Перечень учебников

Учебники онлайн

Глава 22. ИРОНИЯ В РЕЧЕВОЙ КОММУНИКАЦИИ

Я не отношусь серьезно к себе, но я отношусь серьезно к своим убеждениям.

Г. К. Честертон

Ирония (от греч. eir o n e ia , букв. — притворство, когда человек притворяется глупее, чем он есть) имеет два толкования.

1. В стилистике — выражающее насмешку или лукавство, иносказание, когда слово или высказывание обретают в контексте речи значение, противоположное буквальному смыслу или отрицающее его, ставящее под сомнение. Пример:

Слуга влиятельных господ,
С какой отвагой благородной
Громите речью вы свободной
Всех тех, кому зажали рот.

Ф.И. Тютчев

Ирония есть поношение и противоречие под маской одобрения и согласия; явлению умышленно приписывают свойство, которого в нем заведомо быть не может ( Откуда, умная (осёл), бредешь ты голова — И.А. Крылов) или оно отсутствует, хотя по логике авторской мысли его надо было ожидать. Обычно иронию относят к тропам, иногда — к стилистическим фигурам. Намек на притворство, "ключ" к иронии содержится обычно не в самом выражении, а в контексте или интонации; иногда (особенно в прозе) — лишь в ситуации высказывания. Когда ироническая насмешка становится едкой издевкой, ее называют сарказмом.

2. В эстетике — вид комического, идейно-эмоциональная оценка, элементарной моделью или прообразом которой служит структурно-экспрессивный принцип речевой, стилистической иронии. Ироническое отношение предполагает превосходство или снисхождение, скептицизм или насмешку, нарочито запрятанные, но определяющие собой стиль художественного произведения ("Похвала Глупости" Эразма Роттердамского) или организацию образной системы (характеров, сюжета, всего произведения, например "Волшебная гора" Т. Манна). "Скрытность" насмешки, маска серьезности отличают иронию от юмора и особенно от сатиры (см. ниже).

Ироническое отношение реализуется весьма многообразно: с помощью гротеска (Дж. Свифт, Э.Т.А. Гофман, М.Е. Салтыков-Щедрин), парадокса (А. Франс, Б. Шоу), пародии (Л. Стерн), остроумия, гиперболы, контраста, соединения различных речевых стилей и т.д.

Смысл иронии как эстетической категории в разные эпохи существенно видоизменялся. Античности была свойственна, например, "сократовская ирония", выражавшая философский принцип сомнения и одновременно способ обнаружения истины. Сократ притворялся единомышленником оппонента, поддакивал ему и незаметно доводил его взгляд до абсурда, обнаруживая ограниченность как будто бы очевидных истин (см. выше). В "сократовской иронии" эстетическая игра, наслаждение диалектикой мышления сочетались с поисками истины и моральных ценностей (см. диалог Платона "Пир"). В античном театре встречается и так называемая трагическая ирония ("ирония судьбы"), теоретически осознанная, однако, лишь в новое время: герой уверен в себе и не ведает (в отличие от зрителя), что именно его поступки подготавливают его собственную гибель (классический пример — "Царь Эдип" Софокла, а позже — "Валленштейн" Ф. Шиллера). Такую "иронию судьбы" нередко называют объективной иронией. Будучи скептической по своей природе, ирония чужда литераторам, ориентированным на незыблемую иерархию ценностей (барокко, классицизм), как чужда она была и христианскому сознанию, в том числе средневековой эстетической мысли, равнодушной к игровому началу, смеховой грани бытия.

Проблема неизменного источника смеха и связанного с ним действительного значения смеха была известна уже Цицерону, который, однако, сразу же объявил ее неразрешимой.

Развернутое теоретическое обоснование и разнообразное художественное претворение ирония получила в романтизме (понятие романтической иронии в эстетических работах Ф. Шлегеля, К.В.Ф. Зольгера; художественная практика — в произведениях Л. Тика, Гофмана в Германии, Дж. Байрона в Англии, А. Мюссе во Франции). Немецкие романтики расширили понимание иронии до мировоззренческого принципа: романтическая ирония должна быть универсальной и бесконечной, т.е. направленной на все без остатка как в сфере реального, "обусловленного" бытия, так и в духовной жизнедеятельности субъекта. В такой всеобъемлюще иронической позиции романтики видели абсолютное выражение свободы — этой высшей ценности романтического сознания. Принцип универсальной романтической иронии (нередко отождествляющий иронию с рефлексией вообще) диктовал художнику внутреннюю установку: не останавливаться ни перед чем, все подвергать сомнению или отрицанию; не будучи связанным никакой окончательной "истиной", свободно переходить от одного мнения к другому, подчеркивая относительность и ограничительность всех установленных человеком "правил". Отсюда важное для концепции романтической иро нии понятие игры: в произведении должен господствовать дух подлинной трансцендентальной буффонады" — в своем парении над «необходимостью» художник уходит от всякой ценностной определенности, сознательно делает содержательно и интонационно неразличимыми серьезное и притворное, глубокое и простодушное. В итоге ирония оказывается несвободной от гипертрофии чисто эстетической игры противоположностями, нередко теряющей границы между добром и злом, истиной и заблуждением, свободой и необходимостью, "священным" и "порочным" и т.д. Ирония как принцип мироотношения предопределяла в творчестве романтиков и композиционно-художественную игру противоположностями: реальным и фантастическим, возвышенным и прозаическим, разумным и алогичным.

Романтическая ирония, обнажавшая разлад мечты (идеала) и реальной жизни, претерпевает эволюцию; вначале это ирония свободы: жизнь не знает для своих свободных сил каких-либо неодолимых препон, высмеивая всех, кто пытается придать ей неизменные формы; потом — сарказм необходимости: силы косности и гнета одолевают свободные силы жизни, поэт заносится высоко, но его одергивают, едко и грубо издеваясь над ним (Байрон, Гофман и особенно Гейне, "Рыцарь на час" Н.А. Некрасова). Тогда возникает трагическая, "горькая ирония" — автор равно иронизирует и над объективным злом, и над собственным бессилием противоборствовать ему. Когда же к насмешке над злом и собою примешивается сомнение в реальности идеалов, ирония становится "мрачной", разлагающей. Как "отрицательную" и даже "нигилистическую" можно рассматривать иронию в декадентском умонастроении, в том числе у некоторых символистов, о чем с горечью писал А.А. Блок. У ряда художников и эстетиков XX века, причастных к модернизму (особенно "черному юмору"), "нигилистическая" ирония включает, в частности, принцип тотального пародирования и самопародирования искусства (американский писатель Д. Бартелм).

Собственную концепцию "эпической иронии" как одного из основных принципов современного реализма развил Т. Манн, который, отталкиваясь от универсальности романтической иронии, подчеркивал, что ирония необходима для эпического искусства как взгляд с высоты свободы, покоя и объективности, не связанный никаким морализаторством. В конце XIX — начале XX века ирония занимает заметное место также в произведениях О. Уайльда, А. Франса, Б. Шоу, К. Чапека. Своеобразная "ироническая диалектика" отразилась в театральном методе "отчуждения" Б. Брехта.

Очень интересно толкование смешного и иронии у А. Шопенгауэра. "Источником смешного всегда служит парадоксальное и поэтому неожиданное подведение предмета под понятие, в остальном ему гетерогенное, и феномен смеха означает таким образом всегда внезапное понимание несоответствия между таким понятием и мыслимым в нем реальным объектом, т.е. между абстрактным и созерцательным. Чем больше и неожиданнее в восприятии смеющегося это несовпадение, тем громче будет его смех. Поэтому во всем, что возбуждает смех, всегда должно быть понятие и нечто единичное, следовательно, вещь или событие, которые могут быть, правда, подведены под это понятие, тем самым мыслиться в нем, однако в другом и более важном отношении совершенно сюда не относиться, более того, явно отличаясь от всего, что мыслится в этом понятии. Когда, как это часто случается при остротах, вместо такого созерцательно реального выступает подчиненное высшему или родовому понятию видовое понятие, то смех оно возбуждает лишь тем, что фантазия реализует его, т.е. заменяет его тем, что представляется в созерцании, и таким образом происходит конфликт между мыслимым и созерцаемым. Можно даже, чтобы понять это вполне explicite , свести смешное к умозаключению по первой форме с безусловной major и неожиданно как бы каверзно введенной minor , — вследствие такого сочетания заключение и обретет свойство смешного". И далее: "источник смешного — несовпадение мыслимого и созерцаемого. — В зависимости от того, переходим ли мы при обнаружении такого несовпадения от реального, т.е. созерцаемого, к понятию или, наоборот, от понятия к реальному, возникшее в результате этого смешное будет остротой или нелепостью, а в более высокой степени, в частности в практической жизни, — глупостью". В качестве примера первого рода, т.е. остроты, приведем известный анекдот о гасконце, над которым смеялся король, увидев его в зимнюю стужу по-летнему одетым; гасконец сказал королю: "Если бы Вы, Ваше Величество, надели то, что надел я, то сочли бы, что в нем достаточно тепло", — а на вопрос короля, что же он надел, ответил: "Весь мой гардероб". Под этим последним понятием можно подразумевать как необозримый гардероб короля, так и единственный летний сюртучок бедняги, вид которого на зябнувшем теле очень не соответствует понятию гардероба.

Острота часто заключается в одном высказывании, только намекая на понятие, под которое можно подвести данный случай, совершенно гетерогенный (по Шопенгауэру) всему остальному, мыслимому в понятии. Так, в "Ромео и Джульетте" жизнерадостный, но только что смертельно раненный Меркуцио говорит друзьям, которые обещают навестить его на следующий день: "Приходите завтра, и вы найдете меня спокойным человеком". Здесь под это понятие подводится умерший. В английском языке к этому присоединяется игра слов, так как grave man означает одновременно серьезного и мертвого человека. В таком же роде известный анекдот об актере Унцельмане: после того как в берлинском театре была строго запрещена всякая импровизация, ему пришлось появиться на сцене верхом на лошади; и при этом именно в тот момент, когда он был на просцениуме, лошадь выбросила помет, что уже само по себе вызвало смех публики; однако смех еще усилился, когда Унцельман обратился к лошади со следующими словами: "Что ты делаешь? Разве ты не знаешь, что импровизация нам запрещена?" Здесь подведение гетерогенного под одно понятие очень ясно и поэтому острота чрезвычайно метка, а вызванный ею эффект смешного очень силен.

Вполне соответствует тому роду смешного, о котором здесь идет речь, следующее: Сафир в литературной борьбе с актером Анджели называет его "великим духом и телом Анджели"; в этом случае вследствие известной всему городу тщедушной фигуры актера необыкновенно малое зримо подводится под понятие "великого". То же действие производит наименование Сафиром арий новой оперы "добрыми старыми знакомыми", следовательно, под понятие, которое в других случаях служит рекомендацией, здесь подводятся именно те свойства, которые достойны порицания. Когда о какой-нибудь даме, благосклонность которой зависит от подарков, говорят, что она умеет соединить полезное с приятным, под понятие правила, которое Гораций рекомендует применять в области эстетики, подводится нечто низкое в моральном отношении; так же, когда, имея в виду бордель, называют его "скромным приютом тихих радостей". Приличное общество для того, чтобы достигнуть совершеннейшей пошлости, изгоняет все прямые и поэтому резкие выражения и прибегает для смягчения скандальных или сколько-нибудь шокирующих вещей к отвлеченным понятиям; однако тем самым под эти понятия подводится и более или менее гетерогенное им, благодаря чему достигается эффект смешного.

Лежащее в основе всего смешного подведение под понятие того, что в одном отношении гетерогенно, но в остальном соответствует ему, может быть и неумышленным; например, один из свободных негров в Северной Америке, старающихся во всем походить на белых, сочинил своему умершему ребенку эпитафию, начинающуюся словами: "прелестная, рано сорванная лилия". Когда же, наоборот, реальное и созерцательное грубо и преднамеренно подводят под понятие его противоположности, возникает низкая и пошлая ирония. Например, когда при сильном дожде говорят: приятная сегодня погодка или об уродливой невесте: красотку же он нашел; или о мошеннике: этот честный человек и т.п. Смеяться над этим могут только дети или необразо ванные люди, ибо здесь несовпадение между мыслимым и созерцаемым полное. Однако при таком грубом преувеличении, в попытке сказать смешное его основной характер, упомянутое несовпадение, выступает очень отчетливо. К этому роду смешного из-за его преувеличенности и явной преднамеренности несколько приближается пародия. Ее прием состоит в том, что она приписывает события и слова серьезного стихотворения или драмы незначительным, низким личностям или связывает их с мелочными мотивами и поступками. Следовательно, она подводит изображаемые ею плоские реальности под данные в теме высокие понятия, к которым они в известном отношении должны подходить, тогда как в остальном с ними совершенно не совпадают; вследствие этого противоречие между созерцаемым и мыслимым выступает очень ярко. Оригинально и остроумно было обращение одного человека к только что обвенчанной молодой чете, женская половина которой ему нравилась, с заключительными словами шиллеровской баллады "Порука":

Позвольте, чтоб в вашем союзе, друзья,
Отныне был третьим навеки и я!

Действие смешного здесь сильно и неизбежно, так как под понятия, которые, по замыслу Шиллера, должны вызвать в нас мысли о благородных в моральном смысле отношениях, подводятся отношения запретные и безнравственные, но подводятся правильно и без какого-либо изменения, следовательно, мысль о них вызывается словами Шиллера.

Во всех приведенных здесь примерах острот мы обнаруживаем, что под понятие или вообще под абстрактную мысль подводится реальное либо непосредственно, либо посредством более узкого понятия, причем это реальное, строго говоря, относится к этому понятию, но бесконечно далеко от действительного и первоначального намерения и от направленности мысли. Поэтому остроумие как способность духа состоит только в легкости, с какой для каждого данного предмета находят понятие, в котором этот предмет может мыслиться, будучи резко гетерогенным всем другим относящимся к этому понятию предметам.

Другой вид смешного движется в обратном направлении, от абстрактного понятия к мыслимой в нем реальности, или к созерцательному, которое, однако, в каком-либо отношении, не замеченном раньше, с понятием не совпадает, что и создает нелепость, и в конечном итоге ведет к глупому поступку. Примерами смешного этого рода могут служить следующие факты. Когда человек говорит, что он любит гулять один, другой на это ему отвечает: "Вы любите гулять один, я тоже, так пойдемте вместе". Он исходит из мысли: "удовольствием, которое любят двое, они могут наслаждаться вместе" — и подводит под нее именно тот случай, который исключает совместность. Солдаты в караульной позволяют только что приведенному арестанту принять участие в карточной игре, но так как он плутует, в результате чего возникает перебранка, они выгоняют его, руководствуясь общим понятием "дурных товарищей прогоняют", забывая при этом, что имеют дело с арестантом, т.е. с человеком, которого должны держать под стражей. У двух крестьянских парней было ружье, заряженное крупной дробью, которую они хотели вынуть и заменить мелкой, не теряя при этом порох. Для этого один из них вложил дуло ружья в свою шапку, которую сжал ногами, и сказал другому: "Теперь спускай курок медленно, медленно, медленно, тогда сначала выйдет дробь". Он исходил из понятия: "Замедление причины ведет к замедлению действия". Примерами такого рода служит большая часть поступков Дон Кихота; под понятия, почерпнутые им из рыцарских романов, он подводит встречающиеся ему совершенно гетерогенные этим понятиям реальности, например желая помочь угнетенным, освобождает каторжников. Собственно говоря, сюда же относятся и все рассказы Мюнхгаузена: только это не поступки, которые были совершены, а невозможное, выдаваемое за действительно происходившее. В этих рассказах происшествия всегда излагаются так, что мыслимое абстрактно сравнительно a priori представляется возможным и вероятным; однако потом, при созерцании данного индивидуального случая, т.е. a posteriori , невозможность, более того, абсурдность рассказанного обнаруживается и возбуждает смех очевидным несовпадением созерцаемого и мыслимого, например, когда сообщается, что замерзшие в почтовом рожке мелодии оттаивают в теплой комнате. В этом же роде и история про двух львов, которые, проломив ночью разделявшую их перегородку, в ярости сожрали друг друга, а наутро от них нашли только два хвоста.

Существуют также случаи смешного, когда нет необходимости ни высказывать понятие, под которое подводится созерцаемое, ни намекать на него, так как оно само приходит в голову по ассоциации идей. Когда известный актер Гаррик, исполняя трагическую роль, разразился смехом, потому что какой-то мясник, чтобы стереть пот, надел свой парик на голову своей большой собаки, которая, опираясь передними лапами на барьер партера, разглядывала театр, то этот смех был вызван тем, что Гаррик исходил из примысленного понятия зрителя. Этим объясняется и то, что некоторые животные, такие как обезьяны, кенгуру, тушканчики и т.п., иногда кажутся нам смешными, так как некоторое сходство с человеком побуждает нас подвести их под понятие человека, исходя из которого мы затем замечаем их несоответствие ему.

Понятия, очевидное несоответствие которых созерцанию вызывает наш смех, могут быть понятиями другого или нашими собственными. В первом случае мы смеемся над другим, во втором ощущаем часто даже приятное, во всяком случае забавное, изумление. Дети и люди необразованные смеются по всякому ничтожному, даже неподходящему поводу, если он для них неожиданен, т.е. не соответствует их заранее принятому понятию. Как правило, смех доставляет удовольствие; нас радует несовпадение мыслимого с созерцаемым, следовательно, с действительностью, и мы охотно предаемся судорожному сотрясению, возбуждаемому этим открытием. Причина этого заключается в следующем. При таком неожиданно возникающем противоречии между созерцаемым и мыслимым всегда бесспорно правильно созерцаемое, ибо оно вообще не подвержено ошибкам, не требует подтверждения и выступает само за себя. Его конфликт с мыслимым возникает в конечном счете из-за того, что мыслимое со своими абстрактными понятиями не способно дойти до бесконечного многообразия и оттенков созерцаемого. И эта победа созерцательного познания над мышлением нас радует. Ибо созерцание — это изначальный, неразрывно связанный с животной природой способ познания, в котором предстает все, что непосредственно удовлетворяет волю; это — среда настоящего, наслаждения и радости, и к тому же оно не связано ни с каким усилием. Мышлению свойственно противоположное: оно — вторичный потенциал познания, осуществление которого всегда требует некоторого, порой значительного, напряжения и понятия которого часто противостоят удовлетворению наших непосредственных желаний, поскольку они, как область прошлого, будущего и серьезности, служат выражением всех наших опасений, нашего раскаяния и наших забот. Видеть, как этот строгий, неутомимый, докучливый наставник, разум, уличается хоть раз в несостоятельности, нам приятно. Поэтому выражение смеха очень родственно выражению радости.

Противоположность смеху и шутке — серьезность. Она представляет собой сознание полного совпадения и равенства понятия или мысли с созерцаемым, или с реальностью. Серьезный человек убежден, что он мыслит вещи такими, какие они в действительности, и что они такие, какими он их мыслит. Переход от глубокой серьезности к смеху так легок и может быть вызван мелочью именно потому, что чем полнее казалось принятое со всей серьезностью совпадение, тем легче оно устраняется ничтожным, неожиданно открывшимся несоответствием. Поэтому чем более человек склонен к подлинной серьезности, тем охотнее он смеется. Люди, смех которых всегда аффектирован и как бы вынужден, невысоки в умственном и моральном отношении, и вообще манера смеяться и поводы к смеху ярко характеризуют человека.

Нас так задевает, когда смеются над тем, что мы делаем или серьезно говорим, потому, что это указывает на значительное несоответствие между нашими понятиями и объективной реальностью. По той же причине эпитет смешной обиден. Подлинный насмешливый смех злорадно возвещает поверженному противнику, насколько понятия, которых он держался, далеки от открывшейся ему теперь действительности. Наш собственный горький смех при виде страшной открывшейся нам истины, которая показывает, сколь обманчивы были наши надежды, служит живым выражением сделанного нами открытия о несоответствии наших мыслей, нашего наивного доверия к людям и судьбе представшей теперь перед нами действительности.

Преднамеренно смешное — это шутка; это желание привести к несоответствию с понятиями другого реальность посредством сдвига одного из этих моментов; его противоположность — серьезность — состоит, по крайней мере по намерению, в точном соответствии их друг другу. Если же шутка скрывается за серьезностью, то это ирония; например, если мы с деланной серьезностью выслушиваем мнения другого, противоположные нашим, и делаем вид, что разделяем их, пока наконец не выясняется, что наш собеседник перестает понимать и нас, и сказанное им самим. Так вел себя Сократ в беседе с Гиппием, Протагором, Горгием и другими софистами.

Обратное иронии — скрытая за шуткой серьезность, это юмор. Его можно назвать двойным контрапунктом иронии. Ирония объективна, т.е. рассчитана на других; юмор субъективен, т.е. имеет в виду прежде всего собственное "я". Поэтому высокие образцы иронии встречаются у древних авторов, образцы юмора — у новых. Ибо при более глубоком рассмотрении юмор коренится в субъективном, но серьезном и возвышенном настрое, непроизвольно вступающем в конфликт с пошлой действительностью внешнего мира, от которой невозможно уклониться, но невозможно и поступиться собой; поэтому, чтобы прийти к компромиссу, необходимо определить собственное воззрение и внешний мир в одних и тех же понятиях, обретающих из-за этого двойное несоответствие мыслимой в них реальности, которое оказывается то на одной, то на другой стороне, в результате чего возникает впечатление намеренно смешного, т.е. шутки, в которой, однако, таится проглядывающая в ней глубочайшая серьезность. То, что интимные отношения служат самым легкодоступным даже не слишком изощренному остроумию материалом для шуток, о чем свидетельствует распространение непристойностей, возможно только потому, что в их основе лежит глубокая серьезность. Если ирония вначале сопровождается серьезностью, а в конце улыбкой, то юмор — наоборот. Например, уже приведенные выше слова Меркуцио, а также слова Полония из "Гамлета": "Высокочтимый принц, я вас смиреннейше покину". И Гамлета: "Нет ничего, сударь мой, с чем бы я охотнее расстался, разве что с моей жизнью..."

В качестве примера можно привести то, что говорит Гамлет Офелии до начала спектакля при дворе: "Да и что делать человеку, как не быть веселым? Вот посмотрите, как радостно смотрит моя мать, а нет и двух часов, как умер мой отец".

Офелия : "Нет, тому уже два месяца, мой принц".

Гамлет : "Так давно? Ну, так пусть дьявол носит черное, а я буду ходить в соболях".

Как подлинный юморист выступает Генрих Гейне в "Романцеро", во всех его шутках и фокусах кроется глубокая серьезность, которая из стыдливости скрывается под этой маской. Таким образом, юмор вытекает из особого настроения; под этим понятием со всеми его модификациями мыслится решительный перевес субъективного над объективным при восприятии внешнего мира. Каждое поэтическое или художественное изображение комической, даже шутовской сцены, где на заднем плане сквозит серьезная мысль, является продуктом юмора, следовательно, юмористично. Такова, например, картина Тишбейна: изображена совершенно пустая комната, освещаемая только огнем камина; перед камином стоит человек в кителе, и тень от него, начиная от его ног, простирается на всю комнату. "Это, — комментирует Тишбейн, — человек, которому ничего не удавалось и который ничего не достиг; теперь он радуется тому, что способен отбрасывать такую большую тень". Если бы понадобилось выразить серьезность, скрытую в этой шутке, то лучше всего было бы сделать это посредством строк, заимствованных из персидского стихотворения Анвари Сохеили:

"Если ты утратишь целый мир,
Не горюй; это — ничего.
Если ты обретешь целый мир,
Не ликуй: это — ничего.
Мимо пройдут скорби и радости,
Пройди, минуя мир: это ничего".

Разнообразна ирония в русской литературе и критике (хотя ироническая позиция не столь характерна для русской классики): "мстительница" и "утешительница" у А.И. Герцена; "насмешливая критика" В.Г. Белинского, Н.А. Некрасова, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Н.Г. Чернышевского (образ "проницательного читателя" в романе "Что делать?"); сливающаяся со стихией юмора у Н.В. Гоголя; пародийная у Козьмы Пруткова; романтическая у А.А. Блока. Различные виды и оттенки иронии присущи произведениям В.В. Маяковского, М.М. Зощенко, М.А. Булгакова, Ю.К. Олеши, В.П. Катаева.

Ирония как прием должна применяться в речи с большой осторожностью, что напрямую связано с нравственным аспектом в речевой коммуникации. Каждый из нас в той или иной степени обладает чувством юмора, но мы редко задумываемся над тем, что обращая шутки в адрес другого человека, мы подчас делаем ему больно. С речью надлежит обращаться к людям только в тех случаях, когда вы желаете им добра. Никто не может вас заставить доброжелательно ко всем относиться, но если вы испытываете к кому-то недобрые чувства, к этому человеку обращаться с речью (кроме случаев крайней необходимости) не следует (см. выше), особенно если это ироничная речь.

В отношении иронии существует очень много ограничений. Точное их соблюдение может сделать вашу речевую коммуникацию более человечной и соответствующей этической норме. В какой ситуации к человеку с ироничной речью обращаться нельзя?

  1. Если перед вами человек без чувства юмора.
  2. Если человек находится в удрученном состоянии души.
  3. Если этот человек вам незнаком.
  4. Есть специальные ситуации, когда ирония неуместна. На похоронах ирония неуместна по отношению к любому из присутствующих. Также ирония неуместна и на свадьбе. Любое действие, любой ритуал, сопряженный с большой эмоциональностью, не допускает иронии. Попробуйте в католической среде позволить себе иронию на венчании. Вас не только не поймут — на вас будут странно смотреть, и люди, которые услышат ваше ироническое замечание, вряд ли впоследствии будут с вами общаться. Им это покажется дикостью, а у нас это (увы!) норма.
  5. Если рядом находится третье лицо, от которого тот, над кем вы подшучиваете, как-то зависит. Причем зависит и с социальной точки зрения, и с психологической, и с эмоциональной.

Рассмотрим это наглядно.

Итак, ирония возможна, только если третье лицо, во-первых, доброжелательно по отношению к В , никак с ним ни иерархически (социально), ни эмоционально не связано. Распространенной формой иронии является подшучивание над молодым человеком в присутствии девушки, которая ему нравится. Это не просто жестоко, это возмутительно. Тем не менее вы сплошь и рядом можете это наблюдать. И сколько раз у человека портилось настроение в компании, когда он с определенным эмоциональным настроем приходил провести вечер, а после ироничной шутки в присутствии девушки вечер оказывался испорченным. Основная коммуникативная задача — не принести человеку зла; а если вы испортили настроение даже на несколько минут, вы принесли зло. Если третье лицо социально превосходит В , то в этой ситуации тоже лучше обойтись без иронии: нельзя подшучивать над подчиненным в присутствии его начальника. Но нельзя и подшучивать над начальником в присутствии его подчиненного. Как бы ни была направлена зависимость (социальная или эмоциональная) между В и С , позволять себе иронию нельзя.

Конечно, это некоторая идеальная модель, и, анализируя поведение конкретного человека, вы найдете множество отклонений от правил. Но надо стремиться к реализации этой модели, вырабатывать пристойную систему поведения с другими людьми.

Нельзя позволять себе иронию и в случае, если С — чужой. Таким образом, ироническое поведение по отношению к человеку в присутствии третьего лица допустимо крайне редко. Если ирония и уместна, то преимущественно в приватном диалоге с одним человеком.

Чем человек умнее, чем острее он на язык, тем точнее его удар и тем больше он ранит, а поэтому тем больше ограничений на иронию в коммуникации он должен иметь.

6. Нельзя иронизировать над человеком с каким-то явным недостатком. Это может позволить себе только человек с такой же бедой и больше никто. Совершенно очевидно, что вы не можете иронизировать, если у вас более сильная позиция. Разве можно смеяться над человеком, который слабее вас, болен или не может вам ответить? Это одна из причин, по которой не следует иронизировать над своими детьми; ирония не самый лучший способ взаимоотношений педагога со школьниками и студентами, потому что коммуникативные позиции у преподавателя и ученика (студента) неравные. Следует добиться очень доверительных, дружеских отношений, чтобы позволить себе роскошь поиронизировать над кем-нибудь из них.

7. Категорически не рекомендуется иронизировать над тем, что для человека важно: его вероисповедание, семья, часто работа или какое-то дело, которому он искренне предан, его система убеждений, национальность и все, что связано с культурной традицией его народа. Национальное достоинство людей, особенно малых народностей, никогда не должно быть унижено. (От этого унижения начинаются гражданские войны, именно от унижения!). За пределами иронии должно находиться то, что, с вашей точки зрения, для человека дорого, то, что его по-настоящему волнует.

Но и это еще не все. Представьте себе компанию приятелей, отношения между которыми достаточно доброжелательны, в ней нет никакой социальной иерархии и нет специальных эмоциональных привязанностей. Ирония в такой ситуации вполне уместна, однако первым адресатом иронии должен быть сам говорящий, сначала надо подшутить над собой, вызвать смех, только после этого дозволительно обратиться и к другому человеку с ироничной фразой. Надо научиться высмеивать себя, что мало кто умеет. Только очень умные и сильные люди умеют смеяться над собой.

Преодоление внутренних комплексов и неуверенности, знание истинной цены всему (себе — в том числе) — признаки ума и силы, позволяющие смеяться над собой. Когда Фаина Раневская смотрела на себя в зеркало и говорила: "Да... Красота — это страшная сила" (и все "умирали" от хохота) — это был пример преодоления комплекса, который другой человек не в силах преодолеть в себе. Это привело к тому, что людям, которые ее знали, она казалась прекрасной. Ни один человек так блистательно не выглядит в обществе, как тот, кто умеет смеяться над собой. Это один из мощных ораторских приемов.

Надо сказать, что умение смеяться над собой — это редкий дар (как и высокий уровень интеллекта), данный человеку от Бога. Но, к счастью, он развиваем. Более того, в некоторых странах педагогическая концепция предусматривает развитие в любом ребенке этого умения. Есть специальные способы воспитания способности над собой смеяться. Англичане обладают изысканным чувством юмора, но это чувство не генетическое, оно является следствием национальной системы воспитания детей. Они так остроумны потому, что в первую очередь умеют смеяться над собой. Вспомните английские анекдоты: это всегда осмеивание себя, но тонкое и изящное.

"Джентльмен сидит в тапочках у камина и пьет чай. Входит лакей и говорит: "Сэр, говорят, в городе наводнение, Темза вышла из берегов". Джентльмен отвечает: "Сейчас время пить чай, не мешайте мне ". Лакей уходит и возвращается через 5 минут: "Сэр, вы меня извините, пожалуйста, но говорят, что наводнение такое сильное, что уже достигло улицы, на которой мы живем". — "Я же вам сказал: я пью чай. Не беспокойте меня, пожалуйста". Проходит еще несколько минут, лакей опять входит и говорит: "Вы знаете, сэр, вода достигла подъезда нашего дома ". — "Послушайте, сколько можно меня утомлять? Я уже сказал, сейчас время пить чай". Проходит еще две минуты, лакей широко открывает дверь и торжественно докладывает: "Темза, сэр!" Это типичная английская шутка. В данном случае она "бьет" по национальной английской черте — педантичности. Но в этом нет грубости, нет пошлости, это совершенно нестандартно, и вы никогда не догадаетесь, какой будет концовка.

Можно предложить один из видов тренинга, который каждый способен себе позволить. Вы заходите в ванную комнату и запираетесь там. Вам нужно находиться в закрытом помещении, где есть большое зеркало и хорошее освещение. Вы подходите к зеркалу и начинаете каждодневное двадцатиминутное упражнение. Идет это упражнение от простого к сложному. Сначала вы смотрите на себя очень внимательно, пристально, оценочно и обязательно находите много такого, над чем точно можно посмеяться. А так как никаких свидетелей вашего смеха нет, то это смех от души, что и является началом возрождения. Вы идете от самого простого: смотрите, как вы "восхитительно" одеты — желтая рубашка, синие брюки, красный галстук, нечищенные ботинки и т.д. — "Боже мой!" А дальше начинается речь. Громкая. Вам нужен голос, поэтому следует быть в изоляции. "Только чучело может так одеться. Только человек, который не обладает никаким вкусом, может нацепить этот галстук на эту рубашку и ходить, как павлин... Я вообще не понимаю, как на меня еще смотрят люди!" — это речь длинная. В конечном итоге вам становится бесконечно смешно, глядя на "нечто" в зеркале, поскольку каждый человек достаточно критичен по отношению к себе. Итак, сначала вы осматриваете свою одежду — это наиболее простой способ. А потом, через некоторое время, вы начинаете осмеивать свою внешность. Надо встать перед зеркалом очень условно одетым и хорошо посмеяться над тем "совершенством", которое вы собою являете во всех отношениях. Это, правда, очень смешно. Поворачивайтесь несколько раз перед зеркалом, разглядывайте каждый прыщ на своем теле и смейтесь от души. Но так как вас никто не видит и никто не слышит, то вы единственный свидетель своего собственного позора. Это один из приемов, с помощью которых снимаются психологические комплексы, которые вы также можете в себе изжить. Кстати, когда вы смеетесь, вы не думаете, что вы смешны, — вам просто смешно. Все, что пришло через смех, превращается в радость — это очень важно понять. Когда вы наконец оценили меру своего физического "совершенства" и как следует над этим посмеялись, вы начинаете переходить к процедуре несколько более серьезной. Вы подходите к зеркалу и начинаете вспоминать все свои мелкие промахи за день, исключая, конечно, критические, серьезные ситуации, которые принесли боль, — они не осмеиваются никогда. Нет такого человека, который хоть раз за день не прошел через оплошности и промахи. Вы вспоминаете, как вы оплошали в разговоре с определенным человеком, опрокинули чашку со стола в силу собственной неуклюжести и т.д., и начинаете смеяться с полным ощущением, что вы смотрите на себя со стороны, что это уже не вы, а это медведь, который чашку опрокинул, в дверь не протиснулся (так "ловко" двигается, что не может стену от дверного проема отличить) или все абсолютно перезабыл, всюду опоздал, куда мог, или что-нибудь в этом духе. Вы все события дня, в которых проявили неловкость, начинаете осмеивать, причем словами. Это обязательно должна быть осмеивающая речь, причем не бичующая, не мучительная, а, например, такая: "Ну, что ж ты за растяпа! Никуда не успел! Пять дел наметил, сделал одно, шестое, и то неудачно. Ты посмотри на себя. Боже мой, и ты еще чего-то от себя хочешь?"

На следующем этапе вы обращаетесь к проблемам еще более значительным: начинаете осмеивать свои недостатки, например жадность (которой, вообще говоря, обладает довольно большое количество людей): "Ну, конечно, жмот ты несчастный, лишнюю купюру пожалел. Конечно, кто же с тобой в кино пойдет, когда ты смотришь: мороженое купить — не купить". Или лень свою: "Ну правильно, лежи на этой койке, так никогда с нее и не вставай. Всю жизнь пролежишь — толку никакого не будет". Или вы осмеиваете в себе "павлинье" поведение: "Ну, конечно, распустил перья перед всеми и ходит. Павлин он и есть павлин. Посмотри на эту одежду, посмотри на себя, посмотри на то, как ты себя вообще ведешь. Настоящий павлин".

Через некоторое время, входя в ванную, вы уже будете смеяться. Она станет вашим любимым местом, потому что вам всегда там весело. И потихоньку внутренняя привычка над собой подсмеиваться, сформированная каждодневным тренингом, позволит вам это делать в присутствии других людей.

Только овладев способностью смеяться над собой, можно переходить на уровень иронии по отношению к другим. Можно ли иметь нравственное право смеяться над другими, если человек еще не научился смеяться над собой? Это последовательное действие: сначала — над собой, потом — над другими, причем как в течение вашей жизни, так и в конкретном речевом эпизоде. Человек, обладающий настоящим чувством юмора, в 90% случаев смеется над собой, есть люди, умеющие иронизировать даже над собственной жизнью. И это смешит всех и никогда человека не унижает, потому что в этом нет элемента самобичевания, а есть одна из основных особенностей человеческого ума — понимание собственного несовершенства. Чем человек примитивнее, тем более высоко он себя ставит среди других людей; чем он умнее, тем он осторожнее в оценках себя, он просто понимает меру своего несовершенства, в частности интеллектуального, — это очевидно. И если он демонстрирует понимание своего несовершенства, он оказывается в выигрышном положении. Если же человек начинает в компании заниматься самобичеванием, то ничего, кроме характеристики "зануда", он не добьется. Никто не хочет выслушивать, как вы плохи, и снимать таким образом ваши комплексы. Только человек, который вас очень любит или очень к вам привязан, готов терпеть ваши самокопания. Но ничего подобного не стоит ждать от людей, менее близких вам. Их надо насмешить, но никоим образом не изображая из себя клоуна, это не значит, что надо кривляться, — это может быть одна реплика, но очень остроумная. Полная дама, входя в комнату, говорит: "Да, эта дверь что-то узковата мне в бедрах" — и этой фразой снимает у окружающих восприятие ее фигуры как некрасивой, поскольку ум сильнее красоты. Когда Ф.М. Достоевский писал: "Красота спасет мир", он имел в виду Софию, т.е. мудрость.

Если вы очень умны, вы можете убедить человека в том, что вы привлекательны, и иметь успех. А вот красивая, но глупая женщина ни в чем никого убедить не в состоянии, даже ее красота может быстро перестать восприниматься.

Замена на противоположное в иронии может быть любой. Отколе, умная, бредешь ты, голова! — здесь признак субъекта заменяется на противоположный. Мне эта дверь узка в бедрах — тут не дверь узка, а бедра широковаты, объект и субъект меняются местами. Ирония построена не только на переносе признака, но и на переносе субъекта и объекта.

Не бойтесь того, что, если вы начнете иронизировать над собой, другие подхватят. Если вы умеете это делать, у вас получится лучше, умнее и смешнее. А тот, кто подхватит, скорее всего, будет выглядеть хуже. Если вы задали верхнюю планку, зачем подхватывать? Это проблема интеллектуального приоритета. Человеческое общение — это спектакль, где у каждого свое амплуа. И все заключается в том, кто играет ведущую роль, а кто статист в этом спектакле, — это крайне важно. Если вы хотите быть лидером в жизни, вы должны играть заглавную партию, а не быть статистом. Посмейтесь над собой сами, а не ждите, когда это сделает кто-нибудь другой.

Еще раз повторим, что человек, который смеется над собой, показывает не то, что он сам себя не уважает, а то, что у него такая сила ума, что он способен постичь собственное несовершенство. Конечно, вас могут не понять — это вопрос выбора коммуникантов. Какие-то люди появляются в нашей жизни стихийно, скажем одноклассники, однокурсники, коллеги по работе. Если вам это человеческое пространство доставляет удовольствие, вам просто повезло, а если нет — то не повезло. Но это вне вашей воли. Однако умные люди стараются формировать человеческое пространство для себя сами. И очень важно, кого мы выбираем. Человек должен выбирать людей, которые или находятся на равных с ним, или превосходят его, иначе ему будет очень скучно. Придите в дом для умственно отсталых и станьте там лидером — это доставит вам удовольствие? Нет, никакого стимула к саморазвитию не будет. Когда вас не понимают, это означает, что вы не перед теми людьми выступаете, не тех людей выбрали, не там находитесь — это не ваше пространство для речевой коммуникации. Люди интуитивно, без всякого специального знания, выбирают себе тех, с кем им интересно, кого можно вызвать на психологическую, интеллектуальную дуэль. А иначе зачем? Даже в сфере интимных отношений (как это ни парадоксально) очень важным является психологическое соперничество. Кого любят долго? Того, кто в руки не дается. Это внутренний психологический стимул эмоционального постоянства. А кто в руки не дается? Тот, кто не глупее и не слабее вас.

Сделаем одно замечание. Есть очень неудачное и тяжелое амплуа, которое выбирают себе некоторые люди. Они — штатные весельчаки. В компании от них ждут, что они начнут всех веселить, рассказывать анекдоты и т.д. Надо сказать, что это очень неблагодарная позиция, и человек никогда не может удовлетворить такого рода запросам окружающих. Это не имеет ничего общего с самоиронией, поскольку иронизирующий человек произносит всего несколько слов тихим серьезным голосом, и все долго смеются, надеясь, что через какое-то время последует еще одна реплика.

Тот факт, что очень часто мы на интуитивном уровне запрещаем себе в определенной ситуации иронию по отношению к другому человеку, позволяя ее по отношению к себе, означает наличие внутреннего барьера, и этот барьер, как правило, — человечность. Осторожность тоже может быть барьером: вы по опыту знаете, что шутки часто плохо кончаются. Чем меньше вы будете смеяться над другими людьми, тем больше ваш коммуникативный уровень станет соответствовать общечеловеческой норме. Единственный путь приобщения к нормам человеческого общежития — постоянные усилия каждого человека победить в себе гордыню, что возможно сделать только индивидуально (мало кто может в этом помочь).

СодержаниеДальше
 
© uchebnik-online.com