Перечень учебников

Учебники онлайн

Глава 17. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВИДЫ ДЕМОНСТРАЦИИ

Миф есть развернутое магическое имя.

А.Ф. Лосев

Речевое доказательство представляет центральную часть риторики как дисциплины, поскольку содержательная, эффективная и целесообразная речь есть только производная от мыслительной деятельности человека. Нельзя построить удачный текст, если логически не сформированы идея и замысел, в этой ситуации речь становится несодержательной, приукрашенной и производящей впечатление просто глупой. Иными словами, всякие попытки работать с текстом безотносительно к содержательному уровню, бессмысленны и бесплодны. Сначала тренируется сознание, потом, как его производная, тренируется речь. В этом отношении в трудном положении оказываются люди, не изучавшие логику человеческого мышления, что повсеместно встречается в России. Отсутствие в образовательных программах средних и высших учебных заведений курса логики абсурдно, такое положение "мотивировано" только идеологией тоталитарных систем и недопустимо (так как античеловечно), с точки зрения здравого смысла, в цивилизованном обществе. Особенно печальная ситуация возникает в тех случаях, когда некоторые гимназии вводят курс логики, но приглашают читать этот курс людей, специально не подготовленных, например преподавателей информатики или физики (в высших учебных заведениях, хочется верить, это невозможно): возникает дилетантский педагогический хаос, в результате которого дети не только не обучаются стройной мыслительной деятельности, но и разрушают принципы врожденного логического мышления. Советские идеологи сделали все для того, чтобы воспитать людей, с которыми легко договориться, которыми легко управлять, потому что они не могут осуществить интеллектуального противостояния. Задача создания человека нового типа тоталитарным обществом была поставлена и решена. Три поколения — это очень большой срок; мало того что в школе логике не учат, сама языковая среда, в которой растет ребенок, — это среда людей, логике не обученных. Где тогда постигать основы логического мышления?

В сегодняшней отечественной ситуации это привело к интеллектуальному парадоксу: ни один политик не может доказать правомерность своей точки зрения, а почти ни один избиратель реально не понимает, за кого голосовать и за что голосовать. Когда нет обоснования голосовать за что-то позитивное, новое, возникает желание не голосовать ни за что. В этой ситуации голосование "ни за что" означает голосование за прошлое, за привычную ментальность. Неважно, хороша она или плоха, но неубедительно ничто другое. Ортодоксальное, неразвитое мышление склоняется к тому, чтобы никакой интеллектуальной деятельности не осуществлять и, таким образом, голосовать за то, что уже привычно и знакомо.

В этом контексте разумно привести те дополнительные виды демонстрации, которые также отражают специфику отечественного мышления.

Первый дополнительный тип демонстрации — апелляция к человеку (лат. ad homini ) — такое средство убеждения, когда вместо обоснования истинности или ложности рассматриваемого тезиса с помощью объективных аргументов все сводится к положительной или отрицательной характеристике личности человека, утверждение которого поддерживается или оспаривается. Этот прием убеждения рассчитан на чувство оппонента или слушателей вместо опоры на объективные данные. Поэтому считается, что он может применяться в качестве дополнения к доказательству "к истине", но как самостоятельное доказательство является логической ошибкой.

На чем строится логическая связь в "апелляции к человеку"? Вместо того чтобы аргументировать тезис прямым образом, т.е. приводить разумные, осмысленные аргументы в защиту своей точки зрения, говорящий выдвигает только один аргумент: данная точка зрения раз деляема некоторым лицом, передоверяя, таким образом, аргументацию мнению известного и авторитетного человека. И этого оказывается совершенно достаточно в определенных ситуациях. Например, человек заболел язвой желудка и начинает лечиться от этого заболевания, выбирая определенный способ лечения. К нему обращаются и спрашивают, почему он выбрал именно этот способ. Существует, безусловно, прямая аргументация в обосновании правомерности выбранного способа лечения.

  1. Лекарство, которое я принимаю, расщепляет ферменты, заживляет внутренние язвочки стенок желудка или двенадцатиперстной кишки и т.д. (расписывается действие лекарства).
  2. Специальные водные процедуры регулируют кровеносный обмен, который, в свою очередь, приводит к улучшению обмена веществ; обмен веществ, восстановившись, уменьшает жировые прослойки в структуре ткани — и это приводит к ликвидации заболевания.
  3. Особый режим нормализует состояние нервной системы, нервная система непосредственно скоррелирована с деятельностью коры головного мозга. Мозг — это командный центр организма, а точный приказ — залог четкой работы всех органов и т.д.

Эту прямую аргументацию в подобной ситуации редко предлагают. Обычно человек поступает совершенно по-другому, он говорит: "Я был на приеме у К. (и называет имя известного, авторитетного врача), и доктор сказал, что я должен так лечиться. И я так лечусь". Разве не аргумент? Конечно, аргумент. Эта речь — есть апелляция к человеку, к авторитетному лицу. При этом, чем более авторитетно это лицо, тем лучше получается аргументация. Само понятие авторитета — это не бинарное, не двоякое противопоставление (есть авторитет — нет авторитета), это шкала, на которой каждый человек в нашем сознании занимает определенную позицию. Авторитет бывает больший и меньший. Есть две предельные точки: полное отсутствие авторитета и обожествление. Приведем достоверный пример (правда, несовременный).

В Москве есть Государственный научно-исследовательский институт гастроэнтерологии. Директором этого института много лет был академик АМН В. X . Василенко, о необычайных профессиональных данных которого в 60—70-е годы ходили легенды. У него был огромный кабинет; когда в другом конце этого кабинета открывалась дверь и входил человек, которого он видел первый раз в жизни, Василенко на расстоянии определял, чем посетитель болен, а пока этот человек шел к его столу, ему уже выписывался рецепт. Симптомы болезни Василенко мог не спрашивать, а рассказать о них сам. Он практически никогда не ошибался и очень часто в своих диагнозах входил в проти воречие с полным клиническим обследованием, которому больной человек подвергался до того, как попадал в этот кабинет. Считалось, что Василенко — гениальный диагност и великий врач. Видимо, так и было. В те годы это была легендарная личность. Многие люди, страдавшие каким-либо желудочно-кишечным заболеванием, знали это имя, и его мнение считалось совершенно неоспоримым. Если Василенко говорил, что не надо ничего делать, это означало, что лечиться человек не будет, а если он давал предписания, им строжайше следовал больной.

Понятно, что существуют люди, к мнению которых можно апеллировать. Если вам нужно составить контракт и вас спрашивают, почему вы внесли в него такие-то пункты, можно подробно объяснить, на основании какого закона и подзаконного акта это сделано, а можно сказать, что вы наняли профессионального юриста из известной консалтинговой компании, и юрист составил этот контракт. Если компания имеет безупречную репутацию, то контракт, написанный сотрудником этой компании, не обсуждается с точки зрения юридической адекватности и грамотности.

Безусловно, апелляция к человеку исходит из такого внутреннего состояния психики слушателей, при котором само ощущение кумира естественно. Если перед вами человек, у которого ни в какой сфере кумира нет, апелляция к человеку как прием окажется бессмысленной. Суть данной коммуникативной ситуации заключается не в том, что говорящий считает мнение кого-то авторитетным, поскольку убеждает он не себя, а в том, что его слушатели считают это лицо авторитетным. Если же человек принимает решение (скажем, лечиться так, как прописал известный доктор), он убеждает сам себя. Но обычно это бывает в речи, направленной на других людей. И в этом случае апелляция к человеку возможна только тогда, когда авторитетность по отношению к кому-то естественна для слушающих.

Люди, живущие в России, очень подходят для аргументации такого типа, потому что сознание российского человека — сознание мифологическое. Остановимся на этом подробнее.

Миф (греч. m y thos — повествование, предание) — создание коллективной общенародной фантазии, обобщенно отражающей действительность в виде чувственно-конкретных персонификаций, которые мыслятся сознанием вполне реальными. Хотя миф в точном смысле слова есть повествование, совокупность "рассказов" о мире, это не жанр словесности, а определенное представление о мире. Мифологическое мироощущение выражается не только в повествовании, но и в иных формах: обрядах и ритуалах.

Ритуал — традиционные формы поведения, сопровождающие наиболее важные моменты жизнедеятельности коллектива на всех социальных уровнях: семьи, общины, государства (см., в частности, ритуальную речь выше).

Мифологическое мышление характеризуется рядом специальных признаков. Оно основано на факте "еще-невыделенности" человека из природы, на недифференцированности логической мысли от эмоциональной сферы, неумении абстрагироваться от конкретного и т.п.

В первую очередь специфика мифа тесно увязана с личностью на том основании, что в личности наличествует и преодолевается антитеза "себя" и "иного", т.е. субъекта — объекта. В мифе обычно выделяются альтернативы (бинарная оппозиция): свой — чужой, жизнь — смерть, мужское — женское, природа — культура, которые считаются универсальными. Личность предполагает телесность и сознание, она сама есть выражение и символ; личность не только есть, но и понятна как таковая. На каждой вещи есть слой личностного бытия, т.е. мифа, притом каждая "личность" может быть представлена бесконечно разнообразными формами в зависимости от телесного и пространственно-временного бытия.

В статическом образе мифической эпохи есть черты синкретического представления о времени как сфере причинности, как области элементарного противопоставления "раньше" и "теперь", прошлого и настоящего. Концепция мифа как орудия сознательной борьбы с историческим временем созвучна определенной антиисторической философской позиции в XX в.

Вторичные чувственные качества по смежности в пространстве также могут преобразовываться в причинно-следственную связь, а происхождение — в известном смысле подменять сущность. Последняя черта (характерная и для детского мышления) чрезвычайно существенна, так как ведет к самой специфике мифа.

Миф сопоставим с религией, в мифологии многое сводится к догматам и таинствам, к субстанциональному утверждению личности в вечности.

Религия требует веры в сверхчувственный мир и жизни согласно этой вере. Важнейшей предпосылкой мифологического мышления является невыделенность человека из природы, порождающая, в частности, всеобщее одушевление и персонализацию. Невыделенность же человека из родовой общины, стихийный коллективизм приводят к тому, что человек везде и всюду видит родовые отношения, все предметы и явления объединены родственными отношениями.

Миф историчен как инобытийное историческое становление личности в идеальном синтезе этого становления и первозданной нетронутости личности ("священная история"), что составляет истину "чуда". Только через историческое инобытие "личность" достигает самопознания, осуществляемого в "слове". Личность, история, слово и чудо — основные моменты мифа.

Итак, "миф есть в словах данная чудесная личностная история", но с учетом диалектического синтеза личности, ее самовыражения и словесного осмысления в имени, "миф есть развернутое магическое имя" (А.Ф. Лосев).

Прежде всего, мифологическая мысль сконцентрирована на таких "метафизических" проблемах, как тайна рождения и смерти, судьба и т.д., которые в известном смысле периферийны для науки и по которым чисто логические объяснения не всегда удовлетворяют людей даже в современном обществе. Этим отчасти объясняется известная живучесть мифологии, а следовательно, и право на ее рассмотрение в синхроническом плане. Впрочем, дело тут не столько в самих объектах интереса, сколько в установке мифологии на исключение необъяснимых событий, неразрешенных коллизий, выходящих за пределы неизменного социального и космического порядка. Она постоянно передает менее понятное через более понятное, умонепостигаемое через умопостигаемое и особенно более трудноразрешимое через менее трудноразрешимое (отсюда возникает необходимость в нахождении мифологических медиаторов — героев и объектов).

Мифология не только не сводится к удовлетворению любопытства первобытного человека, но ее познавательный пафос подчинен гармонизирующей и упорядочивающей целенаправленности, ориентирован на такой целостный подход к миру, при котором не допускаются даже малейшие элементы хаотичности, неупорядоченности. Превращение хаоса в космос составляет основной смысл мифологии, причем космос с самого начала включает ценностный, этический аспект.

"Мифологические символы функционируют таким образом, чтобы личное и социальное поведение человека и мировоззрение (аксиологически ориентированная модель мира) взаимно поддерживали друг друга в рамках единой системы. Миф объясняет и санкционирует существующий социальный и космический порядок в том его понимании, которое свойственно данной культуре, и через это объясняет человеку его самого" (Е.М. Мелетинский).

Одним из характерных элементов мифа является карнавал. Однако цикличность карнавала никоим образом не содержит в себе модернистской идеи вечного круговорота и исторического топтания на месте. В гуманистической обработке карнавальность содействует и историческому преобразованию мира. Праздничность и пиршественность, породившие, скажем, у Ф. Рабле столько причудливых образов, проанализированных М.М. Бахтиным, прямо и непосредственно указывают на ритуальный генезис, понимаемый, однако, в очень широком смысле в связи с народным миросозерцанием. Речь идет не о генезисе сюжета из ритуала, а о генезисе специфических образов из особой народной формы ритуального мироощущения.

Бахтинский анализ карнавала и карнавальных "мировоззренческих" традиций находит интересное подтверждение в недавней работе В. Тернера о временном разрушении иерархической социальной структуры и возникновении аморфной "коммунальности" в период изоляции испытуемых в обряде инициации и других переходных обрядах вплоть до окончания обряда и получения нового социального статуса. Нечто аналогичное Тернер видит в соотношении исторических периодов жесткой социальной иерархичности и их ломки, вдохновленной "коммунальными", уравнительными идеями.

Мифологическое мышление отходит от эволюционизма, теории "пережитков" и всякого рода просветительских традиций. Не случайно апологетика мифа была подхвачена нацизмом, демагогически пытавшимся "возродить" германское язычество и его экстатическую героику. Этот опыт способствовал отождествлению мифа с социальной демагогией и как следствие — стремлению разоблачать различные идеологические мифы. Развенчивание мифов постепенно захватило и сферу социального быта, который предстал полем действия множества малых мифов и ритуалов.

Из всех теоретиков мифа Леви-Стросс наиболее четко указывает барьер, отделяющий мифотворческие архаические "холодные" культуры с очень высокой мерой семиотичности и тотальной структурностью от "горячих" исторических обществ, хотя другой структуралист — Р. Барт, наоборот, считает наиболее "мифологичной" нашу современность.

Миф, безусловно, сыграл значительную роль в генезисе различных идеологий в качестве воплощения первобытного синкретизма и в этом — именно в этом — смысле является прообразом идеологических форм. Кроме того, некоторые особенности первобытного мышления (как мышления конкретного, чувственного, с сильным эмоциональным началом, с бессознательным автоматическим использованием символических клише, сакрализованных исторических воспоминаний и т.п.) воспроизводятся фрагментарно в определенных социальных средах, особенно, скажем, в рамках современной западной "массовой культуры". Наконец, некоторая ритуализованность поведения существует в любом обществе как в плане социальном, так и в личном, вплоть до ослабленных или субституированных "переходных обрядов".

Миф на каждом шагу нарушает законы формальной логики, в частности закон исключенного третьего, единый признак логического разделения и т.п. Логика мифа использует ложное основание, когда посылка, необходимая для вывода заключения, заранее принимается в качестве молчаливого допущения. В мифе все условное безусловно, гипотетическое категорично, а безусловность условна. В результате из-за господствующей в мифе творческой свободы желаний и эстетической игры появляется "чудесное" с присущей ему абсолютизацией качеств и свойств, существ или предметов, их полной превращаемостью, явностью всего тайного и тайностью всего явного и т.д.

Однако эстетика мифа по-своему объективна, онтологична. Мифологическое мышление есть творческая познавательная деятельность, имеющая свой разум и свою логику. Кое в чем оно даже предвосхищает теоретические построения в современных науках (примат воображения над опытом в мифологии и примат теории над опытом в квантовой механике), когда убеждает читателя, что образ не только и не столько представление, сколько смысл, поскольку конкретный предмет в мифе становится символом.

Одной из важнейших особенностей мифа является наличие "культурного героя", который "добывает" и культурные блага, и природные объекты: огонь и солнце, полезные злаки и другие растения, и орудия труда, и т.д.

Актам первотворения соответствуют в архаических мифологиях жившие и действовавшие в мифическое время герои, которых можно назвать первопредками-демиургами. Представления об этих категориях переплетены между собой, вернее — синкретически нерасчленены. В этом комплексе базисным началом является первопредок — родовой, племенной. Он может иногда мыслиться и как общечеловеческий, поскольку племенные границы в сознании членов первобытной общины совпадают с общечеловеческими. Первопредок-демиург (культурный герой) моделирует первобытную общину в целом, отождествляемую с "настоящими людьми". У племен Центральной Австралии и у палеоафриканских народностей (бушменов), отчасти у папуасов и некоторых групп американских индейцев мифические герои — это тотемные предки, т.е. прародители или создатели одновременно как определенной группы животных (реже — растений), так и человеческой родовой группы, которая рассматривает данную породу животных в качестве своей "плоти", т.е. своих родичей, тотема.

«Единая субстанция социальной группы и породы животных, таким образом, также возводится к их общему генезису в соответствии с мифологической логикой отождествления сущности и происхождения. Тотемизм, классические формы которого как раз дают австралийские аборигены, представляет своеобразную идеологическую надстройку в раннеродовом обществе и, с одной стороны, переносит на окружающую природу представления о родовой социальной организации, а с другой — предлагает своеобразный природный код для классификации различных явлений, прежде всего социальных, и более того, "язык онтологической системы". Тотемизм служит своеобразным медиатором между "временем сновидений" и современными людьми» (Е.М. Мелетинский).

Часто недооценивается своеобразие мифологического мышления и высказывается резко отрицательная позиция по отношению к самому мифу как продукту иррациональной мысли, грубо деформирующей действительность (об этом писал К.Г. Юнг).

Юнг сблизил миф с другими формами воображения и возвел к коллективным подсознательным психологическим символам — архетипам. Он открыл общность в различных видах человеческой фантазии (включая миф, поэзию и совершенно бессознательное фантазирование в снах) и высказал предположение о существовании исконно образного символического языка человеческого воображения. В некоторых отношениях Юнг сделал шаг вперед по сравнению со своим учителем 3. Фрейдом, перейдя от индивидуальной психологии к "коллективной" и от аллегорического толкования мифа (как прямого выражения подавленных инфантильных сексуальных влечений и т.п.) к символическому. Глубоким пониманием метафоричности мифа (его нельзя полностью рационализировать, можно только перевести на другие образные языки), гипотезами о диалектике "психической" энергии, о множественности значений бессознательного Юнг предвосхитил некоторые положения теории информации и семиотики. Он выдвинул гипотезу о наследственном характере архетипов.

Так как миф невозможен без наличия культурного героя, то мифологическое сознание предусматривает жизнь с кумиром ("Мне надо на кого-нибудь молиться"), со святой верой в этого кумира и, в соответствии с этой верой, желанием делать то, что кумир предлагает делать, и иметь то мнение, которое кумир предлагает иметь. Мифологическое сознание, которое стало сейчас темой многочисленных научных конференций, отечественных и международных, есть факт, который необязательно формируется в тоталитарном обществе (например, в советском). Мифологическое сознание — это национальный фактор. Более того, возможность культа личности (например, культа личности Сталина на протяжении стольких лет в Советском Союзе) — проекция мифологического сознания, присущего русскому человеку исторически. Русский царь официально считался Божьим помазанником. Мифологическое сознание формируется на основе религий определенного типа. Оно, как правило, формируется исламом, а в христианстве — православием. Если в христианстве рассмотреть его католическую или протестантскую ветви, то становится очевидным, что викарий обычно занимается толкованием канонического библейского текста, а, скажем, православный священник навязывает библейский текст как догму, являющуюся истиной по определению, которая подлежит не обсуждению, а восприятию на уровне веры. На аналогичном принципе базируется ислам. Поэтому догматическое мышление как таковое — это приоритет азиатского сознания, и Россия в этом отношении — страна азиатская. Мифологическое мышление так было сильно в России начала XX века, что при приходе тоталитарной власти было естественно перенести обожествление образа Христа на образ конкретного человека: Ленина, потом Сталина и т.д. Мифологическое сознание российского человека легко осуществило перенос веры с одной субстанции (надчеловеческой, высшей) на другую субстанцию (человеческую), подняв ее до уровня божественной, после чего критический анализ поступков и мыслей этой личности стал табу. Как факт сознания, этот феномен не подлежит оценке по шкале хорошо/плохо, а требует изучения. В наши дни происходит трагический для мифологического сознания процесс — развенчание идола как такового. Страна довольно давно существует без идеологического, духовного и интеллектуального кумира, а Россия без кумира не жила на протяжении многих веков — привычка не выработана. После того как возникла экономическая необходимость краха советской власти, была осуществлена попытка реставрации позиции церкви. Это чисто психологический прием. Вере в коммунистический идеал, которая очень у многих людей присутствует и которую резко и достаточно грубо с помощью средств массовой информации "отменили", должна была найтись замена. Если когда-то большевики верой в коммунизм умудрились заменить Бога, то казалось возможным заменить Богом веру в коммунизм. Но ничего не вышло: коммунистические идеалы рухнули (не рухнуло только умение жить среди них и умение приспосабливаться к ним), но Бог не вернулся, поскольку истинная вера в Бога не может возникнуть как результат пропаганды, т.е. по рекомендации.

Но вакуум должен быть заполнен кем-то (об этом много пишут психологи), и этот кто-то ищется людьми. Это закономерный и очень опасный процесс: не следует забывать, что все фашистские режимы в мире устанавливались суперличностями, умными, экстремистского склада, прекрасными ораторами. Проанализировав историю человечества, начиная хотя бы с Нерона, легко понять, какой тип личности завоевывал умы простого народа. Человеческая история глубоко драматична. Только девиз "Не сотвори себе кумира" может оградить от тяжелых ошибок, которые совершает в жизни жертва культа личности.

Для такого человека естественным основанием принятия решения о поступке является призыв кумира, вождя, отца народов и т.д. Возникает ситуация эйфорического восприятия определенной личности, и тогда, что бы эта личность ни декларировала, это признается истиной в первой инстанции. В принципе любой настоящий оратор и проповедник является той фигурой, которая подавляет интеллект и психику окружающих его людей, сама становясь богочеловеком. Речи Гитлера поднимали немцев на чудовищные злодеяния, которые они совершали в эйфории опоры на авторитет. Далеко не всегда немцы считали, что приказ есть приказ и его надо выполнять. На этом не держится ни одна тоталитарная власть. Тоталитарная власть держится на образе психологического кумира, сформированного одновременно у большого количества людей. Когда в 30-е годы в СССР был выдвинут лозунг "Сын за отца не отвечает" (что явилось призывом к доносительству как к норме жизни), очень большое количество людей начали писать доносы друг на друга. Должна быть психологическая причина, которая бы объясняла этот коллективный "поморок" сознания и нравственный сбой. Павлик Морозов — это не миф, это норма, на протяжении многих лет существовавшая у нас в стране. Это донос, доведенный почти до апогея, — донос на собственного отца. Предельной точкой является донос на самого себя.

Таким образом, массовая апелляция к мнению личности, превратившейся в идола, чрезвычайно опасна для человечества.

В интимной жизни многие из нас также становятся жертвой сильной, авторитетной, привлекательной личности. Внутренняя потребность отдать кому-то свою душу, выбрать этого человека в качестве наставника является тем психологическим ощущением, которое многими (особенно женщинами) воспринимается как любовь. Женщины часто выбирают не столько мужчину, сколько кумира. Этот выбор, как правило, неудачен, поскольку он приводит к подавлению личности, что плохо соотносимо, в частности, с сексом. Особенно это касается молодых женщин, если выбор падает на человека постарше, уже с положением в обществе или наоборот — с ярко выраженным антиположением (лидер андеграунда — "меня здесь никто не понимает") — такая фигура часто привлекает к себе в силу психологических причин. Следует проанализировать свое окружение и понять, нет ли в нем человека, который вас подавляет, к которому вы все время внутренне апеллируете, совершая какой-то поступок, обязательно думаете (хотя вас никто не заставляет этого делать): "А ей (ему) это понравится?" Надо ли это? Конечно, существуют люди, которые могут быть образцами для подражания. Но каждый человек — это отдельный мир, и если уж быть совсем точным, то в любом человеке есть что-то такое, чему следовало бы подражать.

Править народом с мифологическим сознанием можно только, если ты становишься для этого народа кумиром.

Греческий термин демократия состоит из двух корней: d e mos — народ и kr a tos — сила, власть. Распределение этих корней внутри слова следующее: dios — аргумент, a kr a tos — функция. В зависимости от значения аргумента меняется значение функции. В применении к разным народам само понятие демократия неодинаково. Поэтому демократия в такой стране, как Великобритания, — это не то же самое, что демократия во Франции, и, тем более, не то же самое, что в России, или на Кипре, или в Китае. Это разные значения одной и той же функции при разных аргументах. Народ не универсален на планете. (Поэтому слово народ имеет множественное число.) У каждого народа есть исторические традиции и культурологические предпосылки формирования мышления определенного типа. Так как демократия — это не статическая величина, а переменная, это, в частности, означает, что американской демократии в России быть не может (упрек в американизации справедлив), для этого нужно, чтобы русские стали американцами. Нельзя после многих столетий переделать сознание российских граждан по собственному желанию и предложить им демократию по модели Соединенных Штатов Америки или какой-нибудь иной страны. Само значение функции демократия должно быть другим. Отсутствие обожествления верховной персоны сегодня — залог политического провала. Средства массовой информации на протяжении последних лет занимаются развенчиванием любого культа, что для российской ментальности совершенно не годится, потому что приводит сознание людей к хаосу. В ностальгии по прошлому в России реализуется внутренняя потребность иметь Бога, иметь кумира. Советская власть продержалась так долго еще и потому, что необходимость возвеличить, возвести себя в ранг Бога была понимаема как Лениным, так и Сталиным, что определяло публичное поведение обоих лидеров. На похоронах Ленина и на похоронах Сталина люди умирали от отчаяния, от горя и ужаса — они теряли Бога! Нравится нам это или не нравится — это психолого-исторический феномен, который надо учитывать. Выстраивать модель демократии можно только с учетом особенностей народа, которому лидер предлагает ее реализацию в качестве нормы общественной жизни.

Коль скоро российский человек в силу многовековых традиций есть существо со склонностью к мифологическому сознанию, к созданию идола, апелляция к человеку очень естественна для любого русскоязычного собеседника, и поэтому данный способ аргументации, как правило, оказывается очень убедительным. Почти у каждого человека в России есть свой интеллектуальный, идеологический и духовный кумир, и апеллировать к мнению этого кумира на самом деле очень действенная и убедительная процедура. Представим себе научную дискуссию, скажем, в аспирантской среде. С вами кто-то полемизирует, и вдруг вы вспоминаете подтверждающую вашу мысль цитату из научного сочинения ученого, который является теоретическим вождем вашего оппонента. Это очень серьезный аргумент в споре (см. ниже). Именно поэтому большое количество докладов и сообщений, особенно связанных с некоторым know how , с предложением самостоятельной точки зрения, начинается с развернутой основополагающей цитаты из сочинений человека, который пользуется значительным уважением у публики. И это хороший стиль. Дело тут не столько в этикете, сколько в том, что с самого начала возникает доверие к тем интеллектуальным источникам, на которые вы опираетесь. На фоне прямой аргументации целесообразно дополнительно апеллировать к человеку, мнение которого чрезвычайно авторитетно именно у тех, к кому вы обращаетесь.

На бытовом уровне мы пользуемся апелляцией к человеку довольно часто. Предположим, у вас есть подруга, обладающая прекрасным вкусом и хорошо понимающая, что стоит смотреть в театре, а что — нет. Она является авторитетом в данной сфере. Прежде чем принять решение посмотреть новый спектакль, вы обязательно спросите ее совета. Если у человека такого советчика нет, его место, как правило, занимает реклама: о чем больше говорят, то и следует смотреть. Авторитетная позиция (связанная с понятием качества) подменяется количеством текстов на заданную тему. Отсюда важное правило рекламы: она должна быть многократно повторяема, так как ее задача заключается в формировании у потенциальных потребителей привычки к определенному названию (банка, фирмы, товара).

Жертвой рекламной навязчивости являются все люди в той или иной степени, даже если они пытаются внутренне бороться с ее воздействием, поскольку удачная реклама основана на скрупулезном изучении человеческой психологии. Другое дело, что у нас в стране подчас малопрофессиональная реклама. Но следует ожидать прогресса в этом отношении: на рекламе зарабатываются большие деньги, а это немалый стимул к совершенству.

Итак, в практике авторитетность мнения часто подменяется большим количеством повторений, однако такая замена малодейственна при принятии сложного мыслительного решения. В этом случае значительно эффективней оказывается апелляция к человеку. Так как люди в России легко сдаются под натиском аргументации ad homini , этот факт следует учитывать, выбирая способ доказательства. Но разумно воздержаться от применения апелляции к человеку в общении с иностранцами, поскольку мифологическое сознание не есть сознание современной Европы (и тем более США), где принята концепция одновременного существования многих эталонов, т.е. образцов для подражания (см. об этом выше). Наличие многих образцов приводит, с одной стороны, к истинному уважению каждой личности; с другой стороны, к невозможности для одной личности превратиться в идола в сознании другой личности. Поэтому, апеллируя к человеку и выделяя его, вы, скорее всего, вызовете недоумение у западного речевого коммуниканта, для которого категория культа личности чужда и непонятна (апеллировать следует только к закону). В его сознании собственная личность имеет ничуть не меньшую значимость, чем любая другая.

Наблюдая разные слои американского и европейского общества, можно утверждать, что апелляция к человеку малоэффективна, кроме двух исключений: если ваш собеседник — жертва массовой культуры, навязываемой обывателю, или если он — студент престижного университета: Гарварда, Оксфорда, Кембриджа, Массачусетсского технологического института, Сорбонны и др., где престиж и авторитет профессуры крайне велик. Западная система образования значительно отличается от отечественной, так как там не принято слушать курсы, а принято слушать профессора, которого студент выбирает сам, обладая правом альтернативы. Коль скоро выбор носит индивидуальный характер, очевидно особое уважение к выбранному профессору. Принятая демократическая манера общения профессора со студентами не мешает его авторитету. В сознании студента точка зрения его профессора всегда верна (за редким исключением). Если возникает внутреннее противоречие, непонимание или несогласие, оно разрешается этим же профессором. Студент не ищет эксперта на стороне, а ждет семинара, чтобы снять интеллектуальные затруднения. Поэтому "прогулы" крайне редки, хотя двери аудитории всегда открыты. Профессор возведен в ранг верховного арбитра, поэтому, когда вы беретесь студенту, скажем, Гарварда доказывать некоторый тезис и говорите, что он разделяем его профессором, это очень убедительный аргумент.

Крайне важно проанализировать до начала доказательства ad homini уровень авторитетности конкретного лица в данной аудитории, т.е. у публики, к которой вы обращаетесь с речью. Это не всегда очевидно и требует предварительного анализа. Одно и то же физическое лицо, человек, к мнению которого вы апеллируете, может восприниматься разными людьми и коллективами совершенно по-разному, и поэтому в одних случаях аргументация ad homini оказывается убедительной, в других не дает желаемого результата, а в третьих — может доказывать противоположный заданному тезис. Рассмотрим пример.

Представим себе физический конгресс, где делается доклад, в котором (как это часто бывает) представлена базовая формула, на которой основаны дальнейшие рассуждения. Докладчик пишет формулу, а из зала поступает просьба: "Уважаемый коллега! Хотелось бы сначала услышать обоснование истинности вашей формулы. Спасибо! "В качестве реакции существует два способа поведения. Докладчик обращается к председательствующему с просьбой дать ему лишние 15 минут для доклада, чтобы аргументировать формулу (как правило, в этой просьбе ему отказывают), или говорит: "Господа! Эта формула — не моя, а Эйнштейна, найденная мною в его черновиках", — после чего необходимость доказательства становится абсурдной, потому что нет такого физика, который бы не считал, что мозг Эйнштейна мощнее, чем его собственный. Эйнштейн — это высший авторитет в научном мире, мерило истинности XX столетия. Для современных физиков апелляция к интеллектуальному достоянию Эйнштейна есть апелляция абсолютная, и она принимается в качестве доказательства более чем убедительного.

Теперь представим себе человека, приехавшего на Крайний Север к чукчам убеждать их в относительности правоты многовекового представления о том, что жить надо в чуме (он хочет их переселить в дома со светом, теплом и водой). В качестве аргумента он приводит положения теории относительности Эйнштейна, в частности относительности исторического мировоззрения. Разве этот аргумент может убедить чукчей, которые вряд ли когда-нибудь слышали имя Эйнштейна?

Разберем третий случай. Представим себе человека, который приходит с речью в общество "Память", пропагандирующее антисемитизм, и в аргументации своего тезиса апеллирует к мнению Эйнштейна, который, как известно, был евреем. Какова реакция? Тезис тут же начинает восприниматься как ложный, и, таким образом, доказывается истинность антитезиса, т.е. тезиса, противоположного заданному.

Изощренный оратор может воспользоваться этим приемом, если истинной целью его речи является доказательство антитезиса. Модель простая: аргументируется тезис А через апелляцию к X , упоминание имени которого прогнозируется как дающее резко отрицательную реакцию у слушателей, что автоматически приводит к доказательству тезиса анти-А. Понятно, что подобное речевое поведение требует особого риторического умения.

Другим дополнительным видом демонстрации является апелляция к публике (лат. ad populum ) — такое средство убеждения, когда вместо обоснования истинности или ложности тезиса с помощью объективных аргументов ставится задача только воздействовать на чувства людей и тем самым не дать слушателям составить объективное, беспристрастное мнение о предмете, подлежащем обсуждению.

Данный прием убеждения имеет более психологическую, нежели логическую природу, ибо действие его всегда рассчитано на душевное, эмоциональное состояние слушателей. Этот прием служит более тому, чтобы привести в движение волю, нежели тому, чтобы воздействовать на разум.

Это средство в сочетании с разумными доводами должно использоваться в любом выступлении. Ведь каждый оратор имеет дело с людьми, обладающими определенными эмоциями, а каждая мысль становится более понятной, когда воспринимается не только рассудком, но и сердцем. Но это средство часто берут на вооружение и разного рода демагоги, которые за неимением разумных аргументов пытаются играть лишь на чувствах слушателей. Апелляция к чувствам слушателей обычно строится в таких случаях на подборе внешне эффектных примеров. Разновидность этого подхода — широко известный пропагандистский трюк, когда оратор "доверительно" обращается к аудитории и клянется в понимании ее нужд и чаяний. Он как бы говорит аудитории: "Смотрите, как я близок вам, как я понимаю вас, я разделяю все ваши нужды, все ваши стремления, я такой же, как и вы, верьте мне".

Как правило, апелляция к публике подменяет прямое доказательство аргументом "это вам выгодно".

Представим следующую ситуацию. Преподаватель за месяц до конца учебного года предлагает написать реферат по дисциплине, которую он ведет, обещая авансом поставить "отлично" на экзамене. Можно не сомневаться, что для многих учащихся дальнейшее объяснение полезности написания реферата окажется излишним. Это пример прямой апелляции к публике.

Каждый из нас в жизни неоднократно был объектом применения рассматриваемого типа доказательства, нас ловили на этом приеме, и мы совершали поступки не в соответствии с разумностью (поскольку нас никто не убеждал в разумности), а под воздействием внутреннего ощущения выгоды, присущего каждому человеку.

Прием апелляции к публике оказывается очень эффективным при воздействии на американских и европейских слушателей, так как основывается на важной черте западного мировосприятия — "культе полезности", что связано с тотальным распространением философии прагматизма (см. выше). Апелляция к выгоде, к прагматике — это апелляция к тому, что естественно для современного западного сознания. Ребенка учат с детства: истинно то, что полезно. Если в аргументации предлагается полезность тезиса, он автоматически воспринимается как истинный в соответствии с законом транзитивности: А = В и В = С ? А = С (тезис полезен, польза равна истине, следовательно, тезис истинен). Мировое сообщество открыто для апелляции к публике.

Надо сказать, что на апелляции к публике в истории человечества "замешено" немало кровавых преступлений. Например, аргументация Гитлера, направленная на доказательство положения о необходимости завоевания Советского Союза, строилась именно на принципе апелляции к публике: каждый, кто наденет мундир и пересечет границу Советской России, получит на территории этой огромной страны поместье. Это был один из основных лозунгов Гитлера. Таким образом, немцы воевали за землю для своих семей.

Апелляция к публике, следовательно, может иметь как позитивные, так и негативные последствия в зависимости от того, какой тезис доказывается. Только внутренний нравственный барьер может помешать оратору призывать людей ко злу, когда зло им выгодно. Здесь каждый сам себе судья.

Еще раз подчеркнем, что западное сознание открыто для апелляции к публике точно в такой же степени, как российское сознание открыто для апелляции к человеку, — это зависит от особенностей культурологического развития разных наций и народов. Непонимание этого факта приводит к речевым поражениям. В России сейчас нередко пытаются на западный манер апеллировать к публике (сделайте так это вам выгодно) и не находят в обществе понимания.

Апелляция к публике лежит в основе любого рекламного текста: "Купите данный товар — это вам выгодно". Внутренняя структура рекламы товара следующая.

Цель: сделать так, чтобы товар А купили.

Тезис: товар А покупать выгодно.

Прямая аргументация: товар А обладает рядом достоинств — удобство, эстетика, дешевизна и др.

Аргументация от противного: без товара А возникает дискомфорт.

Императивное воздействие: покупать конкурирующий товар А 1 ( другой фирмы): а) невыгодно 1 дороже, менее удобен, менее прочен и т.д., чем А) — воздействие на корысть; б) опасно 1 не гарантирует качества в отличие от А) — воздействие на страх.

Каждый человек может оказаться объектом апелляции к публике (в частности, жертвой умелой рекламы), поэтому всякий раз необходимо анализировать баланс меры выгоды и невыгоды того, к чему вас призывают; то, что вам выгодно сегодня, завтра может оказаться невыгодно. Представьте себе школьников, у которых сегодня должна быть контрольная по математике. Все мы когда-то учились в школе и мечтали "сбежать с контрольной". В каждом классе есть лихой мальчишка, который призывает это сделать, апеллируя к публике: "Мы все сейчас отсюда уходим. Если уйдем все, из школы не выгонят, а контрольную мы писать не будем". И все уходят, но никому в силу, может быть, возраста не приходит в голову, что будет завтра. Во-первых, разразится скандал, а во-вторых, контрольную все равно придется писать. От нее не уйти, можно только "потянуть время". Когда вас призывают к чему-то и апеллируют к вашему пониманию выгоды, вы всегда должны понять: эта выгода пролонгированная или только сиюминутная.

Еще одним средством аргументации, основанным на психологическом воздействии, является " возвратный удар ", при котором реплика или аргумент обращаются против того, кто их высказал.

Искусством "возвратного удара", в том числе такой его острой полемической разновидностью, как подхват реплики, должен владеть любой оратор, поскольку это распространенный прием в полемике. "Возвратный удар" построен на следующем: вас просят аргументировать какой-то тезис (как правило, в форме вопроса), трудный для вас или в известной мере вас дискредитирующий. Вместо аргументации этого тезиса вы переносите "жало" своего языка на личность задающего вопрос. Например, вы выступаете перед публикой, и кто-то из публики спрашивает: "Скажите, пожалуйста, как вы умудрились так разбогатеть?" Можно аргументировать тезис "Я стал богатым легально" (но делать этого, как правило, не хочется!), а можно сказать: "Я жуликам на такие вопросы не отвечаю". Это грубо, конечно. Но "возвратный удар" — в принципе резкая форма речевого поведения (надо сказать, что тезис "Вы сам — жулик" можно доказать, и выражаясь крайне корректно, — это производит более сильное впечатление).

"Возвратный удар" построен на подмене прямой аргументации так же, как апелляция к человеку и апелляция к публике, но эта подмена особого свойства: перенос смысла текста на личность говорящего. Суть приема заключена в словах Аристотеля: "Сказанное против нас самих мы обратим против сказавшего". Этот удар под силу людям с мощным умом, быстрой реакцией и острым языком. Перехватив, как мяч, слово (понятие), брошенное соперником, человек обыгрывает его и пародирует. Если вас обвиняют в жульничестве (на смысло вом уровне), вы переносите признак "быть жуликом" на личность того, кто к вам обращается. Если вас пытаются заставить объяснить какое-нибудь малоосмысленное, неудачное ваше решение (с кем не бывает!), вы публично объясняете, что задающий вопрос — сам небольшого ума и склонен ошибаться, и поэтому не ему спрашивать.

"Возвратный удар" — это публичное речевое поведение в присутствии свидетелей, которые на самом деле и являются адресатом речи, поскольку основная цель данного речевого поступка — завоевание авторитета у публики.

Рассмотрим еще несколько примеров.

1. А. — Вот мне рассказывал академик Сахаров, что...

В. — Ну, конечно, вам рассказывал, а больше никому не рассказывал, ведь это нигде не опубликовано.

A . — Если он вам не рассказывал, то это еще не значит, что он никому не рассказывал.

В этой полемике одна и та же реплика "перепасовывается" от одного спорящего к другому обязательно с элементами иронии и агрессии.

2. Проследим, как взаимно использовали этом прием два известных полемиста в диспуте 1925 года.

Митрополит Введенский: "Я совсем не настаиваю на той точке зрения, что мы все не произошли от обезьян. Вы, материалисты, лучше знаете ваших родственников".

А. Луначарский: "Но я не знаю, кто лучше — тот ли, кто, произойдя с низов, произойдя от животных, поднялся усилиями своего гения до нынешнего человека, или тот, которого высочайший Господь создал по образу и подобию своему и который опустился до того, что, как говорит гр. Введенский, обидно за животных, когда людей сравнивают с ними". "Возвратный удар" наиболее эффективен, когда соперник пользуется сомнительной репутацией, вызывает недоверие, в полемике проявляет неуважение к оппонентам.

•  Полемика подсудимого с председателем суда.

Подсудимый: "На странице 72 обвинительного акта говорится, что хотя подсудимый не был на месте преступления в момент его совершения, однако это не меняет дела и не освобождает его..."

Председатель: "Вы не должны здесь зачитывать весь обвинительный акт: он нам достаточно известен".

Подсудимый: "Я должен сказать, что три четверти всего того, что здесь говорили на суде прокурор и защитники, всем давно известно, но здесь они снова повторили это".

4. Известен исторический анекдот. В британском парламенте шли дебаты. Речь держал Черчилль — лидер консерваторов. Он по обыкновению едко высмеивал своих вечных оппонентов — лейбористов. Наконец, не выдержав, вскочила с места пожилая и к тому же некрасивая лейбористка и крикнула на весь зал: "Мистер Черчилль, вы несносны! Если бы я была вашей женой, то подлила бы вам в кофе яд!" Раздался смешок. Но невозмутимый потомок герцогов Мальборо, выдержав паузу и окинув соболезнующим взором разгневанную леди, промолвил: "Если бы вы были моей женой, то я бы этот яд с наслаждением выпил..."

5. В июне 1979 года на венской встрече в верхах Л. Брежнев, по сути дела, не мог ходить. Его ловко, почти незаметно для постороннего глаза носили, именно носили, а не поддерживали бравые молодцы из личной охраны. Атмосфера была наполнена вопросами о здоровье генсека. Советские дипломаты чувствовали себя весьма уязвимо. Чтобы хоть как-то "восстановить нарушенный паритет", один из них — М. Стуруа — позволил себе спросить: "Как обстоит дело с политическим здоровьем президента Картера?" В зале раздался дружный смех. Смысл вопроса был ясен для посвященных, а в зале сидели только они. Политическое будущее президента Картера выглядело весьма мрачно... Американский дипломат не растерялся: "Политическое здоровье Картера такое же, как и здоровье Брежнева", — ответил он, слегка улыбнувшись: мол, понимай, как знаешь.

Были очень распространены случаи применения "возвратного удара" в дискуссиях начала века на литературных собраниях, особенно в среде футуристов, где часто читали свои стихи В. Маяковский и Д. Бурлюк. Выступающий обязательно выходил в эпатирующем публику виде (в желтой рубахе, например), тем самым провоцируя слушающих на резкие реплики (заранее рассматривались возможные реплики и готовились ответные). Это был блестящий спектакль, в котором героем оказывался наиболее изощренный оратор (Маяковский, как правило, побеждал Бурлюка). Молодежь специально собиралась поучаствовать в речевом поединке, и люди редко обманывались в своих ожиданиях — спектакль стоил того.

Резюмируя, следует повторить, что "возвратный удар" рассчитан на низвержение авторитета человека, с которым пикируешься, и одновременно на подъем собственного авторитета. На речевом уровне "возвратный удар" требует не только особого риторического умения и быстроты реакции, но и чувства юмора.

СодержаниеДальше
 
© uchebnik-online.com