраны среды. В связи с этим возникает ряд вопросов. Имеет ли государство право требовать от других государств невмешательства в свои внутренние дела? Положительный ответ порождает следующий вопрос: является ли это право абсолютным или зависит от соблюдения государством определенных требований? Отрицательный ответ влечет не менее острый вопрос: кто имеет право вмешиваться во внутренние дела — другие государства или мировое сообщество? В свою очередь, гуманитарные аспекты деятельности государств требуют пересмотра традиционного преимущества интересов граждан данного государства над интересами иностранцев в распределении прав и обязанностей.

В политическом реализме такие вопросы даже не возникают. Суверенитет государства считается фактом и не нуждается в моральной аргументации. Бейц отвергает такой подход. Поскольку все государства более-менее аморальны, нет убедительных аргументов в пользу их суверенитета. Все государства размещаются в пространстве между индивидумом и миром — равными величинами и эквивалентными понятиями. На этой основе и надо развивать теорию международных отношений.

Умеренный коммунитаризм развивается М. Уолцером в книге «Справедливая и несправедливая война». Он не считает, что упадок политического реализма неизбежно ведет к космополитизму. Наоборот, суверенитет государства и невмешательство в его дела могут быть обоснованы моральными аргументами. В частности, принципы международного права определяют невмешательство как норму, а агрессию как преступление, оправдывающее войну с целью непосредственной или опосредованной защиты. Эти принципы образуют легалистскую парадигму, которая не ограничивается правом. Она включает и моральный принцип: государство имеет моральное право защищаться всеми доступными средствами ради самосохранения (бытия во времени), а при необходимости применять неправовые средства125. Для доказательства этого вывода Уолцер использует принцип самоопределения индивида Д. С. Милля как источник социальных прав.

Радикальный коммунитаризм сформулирован в книге М. Фро-ста, которые вслед за Гегелем утверждает: человеческая субъективность конституируется семьей, гражданским обществом и государством. Если государства выполняют эту задачу, они имеют право на суверенитет'26.

Однако Уолцер и Фрост не приводят аргументов в пользу морального обоснования такого суверенитета государства, когда оно получает право принимать решения от имени общества и быть независимым от него. Правила разума никогда не формировали политические решения. Конфликт общества и государства вечен, и потому социальные права далеко не тождественны государственному праву: «Не надо очаровываться романсом государства и давать ему такие права, которые прямо или скрыто угнетают общество, мнимым представителем которых оно является»127. Для ликвидации этого мнимого представительства нормы международного права должны одновременно регламентировать невмешательство во внутренние дела государства и соблюдения государством прав человека. На невмешательство во внутренние дела могут претендовать только государства, соблюдающие права человека. А поскольку эти права нарушаются в большинстве существующих государств, их суверенитет дискуссионен. Конфликт государства и общества существует всегда, но выражается в разной степени. Тем самым норма невмешательства во внутренние дела тождественна действительным и потенциальным свойствам государств. Моральные критерии легитимности государств подрывают эту норму и усиливают хаос международных отношений.

Плюралистический подход полагает такой хаос нормой мировой системы и главным основанием суверенитета государств. Для этих целей Т. Нардин использует введенное М. Оукшотом различие практических и целевых связей. Мировая система — это практическая связь государств, основанная на их сосуществовании, но не имеющая никакой общей цели. Государства могут добровольно заключить различные договоры, которые всегда есть целевая связь. Международное право устанавливает условия и обстоятельства заключения, соблюдения, изменения и отмены договоров и является продуктом практической связи. Но этого недостаточно: «Надо так спроектировать мировую систему, чтобы она включала разные образы жизни и концепции блага. Такой подход приобретает все большую ценность в мультикультурном мире. Но для его успеха люди незападной культуры вынуждены соглашаться с западными правилами практических связей, не обращая внимания на их западный генезис»128.

Перечисленные подходы иллюстрируют современный анализ проблемы суверенитета государства. Сама ее постановка подрывает господство политического реализма. Однако указанные труды более-менее развивают старые идеи Канта, Гегеля, Бентама, Милля. Значит, дискурс современной нормативной теории международных отношений воспроизводит старые традиции. Новаторским является как раз политический реализм, который рассматривает международные отношения как особый и подлежащий детальному анализу аспект социальной и политической жизни. Но политический реализм требует пересмотра старой идеи об органической взаимосвязи между обязанностями индивидов и обязанностями граждан.

Справедливая война. В трудах о применении силы и насилия в международных отношениях поставлена проблема выхода за пределы пацифизма и реализма и пересмотра традиционного различия обоснованного и необоснованного применения силы. На первый взгляд, классическая теория справедливой войны содержит строгий язык для фиксации данного различия: понятия справедливых причин войны (jus ad bellum) и справедливых средств ведения войны (jus in bello). В классической литературе разработаны также производные концепции двойных последствий войны, пропорциональной реакции, «благих намерений» сторон конфликта, неприкосновенности гражданских лиц и т.п. Внешние и внутренние конфликты второй половины XX в. (война во Вьетнаме, Афганистане, Персидском заливе, ядерная угроза, международный терроризм) не привнесли почти ничего нового в эту проблематику.

На этой основе повысился интерес к основаниям отрицательной оценки справедливой войны. Одни авторы развивают иудео-христианское понятие справедливой войны со ссылкой на естественное право. Другие доказывают необходимость полного запрета определенных средств ведения войны. Но в то же время констатируют: «Моральный абсолютизм может привести к победе злого дела. В этом и состоит моральный тупик современности»129. Если же допускать (даже в крайних случаях) нарушение морали, возникает опасность оправдания массовых убийств.

Эта дилемма обостряется при оценке ядерной угрозы. Здесь настолько трудны конвенциональные расчеты, что возникает новая потребность в абсолютных принципах: «Один из наиболее весомых утилитаристских аргументов гласит: абсолютную стратегию разоружения надо избрать именно по причине трудности исчисления пользы, поскольку любая потенциальная польза не уравновешивает наименьший риск полного уничтожения»130.

Отсюда вытекает общий вывод: традиционная концепция справедливой войны предлагает мертвый язык для обсуждения дилеммы. Этот язык базируется на религиозной концепции мира, в котором последствия решений и действий второстепенны, поскольку в конечном счете добро неминуемо победит зло (в этом, в загробном мире, после наступления царства Христа). Поскольку такого состояния вещей еще не удалось достигнуть ни верующим, ни атеистам, некоторые аспекты справедливой войны нуждаются в пересмотре. С другой стороны, трудно сформулировать абсолютно конвенционалистскую концепцию, которая противостоит доктрине справедливой войны и решает фундаментальную проблему различия обоснованного и необоснованного применения силы. Такова типичная ситуация современной политической философии: приходится жить и мыслить в мире, в котором разрушены основы прежних моральных убеждений, хотя ничего нового взамен не придумано.

Права человека. Справедливая война — показательный пример современной теоретической рефлексии, которая не вышла за рамки прошлого. Мертвый язык теории справедливой войны потерял силу, а нового словаря не существует. Поэтому здесь скорее приходится констатировать регресс. Некоторый прогресс можно обнаружить в других сферах. Например, в области прав человека международное право не содержит строгих указаний, описывая некоторые обычные права и комментируя реакции на нарушения человеческого достоинства. Однако во второй половине XX в. на основе соблюдения прав человека заключены международные договоры. Появились и работы, в которых осуществлен переход на новый уровень различий и строгости.

В частности, Р. Винсент поставил две проблемы: связь политических и социально-экономических прав человека; в какой мере права человека (выраженные в декларации ООН) являются западным изобретением с точки зрения содержания, а не генезиса131. В обоих случаях давление бывших соцстран и стран третьего мира вынуждали представителей западной либерально-демократической традиции заново разрабатывать некоторые понятия. Новая дефиниция прав человека включает социально-экономические права. Одни авторы считают, что политические права способствуют развитию экономики, другие дают приоритет экономическим правам. Пока неясно, в какой степени эмпирический материал подтверждает первую позицию. Тогда как вторая отбрасывает главное свойство западной традиции права. Права человека позволяют ограничить власть, но голодным и нищим трудно пользоваться политическими правами. Не менее сомнительно ограничение политических прав ради экономических. Это обесценивает само понятие прав.

Нередко барьерами прав человека являются культуры незападной цивилизации. Например, политический диалог глухих между исламом и Западом начался в 1948 г.: Саудовская Аравия воздер-, жались при принятии Общей декларации прав человека ООН, поско;1ьку 18_я статья признает право человека менять религию. Это право стало проблемой для Саудовской Аравии, которая тогда быда единственным исламским государством в ООН. По крайней Мере, на фоне древних религиозных принципов космополи-тический универсализм прав человека теряет убедительность. То же саМое относится к межкультурным эмпирическим исследованиям, которые ведутся в надежде открыть некие общие образцы у6ежцении и преодолеть релятивизм. И все же литература по правам Человека все больше затрагивает эти проблемы. Лучше не знать решений, чем вообще не догадываться о существовании

"0!>можна ли глобальная справедливость? В 1974 г. ООН призвала установить новый Международный экономический порядок, и КОТОрЫй входит Карта экономических прав и обязанностей госУДарств. Но дискуссия о возможности согласования экономи-чески^ и политических прав длится до сих пор. Под влиянием политических событий 1980-1990-х гг. начали разрабатываться межАународные аспекты теории справедливости, которая прежде изучала внутренние проблемы обществ и государств.

^Чраведливость — главная проблема политической философии, а пРО(}лема справедливой войны входит в состав теории междуна-родн ых отношений. Процедурная справедливость давно изучается межАународным Правом> но международные проблемы дистрибу-гявн<>н справедливости возникли недавно. В 1950-1960-е гг. при-обреца популярность идея: богатые страны обязаны помогать беднь1м странам. Первый период реализации идеи связан с опери-РоваНием традиционной концепцией благотворительности и обычного политического расчета. Принцип справедливости выдвигался на первое место по мере реакции на Новый международный экономическии порядок и «Теорию справедливости» Д. Ролза. Д- "«лз не применял понятие дистрибутивной справедливости к меж-дународным отношениям, определяя общество как кооператив Ilo достижению взаимной пользы. Такой подход исключает всякую межгосударственную справедливость, кроме процедурной.

Б^ЙЦ пытается преодолеть этот недостаток, отвергая идею го-сУДарства как самостоятельного субъекта деятельности. Он примем чет теорию Ролза для оценки международной сферы и квали-ФиЧМрует фактический раздел мировых ресурсов как продукт политического произвола ведущих государств мира, а не итог добровольного согласия всех государств. Взаимосвязь государств позволяет отвергнуть их самодостаточность. Поэтому дистрибутивная справедливость должна применяться внутри и вне государств, а принцип дифференции (приоритет наименее преуспевших) должен использоваться в международных отношениях. Такой вывод влечет за собой следствия в пользу радикального перераспределения. И хотя некоторые авторы защищают международную концепцию принципа дифференции, ее практическое применение в международных отношениях затруднительно.

Но являются ли возникающие трудности следствием специфики первой или пределов последних? Б. Барри считает, что невозможность согласования принципа международной справедливости с концепцией Ролза обнаруживают недостатки самой концепции и принципа взаимной пользы как базиса справедливости. Богатые государства не получат никакой пользы при передаче бедным странам части своей собственности. Невозможно доказать, что мир есть единый кооператив по достижению взаимной пользы. Сторонник такой аргументации неадекватно описывает экономические связи бедных и богатых стран. Принцип справедливости здесь не применим: «.. .мировая система включает кричащие неравенства, которые нельзя признать справедливыми ни в одном из рациональных смыслов данного слова. Поэтому надо отделить справедливость от взаимной пользы и понимать ее как "беспристрастие". Это требует огромных международных выплат богатых стран в пользу бедных и радикального изменения существующего положения вещей»132.

Если теория справедливости истинна, а мировое сообщество входит в ее предмет, то концепция справедливости как беспристрастия продуктивнее. Но обе посылки подвергаются критике. Ком-мунитаристы отвергают идею справедливости в пользу общего блага. Марксисты считают справедливость и общее благо маскировкой господства одного класса над другим. Этатисты одобряют самостоятельность государств и отвергают такое расширение их обязанностей, чтобы они включали не только процедурные потребности практического объединения, но и всемирную цель ликвидации нищеты133.

Есть еще один аспект проблемы. Если бедные страны требуют помощи от богатых стран, то не обосновывается ли право вмешательства вторых во внутренние дела первых? Для ответа Р. Джексон разрабатывает концепцию квазигосударства. Традиционный суверенитет включает негативное (самостоятельность) и позитивное (эффективное управление) измерение. В результате деколонизации возникло множество квазигосударств с негативным суверенитетом. Но они неспособны реализовать позитивный суверенитет — управлять экономикой и ликвидировать нищету. Международные акции по устранению обоих недостатков нарушают негативный суверенитет. Космополиты давно отвергают самостоятельность государства, поэтому не усматривают в этом проблемы. Коммунитаристы, этатисты и большинство старых и новых правительств продолжают слепо верить в суверенитет134.

Р. Джексон строго сформулировал проблему, но переоценил способность государств использовать позитивный суверенитет только ради блага граждан. Множество квазигосударств третьего мира вынуждены решать проблемы, которые возникли в результате колонизации и ее последствий. В свою очередь позитивный суверенитет стран Севера порождает проблемы стран Юга. Напомним лишь последствия американской фискальной политики начала 1980-х гг. для стран-должников третьего мира. Эти проблемы еще более обостряются в квазигосударствах, возникших на развалинах советской империи.

Стало быть, международная политика порождает фундаментальную политико-философскую проблему: имеет ли государственный суверенитет моральный смысл? Ведь до сих пор большинство государств не решили проблемы голода, холода, нищеты, высокой смертности людей, экологических загрязнений, социальной справедливости, справедливой войны, прав человека, миграции. Большинство нормальных людей пытаются что-то делать независимо от последствий для суверенитета. Но не сдает своих позиций и традиционное убеждение: самоопределение есть благо, а посторонние «добрые дяди» не должны вмешиваться в чужие дела. При каких условиях одно убеждение становится господствующим? Это — вопрос политического действия, а не политической философии. Зато философская рефлексия может быть направлена на попытки подавления одного из указанных убеждений, поскольку оба вполне обоснованны.

Некоторые ученые стремятся преодолеть патовую ситуацию путем обращения к критической теории и постмодернизму. Но таким способом невозможно решить перечисленные проблемы. Решение может появиться по мере политических изменений. Изменение среды постепенно усиливает идеал глобального общества. А опыт XX в. показал: появление одних государств всегда влечет за собой расходы других государств. В любом случае доходы не превышают расходы и не могут считаться оптимальной ценой какой бы то ни было самобытности. Нынешние государства располагают громадными средствами для нанесения вреда природной среде. Философских аргументов в пользу такого поведения нет. Например, если нет аргументов права государств уничтожать озонный слой атмосферы, то экологические проблемы требуют переоценки международной этики.

Но здесь позиции расходятся. Коммунитаристы защищают право самоопределения, соглашаясь с необходимостью установления пределов государственного суверенитета. Космополиты разрабатывают концепцию общего блага на основе экологических, а не экономических ценностей. На перекрестке этих проблем возникает кардинальный вопрос: как найти такой способ реализации общего блага, который исключает привилегии сильных и богатых стран и связывает успешное политическое действие с плюралистическим уважением прав всех культур современного мира? Если международный порядок — сеть межгосударственных договоров, то что значит договор как базис отдельного государства?

< Назад   Вперед >

Содержание
 
© uchebnik-online.com